Вплоть до XVIII века считалось, что все идеи рождаются где-то извне, а не в мозгах простых смертных. Древнегреческие и римские авторы приписывали их богам или древним мудрецам, которые были ближе к богам, чем они сами. В XVII веке французский поэт Никола Буало[89] продолжал настаивать на том, что только небеса могут быть источником поэзии:

В то время христианская церковь заявляла в рифмованном двустишии, что «знание есть дар Божий и поэтому не может быть продано» (Scientia donum dei est, Unde vendi non potest), основанном на строке Евангелия, которую взял на вооружение Мартин Лютер[92]: «Даром получили, даром давайте»[93].

Лозунг движения за свободное программное обеспечение «Информация хочет быть свободной»[94] не так современен, как могут подумать его сторонники. На самом деле, это отправная точка всей истории, которую нам предстоит рассказать.

Интеллектуальная собственность не могла бы возникнуть без коренного перелома в понимании первоначального источника всего творчества. В ходе него источник новых идей переместился из рук Бога в головы отдельных человеческих субъектов. В этой концепции не было ничего очевидного тогда, да и сейчас оно не остается без возражений: не все сегодня даже верят, что новые идеи в принципе существуют. Древнееврейское изречение «нет ничего нового под солнцем», переведенное святым Иеронимом[95] как sub sole nihil novum est[96], и сейчас порождает скептицизм насчет обоснованности собственности на идеи и выражения – это мы уже видели на примере эссе Джонатана Летема.

Однако в XVII и XVIII веках писателям, все более недовольным властью Короны, церкви и их приспешников в Stationers’ Company в мире идей, нужно было новое обоснование их претензий на интеллектуальную собственность. Метафоры вроде сравнения поэзии с дитем или разума с возделываемой землей были весьма ограничены, им нужна была совершенно новая концепция. Решение предложил не полемист и не философ, а старый поэт, проведший большую часть своей жизни в поиске покровительства у влиятельных вельмож, которые затем обанкротились. В почтенном возрасте 75 лет Эдуард Юнг[97] написал открытое письмо писателю Сэмюэлу Ричардсону[98], автору «Памелы» и «Клариссы», и предложил новую идею происхождения оригинальных произведений, а слово, которое он для этого использовал, было гений.

Он не дал формального определения понятию «оригинального сочинения», а лишь попросил своего адресата довольствоваться «тем, что все признают, что одни сочинения менее, а другие более оригинальны… [последние] расширяют владения Республики наук, присоединяя к ней новые области». Но при этом он дал новый ответ на вопрос, где и как возникают эти «более оригинальные» сочинения: «Можно сказать, что оригинал имеет растительную природу; он возникает спонтанно из жизненного корня гения; он растет, а не создается…»

Источник человеческого творчества, утверждал он, лежит не в чем-то внешнем по отношению к человеку, а в особой способности, которой обладают лишь некоторые люди. Гений – так он называл эту способность, а также людей, обладавших ею, – не был редким, но принадлежал исключительно индивидууму, так что все новые идеи порождались реальными людьми. Аргумент уподоблял этих особых людей богам древности, но это не главное. «Мысли Юнга об оригинальном сочинении» (Conjectures on Original Composition, 1759) разрушили устоявшиеся верования и дали новое понимание отношениям между старым и новым.

Слово, которое Юнг использовал для этой магической способности добавлять новый материал к мировому запасу идей и произведений, имеет любопытную историю. Оно похоже на заимствование из латыни, но в Древнем Риме слово genius относилось к богу определенного рода – тому, который был привязан к определенному месту, охраняя его от всех остальных. Юнг, понятно, вовсе не его имел в виду, хотя это значение genius все еще остается в выражении national genius в английском языке и во французском языке в Génie de la liberté, названии статуи на площади Бастилии. Использование Юнгом слова genius на самом деле происходит от совершенно другого латинского термина, ingenium, означающего врожденную способность говорить легко и умело, без которой оратору не обойтись. В итальянском языке ingenium превращается в ingenio (как мы видели в Венецианском статуте о патентах), которое указывает на природную силу ума, смекалку, проявляющуюся в практических или теоретических занятиях, – то, что в английском языке называлось native wit, а во французском esprit. Каким-то образом два латинских слова ingenium и genius слились, и во французском, и в английском, как и во многих других языках, слово genius теперь обозначает оба понятия[99].

Иронично, что Юнг не сам придумал идею гения. Он всего лишь удачно выразил и сделал популярнее мысль, которая уже была распространена. Немецкий поэт Гёте даже учился английскому языку по «Мыслям» Юнга. Он нашел в них изумительное описание того, во что он сам верил, а затем передал работу своему молодому коллеге Фридриху Шиллеру, который перевел ее на немецкий язык[100]. Именно на этом языке «Мысли» объясняли и способствовали великому расцвету литературы и искусства в континентальной Европе. Юнг настаивал на том, что гениальность не является чем-то особенно редким и свойственна не только образованной элите. «Было много гениев, которые не умели ни писать, ни читать», – писал он. Гении могли совершать ошибки и пренебрегать общественным чувством вкуса, но носителями новой магии их делало то, что они создавали оригинальные сочинения.

Во Франции та же идея нашла свое выражение в Encyclopédie[101], первой попытке собрать все мировое знание в алфавитном порядке. В статье о génie перечислены занятия, в которых можно найти «гениальных людей»: это не только искусства и науки, но также предпринимательство и государственное управление (как ни странно, математика не упоминается). Как и Эдуард Юнг, автор этой энциклопедической статьи не утверждает, что гении были мастерами своего дела. Они могли совершать ошибки и пренебрегать общественным вкусом, но где бы ни появлялись такие творцы, они меняли «природу вещей»: «Его характер распространяется на все, к чему он прикасается; и его разум, делая прыжок за пределы прошлого и настоящего, освещает будущее: он выходит за рамки своего времени, которое может лишь следовать по его стопам»[102].

Это очень похоже на объяснение более позднего тропа в романтизме – безденежный, еще не признанный гений, пишущий стихи при свечах, чтобы согреть умирающую возлюбленную (в конце концов, это главная тема «Богемы» Джакомо Пуччини[103]). Хотя сегодня может показаться, что учение об индивидуальной гениальности лежит в основе самой концепции интеллектуальной собственности, оно не предшествовало изобретению авторского права. Оно появилось лишь спустя более чем 70 лет.

Главная причина проблем – это решения, гласит закон Севарейда[104]. Ранняя история авторского права тому показательный пример.