Доброе море никогда не замерзает. Ветер ранней весны пляшет на водной поверхности, но музыки не слышно – кругом глубокая, торжественная тишина. Лодка приближается к крошечному острову, поросшему мхом и кипарисами. Скалы, высокие, как деревья, неприступными стенами оберегают внутренний покой. Этот остров – крепость, а Хаггеда не строит крепостей.

Лодка пристает к каменистому берегу. Полы белого одеяния темнеют от воды, когда царица Шакти перешагивает через борт. Она несет на руках завернутое в саван тело.

Умершую в родах женщину по традиции хоронят с воинскими почестями в месте по ее выбору. Хаггеда чтит традиции. Сего, любимая дочь царицы, назвала этот остров местом своего погребения. Другая дочь убирает весла: она будет ждать в лодке и слушать, как дышит море.

Обряд короткий. Хаггеда бережет время. Потому Шакти бывает трудно объяснить приближенным, отчего она не торопится с решениями. Только дочери всегда понимают ее: им ведомо, что такое терпение. Сего хоть и причитала: «Скажи, что за напасть? У меня рождаются одни только мальчики», – но смиренно ждала, когда подарит царице еще одну внучку.

Ее девочка родилась мертвой. Сего не стало через два дня. В трескучем костре из кипарисовых веток тлеет ясеневое копье, но запах горелой плоти дереву не перебить.

Кипарисы осуждающе качают верхушками: зачем ты, Шакти, прячешься в нашей тени? Она не говорит с ними, она вообще не любит говорить. Уходит в неприметный проем в скале, ставит в расщелину камня зажженный факел.

На постаменте – нерукотворном – небольшой сундук. Шакти сдувает пыль, поднимает крышку. Под белой парчой, той же самой, из которой сшиты пышные рукава царицы, лежит золотой обруч в виде сплетенных корней, и растут на нем три жадеитовых дерева: ольха, сосна и плакучая ива. Шакти берет его в руки, смотрит на свет, как играет кровавыми бликами круглый рубин под ивовым стволом.

Он все еще там, завернутый в красный лен младенец, плачет, а крона колдовского дерева тянет к нему тонкие ветви. Шакти, молодая и глупая, уходит, бежит прочь от нежеланного ребенка, не оборачивается на крики. Потом, спустя много лет, возвращается, слышит, как он зовет, но не находит, не видит алых пеленок под сенью плакучей ивы. Шакти слышит его и теперь, когда по утрам надевает амулет из корня этого дерева, потом встает с кровати, разминает отекшие ноги, выпрямляет спину – должно держать осанку – и заплетает в косы седеющие волосы.

Шакти кладет обруч на постамент, достает рубин из кармана на груди, задевает рукой амулеты – теперь их два уже с недавних пор. Царица собиралась сюда, на остров, когда ее любимая дочь родит и чуть-чуть оправится: нельзя оставлять семью в такое время. Сего об этом знала. Ее будет очень не хватать.

Царица примеряет рубин к пустому ободку в золотых корнях высокой сосны. Хорошо подходит. Нааса сказала бы, как пчеле цветок. Иголки теперь притихнут, затаятся, задумаются.

Шакти вспоминает день, когда гибель подруги обрела смысл: долгожданный день, но совсем не радостный.

Снег почти растаял, зима на излете, в Берстони новый владыка, царица смотрит свысока на первые его шаги. Она смотрит свысока и на глубокий шрам в проборе темных волос – Танаис вернулась, ее красавица-дочь.

Их шесть, девочек-наложниц, что расплели косы и обрели свободу. Прежде во всем единых, жизнь при царице со временем поделила их надвое. Три темноволосых красавицы обернулись ее тенями, ее телохранительницами, ее иш’тарзами. Три блондинки стали матерями ее внучкам и внукам – ее безвозвратно утерянным прошлым, ее ослепительно светлым будущим.

Танаис снимает с шеи шнурок с амулетом – один из корней, что еще даст побеги, – протягивает раскрытую ладонь. Запястье пахнет печеными яблоками; много лет назад юная танцовщица обвивает лентой морщинистую шею старика, и в горле у него застревает кусок десерта.

Шакти держит руки за спиной, спрашивает: «Остальные?»

Танаис отвечает: «Мертвы».

Что она может чувствовать? Скорбь опускает веки, сбивает дыхание; отец подносит факел к сложенному костру. Танаис глядит прямо, грудь вздымается ровно. Не скорбит. Это хорошо. У царицы есть поручение для любимой дочери.

Одна из внучек Шакти, не самая старшая, не самая младшая, уже ездит верхом и крепко держит копье. Растет замкнутой, говорит лишь по делу, смотрит на всех волчицей и улыбается, если видит котят. Она любит родителей, сестер и братьев, любит седовласую царицу-бабку, но посвящает не слова или взгляды, а маленькие поступки этой любви.

Царица не спешит объявлять во всеуслышание имя наследницы – пусть сначала обучит ее кое-чему Танаис, пусть подрастет, пусть окрепнет ее любовь, пусть совершит она первые большие поступки. Шакти немолода, но в их роду женщины живут подолгу. Она надеется, времени будет достаточно.

Царица уголком ткани стирает каплю грязи с ясеневой лисицы под жадеитовой сосной. Красивая корона. Шакти никогда ее не носить. Она не жалеет – ей неприятны венки и тяжелые обручи, под их весом как будто сгибается спина. Царица чувствует – как и многое в жизни, скорее чувствует, чем понимает, – что власть ее не в парче и золоте, а в страхе, преследующем, как хищник добычу, каждое решение: боясь совершить ошибку, Шакти почти всегда поступает верно. Это не радует, не успокаивает, только напоминает: ты сделала хорошо, и теперь всем, каждому, кого ты знаешь и любишь, станет немного лучше. Не забывай же, Шакти, царица хаггедская, что и ошибка твоя будет стоить дорого.

Не забывай, Шакти, отчего ты выбрала алые рубины.

Она поддевает пальцем второе дно сундука и вынимает оттуда маленькие инструменты. Нужно немного времени, чтобы закрепить камень в обруче.

Сколько времени нужно, чтобы вновь выросло дерево на пепелище? В корнях ольхи ободок пустой: Берстони предстоит еще войти в семью. Когда это случится, народ будет в безопасности.

Шакти смотрит на результат работы. Царица удовлетворена. Мысль об этой короне пришла к ней однажды за ужином с дочерьми. Ощущение необъяснимой тревоги, за которым сразу возникло воспоминание: она, прошедшая с честью все испытания, теперь новая молодая царица, становится на колени и сжимает в ладони комок земли, просит о силе и мудрости великую Мать матерей, просит укрепить разум ее, сердце и чрево. Шакти трижды касается тела и возвращает землю земле, на место. Почему трижды, почему так, почему именно в этом порядке?

Шакти слышала, что у берстонцев есть история о колдовском дереве. Хаггеда хранит историю. Она должна получить свое.

Белая парча, как снег спящую землю, накрывает незаконченную корону. Инструменты кротами прячутся под второе дно, золотой обруч ложится в сундук и засыпает во тьме, когда опускается крышка.

Где-то далеко, в такой же мрачной тишине, притаилась безымянная угроза – царица чувствует ее с того дня, как стала матерью шести дочерям. Опасность назревает, пульсирует, как нарыв, но у нее нет единого тела, нет головы, чтобы отрубить, нет сердца и чрева, чтобы пронзить стрелами и копьями. Хаггеда встречает врага лицом к лицу, но только не в этот раз.

Шакти берет в руки факел, разгоняет тени. Иголки никак не могут понять, что Берстонь – не цель, а средство ее достижения. Цель всегда одна – выжить и оставить потомство. Когда помнишь об этом, жизнь становится проще.

Шакти выходит на свет, гасит факел. Ветер усиливается, несет с собой запахи и звуки. Весна – доброе время, не хотелось бы умереть весной.

Царица спускается к кипарисам, не обращает внимания на их болтовню. Впереди, на земле, в тени стройного ствола – нерастаявший снег, последний вздох зимы. Шакти подходит ближе. Нет, это не снег, зрение подводит ее, это – живое существо. Она садится на корточки в нескольких шагах от него и присматривается: дрожит. Шакти осторожна, протягивает медленно руку, берет комочек мягкой шерсти в ладонь. Внучка, может быть, улыбнется: парчовый рукав царицы цепляет когтями маленький белый котенок.