Есть на свете люди, утверждающие, что им снятся особенные, странные сны – видения, которые потом сбываются наяву. Ортрун Фретка не из таких людей. Она всегда знала: если ей что-то приснилось, значит, уже сбылось.

И этой ночью она видела занесенный снегом курган Марко Ройды, могучего Крушителя Черепов.

Он получил почетное прозвище на войне – Ортрун помнила эту историю, как помнила и день, когда в Сааргет прибыл гонец с вестями о мире. Ей было тогда лет девять, она бежала во двор сломя голову, услышав о том, что кто-то приехал, думала, это вернулся отец. Но отец задержался, потому что участвовал в сейме берстонских господ.

Взрослые суеверно шептали: «Война наконец-то кончилась». Однако маму эта новость совсем не обрадовала: сжав письмо в кулаке, госпожа Мергардис жестом отослала гонца прочь и ушла. «Мир – это ведь хорошо?» – спросила Ортрун брата-близнеца, потому что он стоял ближе всех. Освальд высморкался в рукав и ответил: «Только когда ты выигрываешь».

Мама, которую очень красила поздняя беременность, сидела в спальне у камина, где сгорало ненавистное письмо, гладила живот и плакала. Когда подошла Ортрун, взяла дочь за руку и сказала: «Запомни, милая: пусть каждая слезинка твоя станет каплей крови твоего врага».

Тогда никто и подумать не мог, насколько пугающе точно исполнится это пожелание.

Спустя пару недель Ортрун, играя с братом в салки, споткнулась и разбила коленку. Стало так больно, что она заплакала, а Освальд испугался и сразу позвал маму. «Думает, я пожалуюсь и скажу, что это он меня толкнул», – решила Ортрун, но мама не беспокоилась об ушибленной коленке. Обнимая огромный живот, госпожа Мергардис села напротив дочери и вытерла платком ее слезы. На ткани проступили алые пятна.

«Мама, она теперь что, умрет?» – шепотом спросил Освальд. Госпожа Мергардис очень серьезно ответила: «Мы все однажды умрем, мой мальчик. А сейчас давай договоримся, что это, – она скомкала окровавленный платок, – будет нашей с вами тайной».

Много позже Ортрун осознала, что в стенах ее родного замка нет ни одного камня, который не знал бы какой-нибудь тайны. Разбитая коленка со временем зажила, госпожа Мергардис легко и быстро разрешилась от бремени, насовсем вернулся домой отец, и в Сааргете появился Марко.

Вслух они называли его другим именем. Не только седые волосы делали нового начальника стражи похожим на древнего старика – еще молчаливость и тяжелый, печальный взгляд. Ортрун поначалу побаивалась этого человека, старалась обходить стороной, чтобы не превратиться в ледышку от соприкосновения с его холодностью.

А однажды, когда Ортрун в шутку пряталась от брата в темном углу коридора, Марко шел мимо и почти незаметно ей подмигнул. Она даже забыла расстроиться от того, что убежище раскрыли, – так необъяснимо подействовала эта мелочь. Когда Освальд сказал, что начальник стражи станет учить его обращаться с оружием, Ортрун приосанилась и заявила: «Я тоже хочу».

Господин Артуш искренне не мог понять, как это ей взбрело в голову, а мама неожиданно горячо поддержала. Отец растерялся еще больше: «И зачем же, по-твоему, такие навыки юной госпоже?» Мама с улыбкой ответила: «Например, отбиваться от женихов. Они бывают докучливы. Правда, Артуш?» Отец рассмеялся: «Ну, я-то в конце концов своего добился. Значит, не докучливый, а настойчивый».

Вскоре он совсем перестал смеяться: болезнь, коварная и жестокая, меньше чем за год съела его изнутри. Мама утверждала, что господин Артуш привез эту заразу из Хаггеды, вот только кроме него никто не заболел. Младенец, названный в честь деда Модвином, даже не мог понять еще, кого хоронят, когда насыпали над телом отца курган.

У госпожи Мергардис от горя пропало молоко, и Марко привез откуда-то Ютту, молодую вдову-кормилицу, хотя таких распоряжений ему не давали – мама почти никогда не признавалась, что нуждается в помощи. И все же кормилицу приняли как должное: сааргетский управляющий вскоре взял Ютту в жены, госпожа Мергардис доверила ей многие хозяйственные вопросы, а Ортрун нашла добрую сестру, о которой всегда мечтала. Именно Ортрун и поблагодарила Марко за это самовольство, а он только кивнул и ответил: «Держи щит ровнее».

Она за много лет ни разу не видела его улыбки – только слышала, как по-особенному менялся голос, когда Марко гордился успехами подопечной. Госпожа Мергардис как-то сказала управляющему: «Он много сил вкладывает в Освальда, но я вижу, что Ортрун – его любимица». Она тогда впервые задумалась об этом и осознала, что мама права. Стало тепло и приятно, как никогда прежде, и Ортрун взялась за тренировки с таким воодушевлением, что однажды едва не сломала брату обе руки. Марко успокоил ее и потрепал по взлохмаченным волосам: «Побереги этот задор для докучливых женихов». Ортрун выпалила: «Мне не нужны женихи!» – но никто не понял тогда, что она имела в виду. Она и сама не до конца понимала – только время все расставило на места.

Когда прошла памятная трапеза по господину Артушу, в Сааргете наступили спокойные времена: виноград от года к году родился славным, подрастали дети, полнились сундуки. Ортрун, приучившейся прятать слезы от посторонних, почти вовсе не приходилось этого делать – не так уж часто возникали поводы поплакать. Беспокоило только, что никак не наступает пора ее женской зрелости.

Освальд все пытался выяснить, о чем таком шепчутся с госпожой лекари, но Ортрун отгоняла его, как муху – сомнениями и страхами она делилась только с мамой, Юттой и Марко. Иногда они собирались за столом всемером: госпожа Мергардис с детьми, управляющий с женой и начальник замковой стражи. Ребенок Ютты, которого она кормила вместе с Модвином, не дожил и до двух лет. «Теперь у меня большая семья, – с улыбкой говорила она, – я счастлива».

Как только пришло для этого время, Освальду подобрали невесту из хорошей семьи: приезжали даже представители, чтобы заключить брачный договор. Самой свадьбы предстояло еще дождаться – девочка оказалась чересчур юна, но все решили, что это к лучшему. Мама часто повторяла: «Когда мне исполнилось четырнадцать, я отказала первому жениху». Когда Ортрун исполнилось четырнадцать, она написала Марко письмо.

Длинное, на трех листах, исцарапанных пером с обеих сторон – писарь часто журил ее за слишком размашистый почерк. Пока начальник стражи сопровождал брата на первой большой охоте и комната его пустовала, Ортрун тихонько туда пробралась и оставила свернутое послание в сундуке с одеждой. Освальд приехал через несколько дней, довольный, с хорошей добычей. Ортрун решила, что это добрый знак. Ей ужасно хотелось подсмотреть, как Марко найдет письмо, через расшатанный камень в стене, но брат позвал поглядеть на разделку туши, и Ортрун согласилась, чтобы не вызывать подозрений.

На следующей тренировке она то и дело пропускала удары, потому что вглядывалась в лицо Марко, пытаясь понять, успел ли он прочесть послание. Ничего не вышло – он оставался непроницаем. Тем сильнее Ортрун заволновалась, когда после учебного боя Марко жестом подозвал ее к арсеналу, где никто не услышал бы, о чем они говорят. «Очень далеко отсюда, в другом старом замке, – осторожно начал Марко, глядя в сторону, – живет моя дочь, примерно твоя ровесница. Если бы она однажды пришла ко мне и рассказала о любви к человеку, который похож на меня, я бы обнял ее и ответил, что это пройдет».

Ортрун не расстроилась – убедила себя, что дело именно в возрасте. «Когда стану постарше, – думала она, – все обязательно будет хорошо». Ее не разуверила в этом даже нагрянувшая через пару лет новость о скором замужестве. Ортрун знала – ей нужно выйти за «кого-то из Корсахов», чтобы Освальда избрали владыкой, значит, она поедет с братом в Столицу, а Марко, самый надежный из стражей, будет их сопровождать. Мама не стала бы держать его при себе – за этим крылась история, которую могли рассказать только всеведущие сааргетские камни.

Почему-то Марко перестал с ними ужинать, даже иногда, а при встрече с госпожой Мергардис начал кланяться слишком низко. Мама, в свою очередь, постоянно поправляла юбки или манжеты платья, если с начальником стражи приходилось лично говорить о делах – отвлекалась на что угодно, лишь бы не глядеть ему в глаза. Ортрун так и не отважилась спросить, в чем проблема, но ее успокаивало, что этот разлад не повлиял на их отношения с Марко: она все так же часто с ним тренировалась, беседовала, делилась снами, порой жаловалась на Освальда.

Жаловаться было на что. Чем старше, тем несноснее становился ее близнец. Сперва ей казалось, что он ревнует к Модвину, однако потом стало ясно – пакости приносят Освальду удовольствие. Юного господина пытались вразумить охотой, книгами и даже коневодством, но он притворялся, что интересуется больше всего виноделием – как оказалось, чтобы вылакать все лучшие бочки. Ортрун раздражало, что при этом он умудрялся действительно превосходно разбираться в вине, и его то и дело звали на дегустации, а спустя время находили под лавкой и тащили под руки в кровать.

Когда госпожа Мергардис приказала на ночь обыскивать и запирать погреба, Освальд решил развратничать. За короткое время в округе не осталось девицы, которую не предупредил бы о господине Фретке бдительный отец, но Освальд таинственным образом находил места для развлечений и пропадал в них порой по целой неделе.

В последнюю из таких его отлучек Ортрун осторожно попросила Марко отправить кого-нибудь на поиски. «Он и раньше гулял подолгу, что особенного в этот раз? – нахмурился тот, но, заглянув ей в глаза, спросил обеспокоенно: – Тебе что-то приснилось?» Она поежилась: «Мне снился отец. Он ничего не сказал, только был весь в ушибах, как будто его избили». Марко кивнул: «Я поеду сам. Ты все делаешь правильно, – постарался он ее подбодрить. – Братьев надо беречь».

Госпожа Мергардис возмутилась его отъездом, ругала дочь: «Сколько раз я тебе говорила? Он начальник стражи, а не твой посыльный». Когда следующей ночью Ортрун снова приснился отец, тянущий к ней окровавленные руки без ногтей, она поняла, что случилась беда. Утром она увидела в своей кровати свернувшегося калачиком Модвина – раньше он никогда не приходил спать к сестре.

Освальд вернулся еще через два дня. Один. Когда его расспрашивали, отмахивался и говорил, что ничего не помнит. Ортрун знала, что он не врет. «Братьев надо беречь», – сказал Марко, человек, который стал ей ближе, чем брат. Его она не уберегла.

Люди, посланные его найти, привезли лишь слухи: седовласого мужчину видели пьяным в такой-то корчме, потом на ее задворках, потом он взял чужую лошадь и уехал на север. Госпожа Мергардис презрительно хмыкнула.

«Я не верю, мама, он так поступить не мог», – попыталась вступиться Ортрун. «Жаль тебя разочаровывать, – отворачиваясь, ответила госпожа Мергардис, – но он-то как раз очень даже мог».

Мать запретила Ортрун тратить время и силы на поиски. Она боялась увидеть Марко во сне, но он послал тревожный знак наяву – получив с заказанными для новых платьев тканями коротенькую записку, Ортрун сразу поняла, что это от него. В послании говорилось: «Полукровка жив. Предупреди госпожу, что замок покидать нельзя. Будь осторожна. Береги братьев».

Она немедленно пришла с этим к маме, но та лишь снисходительно улыбнулась: «Он никак не может быть жив, милая, мне принесли его голову». «Кто принес?» – спросила Ортрун, надеясь зацепиться хоть за что-нибудь. Госпожа Мергардис повела плечом: «Какая разница? Я совсем не горжусь этой историей, и она, ко всеобщей радости, в прошлом. Мне нужно собираться в дорогу, – ласково погладила она волосы дочери, – иначе твой жених скоро заложит даже портки». Мама покинула замок в сопровождении надежной охраны, но охрана ее не спасла.

Когда Ортрун отправила по следу уже третий поисковый отряд, наступила одна из самых страшных ночей в ее жизни. Мама пришла во сне и сказала: «Не ищи мое тело, им насытились уже дикие звери». Проснувшись, Ортрун обнаружила, что над ней склонились лекари, Ютта и бледный от испуга Модвин. Он впервые тогда увидел кровавые слезы сестры и тоже решил, что она умирает.

Сегодня настала вторая такая ночь. Ортрун чувствовала себя раскаленным металлом, по которому ударили кузнечным молотом. В мамином любимом сборнике затесалось стихотворение о том, что потери делают человека крепче. Ортрун крепкая. Марко всегда хвалил ее за то, как уверенно она держит удар.

Ортрун встала с постели, умыла лицо, вылила подкрашенную кровью воду в ночной горшок. Быстро расчесала гребнем обрезанные по плечи иссиня-черные волосы, оделась по-мужски, как для тренировки, и направилась в комнату Освальда. Ей хотелось на кого-нибудь злиться, а брат всегда мог любезно предоставить повод.

Господин Фретка по обыкновению спал одетый – что за ерунда, тратить время на шнурки и застежки, когда можно сделать лишний глоток вина? Освальда вообще ничто не могло привести в чувства, даже мама перестала справляться с ним в последние годы. Он почти не отреагировал, когда Ортрун сообщила о ее смерти, только буркнул: «Гребаная политика», – и откупорил бочку сильванера. Было слишком больно, чтобы найти в себе силы оплакивать еще и брата – только это, наверное, и остановило Ортрун от его убийства.

Она распахнула ставни в спальне Освальда и гневно спросила:

– Сколько сейчас твоей невесте?

– Тринадцать, – прохрипел он, поворачиваясь на бок. – Еще пара лет свободы.

– Еще пара лет свободы тебя убьет. Или я это сделаю, если не прекратишь таскать девок в замок.

Искренне возмущенный, Освальд даже смог приподняться на локтях.

– Ты ведь не позволяешь ночевать вне дома, так что мне теперь, сделаться евнухом?

– Если б можно было пришить все обратно после свадьбы, стоило бы, наверное, отрезать.

– Ты просто завидуешь, – пробормотал он и снова завалился спать.

Конечно, она завидовала. Ей хотелось любить и чувствовать себя любимой – не просто знать об этом, а ощущать телесно, дарить и получать тепло. Она вспомнила сегодняшний сон: могильный холод одинокого кургана, пронзительный волчий вой. Все прахом, все мечты и чаяния, а на месте их – безмолвная пустота.

В дверях комнаты брата Ортрун столкнулась с взъерошенным управляющим.

– Там какой-то батрак орет, что хочет увидеть господина. Со мной говорить наотрез отказался.

– Господин еще не опохмелился, – вздохнула Ортрун. – Пойдем, узнаем, что ему надо.

Батрака звали Карел, и он, убедившись, что перед ним госпожа, расстелился поклонами и затараторил:

– Мне в городе сказывали, мол, дочка моя с подругами сюда поехала, господина вашего… развлекать… да пропала. Красавица моя, Ганна, единственная доченька…

– Как она выглядит? – перебила Ортрун.

Батрак описал в точности ту плоскогрудую дрянь, что едва не зарезала Освальда прямо в постели – к счастью, навыки, которые привил им Марко, сработали даже в полубессознательном состоянии. Допросить девку не успели, но Ортрун догадывалась, откуда дует этот зловонный ветер. На тот момент госпожа Мергардис как раз должна была добраться до Столицы, а вестей от нее не приходило. Это все напоминало кошмарный сон, и только теперь стало совершенно ясно – страхи ожили и распахнули двери, не дожидаясь, когда их пригласят войти.

– Может, неправду мне в городе сказали, госпожа? Не могла моя Ганна академию бросить, мы же с матерью так…

Не дослушав, Ортрун отвернулась и вполголоса сказала управляющему:

– Покажи ему, где она закопана, дай денег и убери с глаз долой.

Кусачая зима заставляла кутаться в меха. Ортрун набросила на плечи соболя и поднялась по винтовой лестнице на вершину сааргетской башни – побыть в одиночестве и подумать. Ни то ни другое не вышло: мысли лезли в голову сплошь бесплодные, а вскоре на смотровой площадке появилась Ютта.

За годы жизни в замке она располнела, похорошела до невозможности – приятно стало смотреть на нее, особенно занятую делами, которых каждый день только прибавлялось, потому что муж-управляющий передоверил ей едва ли не половину обязанностей. Никто не говорил «управляющая», все звали Ютту по имени, но многие вопросы по хозяйству решала именно она – и все равно всегда находила время, чтобы побыть с Ортрун, выслушать и поддержать. Просить ее об этом не приходилось, она будто чувствовала, когда в ней нуждаются. «Как и теперь», – подумала Ортрун и обратилась к подруге:

– Скажи мне, – она попыталась придать голосу бодрости, – как исполнить мамину волю? «Владыка Фретка» теперь кажется какой-то издевкой.

Ютта, которая знала о происходящем за пределами замка не меньше, чем о том, что делалось внутри, поймала в соболином воротнике блоху.

– Главный казначей собирается в отставку после выборов, и его место займет Батенс. Казначейство ваше, моя госпожа.

Ортрун покачала головой.

– Это прекрасно, но мне нужна гвардия, а гвардия не пойдет за женщиной.

– Так создайте свою, – с улыбкой ответила Ютта, раздавив блоху пальцами.

– На это нужно время, – сказала Ортрун, и снова заболело сердце от мыслей о Марко.

Ютта вытерла ладонь о передник.

– Оно у вас есть. Пусть выбирают Тильбе, пусть себе правит. Вы молоды, вы можете подождать.

– Я и так жду уже слишком долго, – тихо ответила Ортрун, с горечью вспомнив, как маме пришлось пойти на обман и заверить Корсахов, что дочь ее уже расцвела и готова к родам, а лекари метались из стороны в сторону, но не могли прыгнуть выше головы.

Пришлось бы нарушить брачную клятву – все ради «владыки Фретки», странной и отныне единственной заветной мечты.

Ютта ласково погладила соболиный мех.

– Мы найдем выход, госпожа. Обязательно.

Ортрун положила ладони на холодные зубцы башни. Столько видевшие, столько знающие, камни предательски молчали, не хотели дать ей совет. Ее внимание привлекли две темных фигуры внизу: всадники приближались к замку, один из них ехал с мешком на голове. Ортрун нахмурилась.

– Кто это? Разве не все еще вернулись с поисков? Откуда пленник?

– Странно, – приглядевшись, протянула Ютта. – Это не наши лошади, госпожа. Я пойду разузнаю.

– Пойдем вместе. – Ортрун взяла ее под руку. – У меня в кои-то веки хорошее предчувствие.

На том же месте, где накануне прошла встреча с безутешным отцом, Ортрун ожидали два человека, и один из них с трудом стоял даже на коленях – его постоянно клонило вбок, лицо подергивалось в болезненных судорогах, взгляд не задерживался ни на чем. Второй, тот, что привез пленника с мешком на голове, высокий и сильный, много времени провел в дороге, но, завидев Ортрун, торжествующе и совсем не устало улыбнулся. Дернув пленника за стянутый серебристой бусиной кончик бороды, высокий человек усмехнулся и исполнил красивый поклон. Ортрун вопросительно подняла брови. Незнакомец, размахивая руками, заговорил:

– Позвольте, госпожа, представить: сааргетский ублюдок собственной персоной. Ваш, насколько я понимаю, дядька.

У нее перехватило дыхание. Проклятый, ненавистный полукровка, столько крови попортивший ее семье, повинный – она это знала точно – в гибели мамы и в том, что случилось с Марко, в крахе всех ее надежд. Он здесь, перед ней, как дикий кабан на вертеле, и Ортрун может избавиться от него навсегда. Она зажмурилась, открыла глаза – наяву. Прочистила горло, спросила:

– Что с ним? Почему он в таком состоянии?

– Я не колдун, но у меня тоже есть фокусы. Скоро придет в себя. Просто надоела его болтовня.

– Кто ты такой?

Он оглядел ее с ног до головы и облизнул губы.

– Гетман Збинек Гоздава.

– Гетман? – Она криво улыбнулась. – Где же твои отряды, гетман?

– А спроси его. – Збинек Гоздава пнул пленника. – Пусть расскажет. Это очень грустная история.

– Я не стану его ни о чем спрашивать, это сделает мастер заплечных дел. Слышишь меня, ублюдок? – Ортрун склонилась, чтобы взглянуть ему в лицо. – Помнишь, как темно и сыро в наших подвалах? Мне говорили, тебе нравилось уединяться там с любовницей, – сказала она, не без удовольствия отметив, как блеснули гневом зеленые глаза: полукровка понимал все ее слова. Ортрун выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз. – Дальше будет вот как. Если сдашь до заката всех своих шпионов, я сожгу на костре твое мертвое тело. Начнешь юлить – сгоришь живьем.

Ублюдка утащили прочь, в подземелья замка, а Ортрун осталась с гетманом наедине. Оглядев его так же, как он ее, с ног до головы, она спросила нарочито надменно:

– Что ты хочешь в награду?

– Я люблю рубины, – хищно улыбнулся он, ожидавший этого вопроса. – Большие такие, с крысиную голову.

Ортрун это повеселило. Погладив лежащий на плечах соболиный мех, она сделала вид, что задумалась, а потом кивнула.

– У меня есть то и другое в отдельности: рубины и крысиные головы. Поглядим, что получится, если их соединить.