В день, когда сгорела усадьба Ольшанских, ветром сгибало пополам деревья. Огромное поле, посреди которого раньше высилась крона колдовской ольхи, продувалось во все стороны между лесом и осиновой рощей. Сегодня все совсем не так: Гашек не ощущал ни порыва, ни даже легкого дуновения. На западе показались три темных точки: возвращались разведчики.

– Идут! – прокричал издалека Соловей.

«Даже индюком орать умеет, не отличишь, – говорили про него в отряде, – и стреляет, собака, отлично». Гашек не вполне понимал, зависть это или восхищение, но на всякий случай держал дистанцию. Он запомнил, может, с десяток имен рядовых и хорунжих, и все эти люди в числе других строились теперь в шеренги: каждый при хорошем оружии, на верном боевом коне. «Столица нас не забудет, – предвкушал Гоздава, почему-то приговаривая: – Снега бы только нападало поменьше».

Линия горизонта, как гусиное перо, которым Гашек так и не научился пользоваться, постепенно заполнилась чернилами. Две армии остановились друг напротив друга. Людей у Тильбе приблизительно вдвое больше – если не знать, что еще шесть полных хоругвей гетмана притаились в лесу. «Успеем показаться во всей красе, – объяснял Бруно. – Сейчас нам нужно будет договориться, так что постараемся их не смущать».

Здесь, на поле, остались со своими воинами Кулхавый и троица братьев Чубов, которых дожидались в Рольне. Старший, когда ему представили Гашека, высоко поднял палец, мол, стой на месте, ушел и вернулся с тяжелым шлемом, похожим по форме на куриное яйцо. «Надень и не снимай, – настойчиво велел Чуб. – Вижу, он тебе очень нужен». Гашек не разобрался, как к этому относиться, но подарок принял.

На той стороне плясали на шлемах и латах солнечные блики. В первых рядах воинов Тильбе оказалось немало верховых: среди них, наверное, сам господин Отто и…

– Там, на вороной лошади! – Куница ткнул пальцем. – Это ведь она, да? Это Итка?

– Может быть, – процедил Бруно и коротко кивнул гетману. Развернул коня. – Гашек, поедешь с нами.

Куница тоже подался вперед. Саттар перехватил поводья его лошади.

– Куда собрался? Не хер тебе там делать.

Они начали спорить, но Гашек уже пустил кобылу рысью вслед за Гоздавой и Бруно и не мог расслышать отдельных слов.

Преодолев с половину разделяющего армии расстояния, главарь сделал знак остановиться – может, потому что встречаться посередине справедливее всего. Теперь Гашек убедился наверняка: в первых рядах среди людей Тильбе сидела верхом на Вечернице Итка – живая и, кажется, здоровая, в бурой стеганке с воротником. Куда же делся, в конце концов, тот черный кафтан? «В моей стране черный – самый красивый цвет, – сказала как-то раз Танаис, – черный, как плодородная земля».

В прошлый раз они с Иткой бывали в этом месте в самый жаркий день лета, а теперь все вокруг завалило снегом.

– Что ты ей скажешь? – обратился Гашек к главарю, надеясь, наверное, воспользоваться ответом как подсказкой.

– Я буду говорить не с ней. – Бруно задумчиво оттянул кончик бороды. – А ты лучше не вмешивайся, пока не спросят.

Навстречу тоже выехали три всадника: Итка, рядом с ней – закованный в латы широкоплечий юноша на породистом скакуне, а еще мелкий мужичонка, который на поверку оказался седовласой женщиной.

– Господин Отто Тильбе, я полагаю. – Бруно склонил голову, когда они приблизились. – И его почтенная матушка.

Старуха, едва удостоив их взглядом, фыркнула:

– А вы – банда ублюдков.

– Только эти двое, – загоготал Гоздава. – Я вообще-то младший сын.

– Уйдите с дороги, – спокойно произнес господин Отто. – Я не хочу крови.

«Я тоже, – подумал Гашек, видя, как эта же мысль отражается в глазах Итки. – Ее и так слишком много». Как вышло, что столько пролилось на тот проклятый кафтан? Гашек не мог понять, была ли Итка ранена: в седле держалась вроде бы уверенно. Вечерница тоже выглядела неплохо, и он с горечью вспомнил убитых буланых коней.

– И в мыслях не было преграждать вам путь к победе, господин, – заверил Бруно. – Наоборот, я хотел бы лично убедиться, что вы доберетесь в Столицу целым и невредимым.

Тильбе бросил взгляд через плечо.

– Я уже позаботился о своей безопасности.

– Весьма мудро с вашей стороны, но всякое может случиться, правда?

Итка отвела глаза. Едва Гашек собрался с духом, чтобы к ней обратиться, над головой что-то длинно-тягуче заскрипело, как несмазанная петля. Прежде чем он понял, что кричала хищная птица, в уши ударил ор Гоздавы:

– Сука!

Гашек моргнул. Госпожа Тильбе опасно отклонилась назад, начала падать из седла, но сын вовремя ее подхватил. Конь гетмана завертелся на месте, перебирая копытами. «Что произошло?» – не понимал Гашек, пока не заметил, что из живота старухи торчит кончик арбалетного болта.

Итка пригнулась, взяла поводья из рук Нишки, стрелой полетела назад, Отто – следом. Страшно бранясь, Гоздава кое-как усмирил коня, и они вместе с Бруно и Гашеком спешно вернулись к отряду.

– Какая мразь стреляла?! – еще на ходу рявкнул гетман, бешеными глазами всматриваясь в ряды всадников.

– Брось. Труби атаку, – отрезал Бруно. – Гашек, останешься в тылу.

Он не успел осознать даже значение этих слов. Гоздава харкнул на землю, схватил висящий на поясе рог, едва не порвав ремень, и затрубил длинный одиночный сигнал. Пока не стих еще утробный звук, Бруно обратился к ханзе:

– Тарза ашен цер, – негромко сказал он на чужом языке, – иш нафса.

Значение некоторых из этих слов Гашек, к несчастью, знал – хватило того, что он успел нахвататься от хаггедцев. Изменившееся лицо Куницы подтвердило его предположение: так звучал приказ об убийстве.

– Я не… – начал Гашек и захлебнулся воздухом, когда лошадь под седлом вдруг взбрыкнула и заржала, как если бы ее укусила змея.

Бруно уже повернулся спиной, но последний взгляд его, как вспышка молнии, словно прожег в мыслях огромную дыру.

Пока отряд выстраивался в линию, Гашек все не мог совладать с кобылой, а как только люди гетмана пошли в атаку, он и вовсе выпал из седла. «Кто это сделал? Кто выстрелил в Нишку Тильбе?» – лихорадочно думал он, стиснув зубы от боли в раненом бедре, на которое так некстати приземлился.

А Нишка Тильбе уже умерла.

Итка поняла это еще до того, как труп осторожно, словно опасаясь причинить боль, стащили с лошади, а Отто принялся отчаянно искать признаки дыхания.

– Что с этим делать? – спрашивал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Что делать с болтом?

– Отто. – Кашпар сжал его плечо. – Здесь уже ничего не сделаешь.

Запыхавшийся лекарь, которого выдернули из повозки и привели сюда, только развел руками и грустно покачал головой: как же так, как же так. Отто вдруг посмотрел в сторону неприятельского отряда и нахмурился, как будто в голову ему пришла догадка. Итка тоже взглянула туда, увидела, как неистовствует чья-то – не Гашека ли? – лошадь.

И догадалась.

– Слезайте с коней! – закричала она верховым. – Слезайте все! Сейчас же!

Воины глядели на нее так, будто она требовала невозможного – их округлившиеся глаза блестели, как макушки шлемов на солнце. Скажи то же самое госпожа Нишка, они бы точно ее послушали, но госпожа Нишка уже не могла ничего сказать.

Ее сын так и сидел, склонившись над телом, вглядываясь в бледнеющее лицо. Итка тихо позвала Отто по имени; он услышал ее с опозданием, как будто донеслось только эхо. Она коснулась рукой места, где под одеждой лежал на груди амулет, который не отвечал на сбивчивые, как дыхание на бегу, отчаянные призывы.

Отто понял, что Итка имеет в виду, поднялся на ноги, расправил плечи. Солнце спряталось за облаками. На той стороне поля готовилась к атаке конница Бруно.

– Всем спешиться! – приказал господин Тильбе, и его приказ немедленно выполнили. – Лошадей к повозкам! Ты, – он одной рукой схватил Кашпара за грудки, – туда же. Построй своих людей в кольцо, защищай женщин. Иди! – Корсах отшатнулся, растерянный, но перечить не стал. Отто недолго проводил его взглядом и зычно скомандовал: – Стрелки, слушай меня!..

Тело госпожи Нишки быстро унесли прочь. Итка оказалась среди лучников, выстроившихся за пешими воинами. Первыми должны стрелять арбалетчики, потом – все вместе, по готовности, вывести из боя как можно больше всадников. Одна из вражеских лошадей умчалась в поле без седока, а остальные, попирая копытами мерзлую землю, взяли лихой галоп.

Отто дал отмашку.

Лучники успели сделать по несколько прицельных выстрелов. Итка метила в Бруно, но не попала: вместе с другим командиром, имени которого она не знала, он постепенно замедлился и оказался за спинами своих людей. С десяток лошадей погибли или остались без всадников, однако это почти ничего не изменило: врагов много, они приближались, шли высокой темной волной из металла и плоти, готовые смести и перемолоть скалы. Ряды воинов Тильбе зашевелились, как деревья на сильном ветру. Стоящий по правую руку от Итки лучник не выдержал первым. Люди дрогнули, кто-то побежал назад, к повозкам, многие бросились врассыпную. Оставшиеся приняли удар на себя.

По ушам резанул такой шум, будто все они с разбегу прыгнули в бурную реку. Чей-то конь едва не затоптал Итку, но за миг до столкновения вдруг взял левее и промчался мимо. Прорезав строй, как грабли вспаханную землю, всадники разбились на два потока и обогнули кольцо обороны Корсахов.

Итка выстрелила кому-то из врагов в спину, потом снова повернулась на крики: среди тех немногих, кто упал с лошади и смог подняться, без оглядки рвался в бой Куница.

Отто сперва пытался давать команды, которые больше никто не слышал, а потом схлестнулся с одним из наемников. «Чтобы стать охотницей, побудь добычей», – так, кажется, говорила мудрая Танаис. «Только не сейчас», – подумала Итка. Сейчас нужно просто выжить.

И так рассуждали все: чернобородый воин, с отборной бранью перезаряжающий арбалет; чудом выживший батрак с копьем, для которого этот бой стал первым и все еще мог оказаться последним; Отто, благородный господин Тильбе, всю жизнь обучавшийся искусству фехтования и теперь забивший человека насмерть грубыми, совершенно безыскусными ударами латной перчатки. Люди Кашпара готовились отражать следующую атаку наемников, снова возглавляемых двумя командирами, но Итка полагала, что напрасно: у Бруно вполне определенная цель, и он не станет зря тратить на них время. Отто пришел к такому же выводу. На этот раз он отдал приказ таким голосом, что ему повиновались, даже не расслышав в точности слов – нечто за гранью разума подсказывало телу, как вести себя, чтобы избежать гибели.

Люди сплотились, ощетинились копьями и щитами. Вражеские всадники перегруппировались, галопом пошли в новое наступление. Итка удачным выстрелом убила под вожаком ханзы коня и понадеялась, что ублюдок свернет себе шею. Удостовериться не успела: расколовшись надвое, строй наемничьей конницы ударил людям Тильбе в лоб, и что-то мощным толчком отбросило Итку назад.

Она перекатилась вбок, чтобы не попасть под копыта, вскочила рывком, попыталась найти глазами Отто и не смогла. Вместо него она снова увидела Куницу – беспощадного, остервенелого, с ног до головы в крови. Он убивал так же ловко, как жонглировал факелами. На пути Куницы встал чернобородый арбалетчик, который умудрился потерять арбалет. «Дурак, – подумала Итка, – это твоя погибель». Она услышала голос Отто, не далеко, не близко – он звал кого-то из своих воинов. Врагов как будто бы стало больше, как и напуганных, бесхозных коней.

Итка потянулась к колчану на поясе и выругалась: стрелы закончились. Куница зарубил арбалетчика и, взглянув прямо на нее, поудобнее перехватил топоры. Между ними осталось с дюжину шагов и несколько трупов. В груди полыхал неожиданно стиснувший сердце ужас. Итка могла бы, наверное, окликнуть Отто, да только какой смысл – она хорошо знала, что Куница окажется быстрее. Десяток шагов, семь, пять, почти вплотную.

– Стой! – крикнула Итка, оглохшая от шума крови в ушах.

Может, на самом деле она это прошептала, и Куница ее не услышал – или не хотел слышать. Он отчаянно рванулся вперед и напоролся на лезвие кинжала.

Итка разжала пальцы. Клинок вошел в грудь по самую рукоять. Куница открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но из горла вырвался глухой, рычащий хрип.

Юноша покачнулся, выронил оружие, упал на одно колено. Итка опустилась следом, не понимая, как это могло произойти – она даже не помнила, когда достала кинжал из ножен. Страх исчез, словно вовсе ей только почудился. Глядя сквозь нее, Куница пытался сделать вдох и не мог, судорожно протянул руку, навалился Итке на плечо. Она почувствовала, как сохнет попавшая на ухо капля крови. Куницу повело в сторону. Падая, он ухватился за одежду Итки и сорвал верхние застежки, задев пальцами шерстяной шнурок амулета.

Она не увидела его смерти – она вообще ничего не видела сквозь плотную пелену перед глазами. Расплывались кляксами на листе из грязного снега быстрые тени – наверное, люди. Казалось, будто кто-то ласковым движением прикрыл ладонями уши Итки, чтобы она не слышала их воплей – или все потому, что она распустила густые волосы?

Вместо криков в голове зазвучали сперва слабые, далекие голоса, но Итка не могла разобрать слов их печальной песни. Потом поняла: эти слова – на чужом языке. Так звучала она, та самая вдовья колыбельная, и среди тысяч голосов – голос женщины, что качала на руках младенца, которого Итка боялась разбудить.

«О чем же все-таки эта песня?» – обратилась она к вдове. «О кошке, в ночи зовущей своих котят, – сказала женщина, и вторили ей десятки, сотни других. – Все они откликаются, кроме рыжего, родившегося самым первым». Итка спросила: «Что с ним случилось?» – и прищурилась от отраженного снегом яркого света. «Он умер, – ответила она, Сестра сестер, Мать матерей. – В конце концов все они умирают».

Итка посмотрела на небо. Солнце, первое дитя земли, расправило пламенные крылья.

Гашек запыхался.

Ему раньше не приходилось бегать в кольчуге, даже недлинной, и лучше бы никогда не пришлось. Он проделал только треть пути, когда понял, что дальше – либо падать, либо переводить дух. Хотя бы шлем не сползал на глаза, как тот, в котором Гашек тренировался. Иногда он на это жаловался, а главарь с усмешкой отвечал: «Приспосабливайся. Настоящий бой – это в принципе крайне неудобно».

И все-таки шлем почему-то ужасно сдавливал голову, почти как жгут, которым так умело орудовал Куница. Гашек снял с себя эту стальную скорлупу, отбросил в снег, стянул перчатку и залез рукой в подшлемник: волосы взмокли, словно только что из бани. Холодный воздух больно саднил горло, а туда, к Итке, в самую гущу сражения, еще бежать и бежать. Гашек уже приготовился к новому рывку, как сердце вдруг сжалось и ухнуло в пятки: раскатистым эхом прокатились над полем боя два длинных сигнала рога.

Гул спугнул птиц по всей округе: небо обуглилось и почернело. Два длинных сигнала – значит, засадные хоругви пойдут в атаку, а он, Гашек, об этом не предупредил.

Он не хотел крови, Итка не хотела, даже Бруно собирался решить дело миром – разве что гетману все это оказалось в радость, потому что он жил войной, которая давно кончилась. Если война в самом деле такая, Гашек мог бы сказать, что ненавидит ее.

Земля вздрогнула от топота десятков подкованных копыт. Засада, как гигантская змея, выползала из леса, раскрыв ядовитую пасть.

Гашек стоял прямо у них на пути. Пнул шлем в сторону всадников: пусть хоть одна лошадь, если наступит, сломает гребаную ногу. Достал меч. Приготовился. Шлем подмигнул ему солнечным бликом, Гашек вслух послал его подальше.

Наемники мчались во весь опор. Кто-то с поля боя прокричал им приветствие. «Почему не разворачивают строй?» – успел подумать Гашек, прежде чем заметил сопровождающую кавалькаду бледную тень, которая, выждав момент, прыгнула, вцепилась в коня на полном скаку и сомкнула челюсти на бедре седока.

Солнце опять ушло за облака, и вдруг поднялся такой оглушительный визг, что пришлось закрыть руками уши. Другая наемничья лошадь споткнулась на ровном месте – и шлем оказался совсем ни при чем.

Гашек посмотрел наверх, туда, откуда раздался шум. Солнце скрылось не за облаками, а за клокочущей тучей птиц – и вся эта туча обрушилась черным градом на головы воинов гетмана.

Первые ряды попытались замедлиться, сменить направление, но на них тут же наскочили задние, и одичавшие от ужаса кони без разбору топтали друг друга и падающих людей. Юркая бледная тень оказалась рысью. Гашек услышал ее рычание, затем – другое, ниже и громче, опасно похожее на медвежье, а где-то в этой каше из звуков различался отрывистый лай. Снег напитался кровью. Ветер молчал, но лес ходил ходуном: между ветвей и стволов мелькали его бесчисленные обитатели. Крики, вой и стрекот слились во всеобщий гвалт.

Один из хорунжих, подволакивая ногу, вырвался из окружения и попытался спастись бегством, но его догнал клыкастый секач. Птицы единым порывом взмыли в небо, закружили смертельной воронкой над грудой тел, многие из которых еще шевелились. В тени, на вершине этого кровавого холма, заблестели желтые глаза. Целая стая, больше дюжины молодых волков, а среди них – маленькая лисица.

Они все обратили к Гашеку перепачканные морды, и он вцепился, как утопающий, в рукоять меча. «В пять-шесть прыжков добегут, – прикинул он. – Вот и все». Гашек помнил, как это бывает, когда человека рвут на части волки – страшный конец, но он, может, и заслужил как раз такую смерть.

Лисица тявкнула, прыгнула вниз, перебирая черными лапами, и пролетела огненным всполохом мимо. Сразу за ней, не обратив на Гашека никакого внимания, промчалась стая. Он развернулся и почувствовал, как накрывает сзади неосязаемая волна тепла и силы. Рога, клыки и клювы, копыта, когти, крылья. Он не один, они – за его спиной.

Гашек поднял меч и сделал шаг вперед, другой, третий. Вслед ему доносились стоны и проклятия умирающих.

Итка слышала их – всех, каждого. Она ощущала мерное дыхание сонной почвы, где до поры затаились тысячи тысяч странных, слепых существ. Белый саван земли Итка расшила алыми узорами, и ей не понадобились для этого иглы.

Все голоса, звериные и человеческие, пели для нее колыбельный напев, и только один, исходящий из самого сердца, говорил странные, рассыпающиеся искрами слова: «Ты победила, Итка Ройда, дочь Марко и Ветты. Эта победа – твое дитя». Она спрашивала: «Отчего мне тогда так горько?» – и ей отвечали: «Матерям часто бывает горько смотреть на своих детей». Итка вдыхала запах мороза и крови. Тогда зачем все это? Зачем приводить кого-то в такую жизнь?

Ответом стали воспоминания.

Ведро тяжелое, вода плещется через край, но Итка бежит по лестнице, не обращая на это внимания, главное – успеть донести достаточно. Саттар уже зовет, перемежая брань со старческим брюзжанием: «Вот же угораздило поймать стрелу». Итка ставит ведро на пол, колени подкашиваются, ее тошнит – перед глазами еще мельтешит окровавленное платье Зофки, а тут Куница, раненый, бледный, и она очень боится, что он умрет. «Тебя не хватало, – бурчит хаггедец, выжимая тряпку, – иди воздухом подыши». Итка не уходит. Внимательно следит за каждым его действием, как будто от этого что-нибудь зависит. Куница дышит рвано и почти незаметно, веки подрагивают, словно он видит сон. «Да не трясись ты, – говорит Саттар, – переживет».

Обработав рану, хаггедец уходит, пошипев напоследок на родном языке. Итка остается. Ей кажется, это правильно. Почему-то ужасно зудит под ключицами. Она садится рядом с Куницей, прислонившись спиной к стене, упирается взглядом в печку, вспоминает, как он говорил: «Тут бывает прохладно». Итка зевает, думая, что сейчас посидит немного и сходит за дровами, но незаметно проваливается в сон. Когда просыпается, в комнате тепло – кто-то занялся печкой вместо нее. Куница? Итка поворачивает голову: очнулся. Придвигается ближе.

Он морщится, смотрит блестящими глазами. «Ты собиралась меня убить?» Итка мотает головой. «Нет, я только хотела вытащить стрелу». Он улыбается немного криво. «Я так и сказал. – Прочищает горло. – Ладно, не страшно. Было бы славно увидеть перед смертью такое красивое лицо». Итка улыбается тоже, но нос пощипывает от непрошеных слез. Куница протягивает ей здоровую руку: все будет хорошо. Хочется верить, что он прав, и Итка – совсем ненадолго – верит.

Воспоминание растворилось, утекло по щекам солеными слезами. «Не плачь, дочка, – сказал ей искристый голос. – Встань. Обернись».

Она встала на ноги и обернулась. Над полем прозвучало три коротких сигнала боевого рога.

Гашек повернул голову на звук – сидящий верхом на чужой кобыле гетман, протрубив отступление, снял меч с пояса переброшенного через луку седла человека и ударил лошадь пятками. В бороде у раненого – наверное, он ранен – блеснула серебристая бусина.

Гашек не успел даже подумать о том, чтобы их догнать: вдалеке, в окружении стаи волков и нескольких воинов Тильбе, поднялась и расправила плечи Итка; ее длинные распущенные волосы отливали медью на морозном солнце.

Он безотчетно подался вперед, к ней – и вдруг застыл на месте, боясь моргнуть. Итка обернулась и взглянула прямо туда, где Саттар, одной рукой срывая с себя наплечник, второй принимал у Танаис секиру. Между Иткой и хаггедцами оказалось совсем небольшое расстояние, гораздо меньше, чем нужно преодолеть Гашеку. Бежать к ней? Им наперерез? И с чего бы Саттару снимать наплечник? Растревоженный улей мыслей в голове утих, когда грозно рявкнула на громилу маленькая лисица, бросаясь в заведомо проигранный бой. Вдогонку рванула вся волчья стая. Гашек решил: вперед, а там будь что будет. Но навстречу ему, безрассудно-воодушевленный, несся с копьем наперевес батрак.

– Я тебе не враг! – вскинул руку Гашек, но тот человек не остановился. Он не слишком умело обращался с оружием и во время атаки конницы, верно, чересчур испугался, чтобы просто сбежать. Гашек увернулся от копья и ударил батрака гардой по голове. Тот распрямился и рухнул на спину, как срубленное дерево. Вдалеке жалобно заскулил волк. Врезав батраку еще раз, Гашек прокричал ему прямо в лицо: – Лежи и не двигайся, чтоб тебя! Понял?!

Тот кивнул, Гашек зачем-то кивнул в ответ и поднял глаза: громила, расправившись со стаей, крушил секирой один за другим шлемы и щиты, а Танаис шла по его следам. Гашек осознал, что ему не успеть. «Почему Итка не стреляет? – пронеслось в голове, и следом: – Я могу стрелять». Плевать, что в меткости до Соловья ему далеко, теперь нет времени сомневаться.

Среди лежащих на земле трупов по характерной детали доспеха оказалось нетрудно узнать Кулхавого – по лицу, почти полностью содранному острыми когтями, узнать его уже никто не смог бы. Лук остался при нем, и Гашек, перевернув тело хорунжего, достал из-под него полупустой колчан. «У Кулхавого тырить – себе дороже», – сказал однажды кто-то из наемников. Знали бы они тогда, что их ждет.

Спасающихся бегством людей Гоздавы нагоняли колдовские звери: наверное, нужно родиться везучим господским ублюдком, чтобы в такой передряге выжить. Вытерев испарину со лба, Гашек положил стрелу на тетиву.

Он сделал несколько шагов вперед, но стрела все равно не долетела до цели. Гашек набрал в грудь воздуха. В нос ударил запах мокрой шерсти, послышался хруст, а потом рядом выросла огромная живая гора. Даже не поведя ухом в сторону Гашека, медведь облизнул окровавленную морду и зарычал. Руки задрожали, но стрела хотя бы не соскакивала с тетивы.

Саттар сметал со своего пути людей, как серп срезает колосья. Земля всходила буграми там, куда он ступал, но хаггедец твердо стоял на ногах. Танаис добивала выживших. Вторым выстрелом вместо громилы Гашек едва не задел ее – промахнулся. Хаггедка взглянула на него и печально улыбнулась. «Ч-ху, ошибки», – сказала она, когда он учился стрелять. Он вспомнил: надо легче отпускать тетиву.

Гашек натянул лук снова. Медведь сорвался с места. Итка сделала несколько шагов назад, когда погиб последний из ее защитников. Гашек выстрелил. Стрела попала Саттару в бедро. Громила оступился, рявкнул от боли, замахнулся и ударил Итку секирой в живот.

Крик застрял у Гашека в горле. Хаггедец отшатнулся, перехватил рукоять оружия, но от медведя оно не спасло. Месиво из истошных грудных звуков, звериных и человеческих, закладывало уши, как остывший воск. Гашек побежал. Словно через туманную завесу он видел, как Итка падает на спину, как склоняется над ней, протягивая к шее окровавленную ладонь, Танаис. Потом хаггедка исчезла, растворилась в тумане, а Гашек поскользнулся на мокром снегу. Последние шаги прополз на коленях, отбросил в сторону расколотый пополам щит, обнял Итку за плечи. Она вздрагивала на каждом вдохе, худенькая, легкая, совсем ребенок – девочка, которую Гашек вынес из огня.

Ее голос сипел и срывался, когда она говорила, больно впиваясь пальцами в предплечье.

– Привези… его сюда.

– Кого? – Гашек сглотнул каменный ком в горле. – Кого привезти? Я не понимаю, Итка.

– Папу, – шепнула она. – Будем все… вместе.

«Нет, – хотел сказать он и не сказал, – ты ляжешь в землю лет через сорок, но сперва я облысею, состарюсь и умру на твоих руках». Вот как должно быть, такая у них судьба: он видел ее рождение, она увидит однажды его смерть. Он говорил, что ей сейчас нужно в Столицу, ведь снег уже не тает, началась настоящая зима, а сейм не станет долго их дожидаться. Гашек говорил, тормошил Итку, потом кричал, но она ему не отвечала. Поднявшийся ветер зашевелил длинные темные локоны, и Гашек, безотчетно убирая их от ее лица, ощутил укус холодного металла.

Она умерла с открытыми глазами. На шее остался тонкий след от шнурка.

Солнце начисто выжгло с неба росчерки морозных облаков.

Гашек не сразу нашел место, где до пожара росла знаменитая ольха, но не мог ошибиться. Оно находилось чуть в стороне от других курганов: раньше на них падала тень высокой кроны. Гашек копал руками, пока кто-то почти насильно не сунул ему лопату. Казалось, на ее острие видна смешанная с почвой кровь. Когда полностью скрылась под землей черная ткань, Гашек сделал короткую передышку.

На поле боя Отто Тильбе отдавал распоряжения выжившим воинам. Люди Корсахов таскали трупы, от которых иногда приходилось отгонять растерянных, обозленных зверей. Гашек вдохнул, глубоко, прерывисто, зажмурился и коснулся вплетенной в бороду золотой серьги. Приступ, казалось, передумал к нему приходить. Хорошо. Еще нужно закончить дело.

Когда Гашек открыл глаза, рядом с ним оказался Отто. Положил ладонь на курган, опустил голову, долго молчал. Потом распрямился и, с трудом вытягивая изнутри слова, сказал наконец:

– Я могу дать тебе место управляющего в Кирте.

Вдалеке невысокий человек пытался топотом и громким криком отпугнуть стаю птиц от кабаньей туши.

– Нет, – ответил Гашек. – Я туда не вернусь.

– Твое право. Ты свободен, но помни, что об этом, – Отто показал на золотую серьгу, – никто не должен знать. Для всех она жива.

Не осталось сил задавать вопросы. Гашек ответил коротко:

– Обещаю.

– Поклянись ее курганом.

Гашек крепко сжал кулаки.

– Я подвел ее, – тихо произнес он. – Больше такого не будет. Клянусь.

– Хорошо. Теперь извини меня, я должен продолжать путь.

Путь на вершину столичной горы – сложная, опасная дорога. «Всякое может случиться, правда? – говорил Бруно, не только сегодня, но и раньше, когда рассказывал, из чего сделаны господа. Объяснял: – Они мрут как мухи. Бывает, поскальзываются на мокром полу, падают из крепостных бойниц».

– Ни в коем случае не останавливайся в корчме у Эноли, – предупредил Гашек. – И обходи стороной бордели.

Птицы оставили мертвого кабана в покое, и воины смогли, наконец, достать из-под него тело одного из товарищей.

– Что еще? – насторожился господин Тильбе.

– Мне больше ничего не известно. У Бруно везде могут быть свои люди, так что оглядывайся почаще. – Гашек ненадолго умолк, зацепившись за зыбкую мысль, и вспомнил: – Нет, есть кое-что. Драгаш Гроцка. Не знаю, кому он служит, но…

– Синякам, – перебил Отто. – Ему платят Иголки. Если это все…

Он вздохнул и развел руками, но Гашек сказал:

– Не все. У меня есть просьба. – Отто кивнул: «Я слушаю». – Отдай мне ее лошадь.

Вечерница будто не заметила смены седока, только лениво повела ушами, когда он обратился к ней по имени. Кто-то из людей Тильбе сказал, что кобыла немного странная, и Гашек ответил: «Я знаю». Он видел, как со скрипом открылась дверь повозки, и оттуда вывели за руку девушку с темно-рыжими волосами. Она окликнула Отто; он прервал разговор с оруженосцем на полуслове, подошел к ней и крепко обнял, а она обняла его в ответ.

Закружили над пепелищем беспокойные вихри. Старая кормилица Гавра говорила, что духи умерших со временем становятся ветром. Гашек развернул Вечерницу на восток. Ветер шептался с курганами Старой Ольхи. Гашек не оборачивался.

Всегда, повсюду, куда бы он ни отправился, они – за его спиной.