Черный кафтан исчез и больше не появлялся. Может быть, его кто-нибудь сжег. Может, отдали хозяйке постоялого двора или спрятали в дорожные сумки. Гашек не знал, рад этому или не рад. Первое время он постоянно жевал или пил: сладость, горечь, соль и кислота, любой вкус, любой запах, только бы прижать язык, с которого так и рвалось одно-единственное имя.

Хоть никто эту тему и не затрагивал, из-за обморока Гашек чувствовал себя неловко. Открыв глаза, он увидел красивое лицо Танаис – темные глаза, тонкие росчерки шрамов – и не сразу вспомнил, отчего поплохело. «Не торопись», – сказала она, когда Гашек попытался встать. Потом принесли какое-то пойло. Уезжая, он взял с собой про запас.

Когда они двинулись в путь, Гашек проводил время за созерцанием видов или разговорами с господином Перго. Частенько кидало из одного в другое. Батенса хватало на всех – если замолкал Гашек, сборщик налогов всегда находил что обсудить с главарем. Они, хитрецы, стоили друг друга, но Перго в силу, может быть, почтенного возраста держался увереннее собеседника.

«Готов поспорить, новый владыка будет доволен вашей службой», – почти совсем непринужденно отмечал Бруно, щелкая ногтем по серебристой бусине в бороде. Господин Батенс переглядывался с одним из телохранителей и отвечал: «Делаю все возможное».

С Гашеком же старик общался по-простому – спросил, например, открыто:

– Что стало с твоими руками?

Шрамы опять зачесались. Гашек сделал глоток из бурдюка и коротко сказал:

– Пожар.

– Я догадался, что не наводнение. Стмелик, твой дом ведь тоже однажды сгорел? – Один из друзей господина Перго, которых Гашек путал между собой, кивнул. – Видишь, а у него на коже не осталось ничего, как говорится, на память. Как же это тебя угораздило?

Отвечать не хотелось и не пришлось: главарь отвлек Батенса мудрым замечанием касаемо налоговой политики. Гашек не вслушивался в их беседу, сосредоточенно выковыривая грязь из кобыльей гривы, пока Бруно не произнес:

– …это, кажется, общая черта обеих бронтских академий. Верно говорю, Куница?

– И вы тоже учились в Бронте? – спросил Гашек господина Перго.

– Начинал, потом перебрался в Столицу. Как говорится, путь на вершину открывается у подножия. Хотя есть и те, кто, как ваш юнец, выбирает скользкую дорожку.

– Чего? – не понял Гашек.

– У каждого бронтского школяра три дороги, – степенно начал объяснять Батенс. – Непыльная и прямая – закончить академию и приискать, как говорится, местечко для спокойной службы. Извилистая, в горку, – прорваться в Столицу и попробовать там удержаться. И, конечно, самая короткая – вылететь неоперенным птенчиком. О, у меня есть любимая история на эту тему. – Он хлопнул себя по вздутому животу. – О том, как выгнали одного пройдоху, который залез под юбку молодой ректорше. Бежал из города, как говорится, сверкая пятками, и не сказать, что хромой. Ректор, ясное дело, развелся, а куда подевался школяр…

– Куры заклевали, – процедил Куница. – Насмерть.

Едва Гашек собрался озвучить созревший вопрос, неожиданно напала икота, а Куница уже подстегнул лошадь и уехал на корпус вперед остальных. Гашек пожал плечами и подумал: «Ладно. В следующий раз».

Распрощались на перекрестке: господин Батенс с друзьями отправился по делам, с прищуром оглядев напоследок ханзу, а они поехали на юго-запад, придерживаясь большого тракта.

– Какой интересный человек, – весело отметил Бруно. – Так ответил на самые важные мои вопросы, будто я вовсе их не задавал. Несказанно рад буду встретиться с ним снова.

В дороге дни пролетали незаметно – Гашек старался все время чем-то заниматься, чтобы в голову не лезли дурные мысли. Даже выучил несколько слов на хаггедском, хотя Саттар каждый раз находил к чему придраться в произношении.

– Не «жервас», говорю, а «шиервас», – поправлял он, двигая губами, как жующий конь. – Это значит «семья» или «племя».

– Много в Хаггеде племен? – захотелось вдруг узнать Гашеку.

– Угу. И у каждого еще свои заморочки.

– Например?

– Например… – Саттар сплюнул вязкую слюну. – Кое-кто считает, что надо сдохнуть в битве или победить, а плен – это, на хер, не про нас. Сраные традиции.

Танаис одарила его странным взглядом, но громила прикинулся, что не заметил. Не ладили они в последнее время. С тех пор, как Марко…

К счастью, мысль Гашек не закончил – его поманил пальцем главарь.

– Должен тебя предупредить, – со всей серьезностью произнес Бруно. – Сейчас мы окажемся в стенах Рольны, славного городка, и встретимся с моим старым знакомым. Его зовут Збинек Гоздава, он из благородных, но не вздумай обратиться к нему «господин» – только «гетман» или по имени, если все пойдет хорошо. Степень его гостеприимства зависит от настроения и погоды, так что на всякий случай держись поближе.

Гашек кивнул и из любопытства поинтересовался:

– Откуда ты его знаешь?

– В свое время он получил награду за мою голову. С тех пор мы с ним добрые друзья.

Не слишком-то хотелось улыбаться, но Гашек сделал это все равно – сам не понял зачем. Потом рассеянно потрепал лошадь по шее и погрузился в задумчивость.

«Славный городок» Рольна – следующий на пути после Бронта, если ехать оттуда по тракту на восток. Еще немного, и вот они, родные места. Чтобы не вспоминать, почему дом пришлось покинуть, Гашек вынул пробку из бурдюка и выпил все содержимое. К общей радости, возможность пополнить запасы представилась уже очень скоро: на горизонте вырастали городские стены.

За воротами свернули на одну из немощеных улиц, в конце которой, как огромный ящик для инструментов, темнело угловатое здание в два этажа. Подъехав поближе, Гашек разглядел в некоторых окнах нелепые синие занавески. Одна из них резко дернулась в сторону, и за ней показался голый по пояс человек, который выбросил наружу обглоданную кость и снова скрылся. Здесь не хватало, пожалуй, только зазывалы.

«И что мы тут делаем?» – запутался в собственных мыслях Гашек. Он наклонился к Бруно и задал вопрос иначе:

– Где мы?

– Это, братец, знаменитый рольненский сиротский приют.

Гашек осмотрел здание еще раз и убедился, что глаза его не обманывают. Сказал уверенно:

– Это бордель.

– А разве одно другому мешает?

Действительно, здесь никому ничего не мешало: протяни только руку, и любое из удовольствий – твое. Уже на входе их окружила стайка разновозрастных девушек и женщин, которым Бруно вполголоса объяснил цель прихода. Одна из сироток упорхнула в полумрак коридоров, а затем, вернувшись, провела ханзу в соседнее помещение. Гашек терялся в этом водовороте цветов и запахов: пестрые ткани застиранных платьев, хлеб и брага, восковые пятна на полу.

– Чтоб мне провалиться! – воскликнул человек, восседающий за столом в центре зала на единственном стуле среди скамеек. Широкоплечий и крупный, почти как Саттар, с бледным лицом, бритым начисто и черными волосами до плеч, Гоздава – а это мог быть только гетман – раскинул руки в приветственном жесте. – Сааргетский ублюдок, мой лучший контракт! Тебя до сих пор никто не переплюнул. Ну, как оно?

– Здравствуй, Збинек, – сдержанно ответил Бруно. – Тот вопрос уже решен. Я к тебе по другому поводу.

– Весь внимание! Соловей, принеси-ка чего покрепче, пусть девчонки чуток отдохнут.

С низкой скамьи у дальней стены поднялся человек, в котором все, от взгляда до походки, выдавало новое лицо в устоявшейся общине. Гашек поймал себя на мысли, что никогда не ощущал подобного в ханзе – может быть, дело в меньшем количестве людей. Человек, нервно подкрутив пальцем светлые усы, вышел из зала, не поднимая глаз, а другой, его сосед, указал Гашеку на освободившееся место. Соловей вернулся с двумя кружками, которые резковато, с брызгами, поставил на стол, и гетман едва заметным жестом отослал его прочь.

– Если не возражаешь, сразу к делу, – начал Бруно, и Гоздава с готовностью кивнул. – Сколько у тебя людей?

Гетман ответил незамедлительно:

– Десять хоругвей, почти все полные… Ну, значит, под сотню. Есть несколько новобранцев, но они толковые. Ты ж знаешь, я абы кого не беру.

– Хорошо. Как скоро можете выдвигаться?

– Да хоть завтра. Правда, здесь сейчас не все. Тут неподалеку господская разборка, в нее затесались мои ребята.

Бруно крепче сжал ручку пивной кружки.

– Много?

– Мне заплатили только за братьев Чубов и их хоругви. Стало быть, около тридцати.

– Много, – с тенью досады отметил главарь. – Мы их подождем.

Гашек воспользовался слегка затянувшимся молчанием и уточнил:

– А в чем причина… господской разборки?

Только теперь гетман посмотрел прямо на него – и оценил, кажется, невысоко. Нахмурился.

– Это кто? Я его не помню.

– У меня тоже бывают новобранцы, – ответил главарь, и взгляд его блеснул искрами. – Это Гашек, – представил он и подчеркнул: – из Кирты.

– Ого, – протянул наемник, и Гашек почти ощутил, как необъяснимо поднялся в его глазах. – Ну, будем знакомы. А господа-то того, бабу не поделили. Вроде как один у другого ее уволок перед самой свадьбой и…

– Предлагаю вернуться к нашему разговору, – осторожно перебил Бруно. – Что со снаряжением и лошадьми?

– А у тебя серебро или золото? – усмехнулся гетман, мгновенно позабыв и о Гашеке, и об истории с господами.

Главарь сунул руку за пазуху.

– Камни, – сказал он и выложил на стол яркий неограненный сапфир. – Есть даже рубины с крысиную голову, как ты любишь.

Гоздава вскинул брови и присвистнул.

– Ты что, замок хочешь брать?

– Не замок. Город.

– Какой?

– Столицу.

Кто-то из присутствующих вымученно закашлялся.

– С сотней человек под такие стены? – Гетман покачал головой, пряча камень во внутренний карман. – Раньше шутки у тебя были посмешнее.

– Стены нам не помеха. Мы войдем в город перед самыми выборами, сопровождая достойнейшего из кандидатов.

– Кого же это?

– Скорее всего, Отто Тильбе.

Наемник почесал лоб указательным пальцем.

– Это который женился на дочке Крушителя Черепов? Слыхал, слыхал. А почему он?

– Звучит красиво, – с улыбкой ответил Бруно, – «владыка Тильбе».

– Я понял, – сказал гетман, оскалившись. – Ну, хорошо. Кстати, недавно…

Неожиданно в зал мрачной тучей залетел нечесаный амбал, и Гоздава с гордостью представил гостям Кулхавого, одного из своих хорунжих. Тот бодро кивнул, узнав Бруно, коротко поприветствовал ханзу и махнул рукой, идите, мол, за мной.

В узкой кишке коридора им встретилась женщина с плачущим младенцем у отвисшей груди и маленькая девочка, которая несла полное ведро воды едва ли не тяжелее нее самой. Гашек повернулся боком, чтобы не задеть их, но, как оказалось, излишне – они привыкли к этому месту и знали, как разминуться со встречными, не замедляя шага. На пятки тут же наступил кто-то из людей гетмана, и Гашек, не успев обернуться девочке вслед, поспешил догнать впереди идущих.

Их привели в комнату поменьше прежней, где два других наемника стерегли связанного пленника. Его подбородок пересекал глубокий старый шрам, все остальные раны казались пугающе свежими. Хорунжий, прицокнув языком, указал на пленника.

– Видишь, какие у нас тут дела. Все никак не хочет со мной разговаривать. Так что ты как раз вовремя, – обратился Кулхавый к главарю. – С тобой же был этот, как его, Хорек?

– Сам ты хорек, – раздалось позади. – Я Куница.

– Куница, – громко повторил хорунжий, с трудом удержавшись от грубости. – Покажи-ка нам свое мастерство.

Жонглер посмотрел на главаря, тот кивком выразил согласие. У Гашека противно заскребло под ребром.

Куница в одно движение снял кожаную куртку и бросил на скамейку, высоко закатал рукава рубахи. Подошел вплотную к мужчине со шрамом, присел на корточки и пристально вгляделся в измазанное кровью лицо.

– Я тут вспомнил, – стукнув себя по ноге, сказал один из наемников, – у меня ж инструменты есть. Принести?

Куница, не отводя глаз, протянул руку к столу, на котором лежал пустой деревянный поднос. С чувством произнес:

– Настоящему артисту к песне лютня не нужна.

Тонкая доска разломилась пополам об колено. Отбросив одну из частей в сторону, Куница осторожно вытащил из другой длинную щепку. Хорунжий кивнул на пленника, обматывая тканью разбитый кулак.

– Спроси его, куда он дел мою заначку.

Человек со шрамом рванулся и зарычал, когда двое навалились с обеих сторон ему на плечи. Куница обошел его со спины и зачем-то плюнул на щепку.

Ремесло он знал хорошо.

Очень скоро к горлу Гашека подступила горечь. Он не решился уйти, но старательно избегал смотреть на вопящего от боли пленника. Сделаться бы сейчас глухим, как Сташ. Хоть ненадолго.

Человек со шрамом сдался, когда в ход пошел жгут вокруг головы – следы этой пытки Гашек видел на лице Марко Ройды. Хорунжий послал подчиненного за своим добром, а пленника ожидали угли из жаровни – отпускать его никто не собирался.

– Он тоже из ваших? – осторожно спросил Гашек одного из наемников.

Тот помотал головой.

– Не, я его не знаю. А даже если из наших, у Кулхавого тырить – себе дороже.

Гашек решил, что теперь не стыдно будет уйти, но вдруг заметил, как странно, дергано и резко Куница разматывает жгут – а потом хорунжий злобно выкрикнул:

– Ну что ж ты! Только наделали углей!

Кулхавый оттянул голову пленника за волосы и с досадой разжал кулак: человек оказался мертв. Куница молча оттирал кровь с рук. Худенькая девушка, не обращая внимания на труп, вбежала в комнату с крынкой воды и плеснула юноше на ладони. Гашек отвернулся.

Ночью ему снился Марко Ройда.

Гашек поднялся за полдень и набросился на еду, потом нашел недурную брагу, долго шатался по лестницам вверх и вниз. Второй этаж этого «приюта» оказался утыкан отдельными спальнями; первый, как червивое яблоко, изрыт коридорами и пространствами залов. Сиротки муравьями сновали туда-сюда, вечно что-то несли, почти всегда молчали. Гашек побывал, наверное, в каждой незапертой комнате, не понимая, чего, собственно, ищет. Утомившись, он плюхнулся на скамейку в одном из больших помещений, оторвал взгляд от синих занавесок и обнаружил, что напротив сидит Куница.

– Сдается мне, ты чуток перебрал, – усмехнулся жонглер и сам сделал глоток браги.

– Отстань, – попросил Гашек и вытер лоб рукавом.

Куница пожал плечами.

– Как знаешь. Пойло и правда ничего.

«Я пил и получше, – хотел сказать Гашек, – только не помню где».

– Слушай, – решил поинтересоваться он, – а ты как сюда попал?

– Гашек, – неожиданно посерьезнел Куница, – мы вчера вместе сюда пришли.

– Да нет, я про ханзу.

– А, это. Ну, Бруно искал умельца, кое-кого допросить, а я хотел путешествовать в приятной компании и ни в чем себе не отказывать. Как-то так и попал. А что?

– Да так… Я давно хотел спросить, что у тебя за история со Свидой?

– Нет у меня никакой истории, – попытался увернуться Куница. Гашек пристально посмотрел на него исподлобья, и жонглер взмахнул руками: – Ну, ладно, ладно. Помнишь, Батенс рассказывал про ректоршу?

– Да быть не может, – поразился Гашек. – Тебе лет-то сколько?

– Тьфу ты, еще чего. Я ее сын, а не его. Хотя мне, знаешь, то и дело казалось, что она бабка моя, а не мать – такая была старая да ворчливая. Вот, мол, могла бы жить припеваючи с первым мужем, а сижу тут с вами, ем щи с соплями. В общем, с детства засел твой Свида у меня в печенке, а тут Ройда рассказал про Кирту, ну и…

Куница коротко чиркнул пальцем по шее. Гашек поморщился и вздохнул.

– Что с вами со всеми не так? Месть у вас какая-то… чрезмерная.

– Ты про Бруно, что ли? Ну, неправда. У него всегда есть причина, чтобы кровь пролить или поберечь. Не веришь? Тогда скажи-ка, почему ты еще живой?

– Ну, наверное, потому что я тоже ублюдок… – Куница сделал нетерпеливый жест, мол, давай, закончи мысль. Гашек будто протрезвел: показалось, что это ему сейчас загнали под ноготь щепку. – Потому что я ублюдок Гельмута Ройды.

– То-то же. – Куница поднял палец. – Ты полезный ублюдок. Такие дела.

Слово такое поганое выбрал – «полезный». Ублюдки никогда не бывают полезными, они рождаются, чтобы всем только мешать. Наверное, кто-то из них и правда везучий, кто-то чувствует хоть малую толику отцовской любви. Бруно, может, и чувствовал, Гашек – никогда, а мать оставила его без объяснений, как же это так получилось.

А ведь на самом деле от обстоятельств его рождения все время кто-нибудь что-то выигрывал: сперва жалование серебром, потом – права на землю, которая, будь он законным сыном, перешла бы от Гельмута к нему. Теперь вот Бруно тоже собирается разыграть эту проклятую карту. Выходит, Гашек и правда кому-то полезен.

– Да пошло это все, – буркнул он, вставая. – Я туда, наверх.

Куница пожал плечами и залпом допил брагу, но подниматься с места не собирался. Уговаривать Гашек не стал – он сам-то не вполне понимал, что делает. Ноги несли его вверх по скрипучей лестнице, почти даже не заплетаясь.

Он толкнул крайнюю слева дверь: ей дали эту спальню, «чтобы шумные соседи беспокоили только с одной стороны».

Она расчесывала длинные темные волосы и задумчиво глядела в пустоту. Улыбнулась, услышав скрип дверных петель, отложила гребень, спросила, в чем дело. Гашек прочистил горло и сделал шаг в глубину маленькой комнаты.

Танаис поднялась с кровати. Взметнулось серое облачко пыли. Они молчали, за стенкой кто-то хохотал. Хаггедка повторила вопрос, назвав Гашека, кажется, по имени. В ушах как будто застряли пробки. Он сделал вдох, ощутив сладкий запах печеных яблок, резко шагнул вперед и поцеловал ее в губы.

Вышло не так смело, как Гашек хотел, но теперь за него думала природа. Рука сама легла Танаис на талию, поцелуй стал глубже, объятия – теснее. Гашек провел ладонью по изгибу ее бедра. Почувствовал легкую дрожь в пальцах. Пошатнулся от удара кулаком в ухо.

Гашек опешил и не сразу понял, что произошло. Не оставив времени опомниться, Танаис влепила ему пощечину, затем вторую, нисколько не жалея лица. Напоследок, не сказав ни слова, развернула Гашека за плечи и вытолкнула вон из комнаты, а он, не успев сгруппироваться, влетел носом прямо в стену узкого коридора. Дверь за спиной шумно захлопнулась.

«Только зажило», – посетовал про себя Гашек, вытирая рукавом хлынувшую из ноздрей кровь. Боли почти не почувствовал – может быть, потому что брага ее притупила. Гашек решил, что на всякий случай хочет выпить еще, и спустился обратно.

Сидящий там Куница в первый раз за долгое время рассмеялся.

– Я смотрю, все прошло удачно!

– Дверью ошибся, – огрызнулся Гашек.

Сиротка без лишних разговоров поставила перед ним наполненную кружку. Благодарить он не стал.

Следующие пару дней Гашек приходил в себя только урывками, и урывками не из приятных. Все это ужасно о чем-то напоминало, громко зудело в затылке жирной назойливой мухой. Когда Гашека стошнило второй или третий раз за ночь, он отплевался и вдруг застыл, согнувшись над помойным ведром.

Этот звук и вонь, эта грязь и мерзость – все то, что он раньше так истово презирал. «Он пьет от бессилия, – говорил старый Свида о господине Войцехе, – или от страха. Может быть, от того и другого». Вырвало снова, уже не брагой, и показалось, что в склизкой жиже появилась кровь.

Она вот так же, такими крупными каплями, брызнула из шеи батрака с вилами, которого Гашек убил просто потому, что никто ему не помешал бы. Кто же из них жесток по-настоящему: тот, кто верит, что восстанавливает справедливость, как Бруно, или он, конюх, зарезавший несчастного смельчака? «И моего отца, – напомнила бы Итка. – Но я почти на тебя не злюсь».

– Итка, – тихо позвал Гашек, с трудом ворочая языком. – Итка!

Тишина и бессилие. Нет правильных ответов на его вопросы – задавшись ими, он уже проиграл.