В ханзе их стало семеро – настоящая волчья стая. Встречные путники тревожно глядели исподлобья, проезжая мимо, и, наверное, не один раз оборачивались вслед. «Подстегну-ка я лошадь», – думали они, справедливо полагая, что вооруженные всадники опасны.

Они этим кичились. Итка даже прикрыла уши от визга, поднятого батрачкой, которую вдруг решил боднуть вол с веревкой на шее. Зверь не причинил хозяйке вреда, но спихнул в сторону с дороги, освобождая путь буланым коням Бруно, Танаис и Куницы. Хаггедка одарила юношу осуждающим взглядом, но он только захихикал. Гашек покачал головой. Итка тяжело вздохнула.

Похоже, впереди очень долгий путь.

– Ты Гашек? – несколько раз переспросила Танаис, каждый раз произнося имя чуть-чуть иначе, то присвистывая в начале, то обрывая в конце.

«Неужели так сложно?» – удивлялась Итка. Она не знала других языков, но ей почему-то казалось, что говорить слова ртом должно быть совсем нетрудно.

– А тебя как зовут? – как-то раз поинтересовалась она у того, кого Бруно представил Мастером Иллюзий.

– Саттар, – ответил громила. – По-хаггедски значит «отлупись».

Гашек собирался за нее заступиться, но Итка украдкой раскрыла ладонь: не надо. Не хватало еще сцепиться с кем-нибудь из-за ерунды. Согласился с этим и Бруно:

– Не обижайся. Мой невоспитанный друг выучил язык, общаясь с представителями берстонского воинского контингента. Надо сказать, не самыми лучшими представителями довольно паршивого контингента.

– Да перестань ты выдрючиваться, – с легким налетом вежливости попросил хаггедец. – В плену я его, сука, выучил.

Донимать его вопросами Итке расхотелось.

Они двигались все дальше на восток, время от времени съезжая с тракта на менее заметные тропы. Снова вырастали кругом леса, местами совсем уже лысые. Им с Гашеком выдали по шерстяной накидке, чтобы не стучали зубами. Когда Итка спрашивала: «Куда мы едем?», – ей отвечали: «Мы едем домой».

Иногда Танаис напевала протяжную песню, в которой угадывалась услышанная в Бронте вдовья колыбельная. «Это наша песня», – сказал Саттар, когда Итка осмелилась вновь с ним заговорить. Она не вполне поняла, что он имел в виду: «наша» – это «хаггедская» или «колдовская»?

– Да и то и другое, – с ухмылкой ответил за него Куница. – Я пока так себе знаю язык, но вроде там про кошку с выводком. Помогает, когда очень надо, чтоб глаза не сбегались в кучку.

Каждый раз, когда звучал этот грустный напев, Итка замечала высоко парящего над их головами ягнятника. Однажды она попыталась повторить то, что случилось на хуторе Гислы, и «полететь» вместе с ним, но ничего не вышло – только ужасно заболела голова.

– Сложно, – сказала Танаис тем же вечером и ткнула пальцем в закатное небо. – С птицами. Они высоко. Дальше от земли.

– Но у меня получалось, – с досадой ответила Итка. – Я была орлицей.

Женщина подняла тонкие брови и взглянула на Бруно. Тот почесал подбородок.

– Интересно, – протянул вожак. – Я поразмыслю над этим на досуге. Тебе не стоит расстраиваться, милая. В борьбе за сильного зверя даже я не могу одолеть Танаис.

Когда они остановились на привал у мелкого пруда, Итка заметила, как Бруно, сидя на берегу, сбривает ножом отрастающие на голове волосы. Остальные собрались вокруг огня, ужиная горячей едой из походного котелка. Итка поблагодарила Немтыря за похлебку, отряхнулась от костровой сажи, в которой неведомо как измазалась, и направилась к вожаку.

– Ну, ты возвращайся! – крикнул Куница вслед.

Итка обернулась, ожидая увидеть на его лице привычное уже ехидство, но юноша улыбался – просто, кривовато, как улыбаются юноши, не бросающиеся топорами в людей.

Бруно сполоснул лысину, но по ней снова расплылись крохотные пятна крови. Итка села рядом и обхватила руками колени. Запели колыбельные бесчисленные светлячки, на другом берегу чему-то возмутилась лягушка. Итка глубоко, прерывисто вздохнула.

– Спрашивай, – позволил Бруно. – Мне интересно, с чего ты начнешь.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что я могла бы и не родиться вовсе?

– С самого начала! Хороший выбор, – одобрил он. Вернул клинок в ножны. Задумчиво прикоснулся к бусине в бороде. – Хотя, в сущности, эта история тянется с тысяча сто десятого года, когда Хаггеда впервые ответила на наши скромные попытки ощипать ее перья. Ответила так, что на востоке поныне самые страшные сказки – об иш’тарзах, воинственных дочерях смерти. К которым, кстати, принадлежит и любезная Танаис.

Итка оглянулась. У костра темноволосая хаггедка вполголоса беседовала с Гашеком. На ее лице бледнело несколько шрамов, самый свежий из которых тянулся от линии роста волос к левому виску. Хаггедка, судя по жестам, рассказывала Гашеку именно об этой отметине. Он слушал не отрываясь и время от времени посматривал на свои ожоги. Наконец Танаис распустила убранные в пучок волосы и сделала пробор, открыв след, оставленный страшным ударом меча.

– В хаггедской культуре принято гордиться шрамами, – пояснил Бруно, заметив изумление Итки. – Зажившие раны означают, что ты сражался со смертью и победил. Один из моих шрамов – это повесть о том, как я отбил у нее жизнь Марко Ройды. Так что в каком-то смысле вы оба у меня в долгу.

– Как это вышло? – взволнованно спросила Итка.

Она слышала очень, очень мало историй об отце, и почти все – обидно короткие. «Он убил много хаггедцев на войне, – рассказали ей. – И его прозвали Крушителем Черепов». «Хорошо владел булавой, – пояснили чуть позже. – Почему-то вернулся домой седым». Итка хотела знать, каким он был человеком, но никто, даже Свида, не горел желанием это обсуждать. Она отчего-то не сомневалась, что Бруно не станет скрывать от нее даже горькую правду.

– Это вышло случайно, – спокойно ответил он. – И совершенно бесславно, как и все, из чего обычно слеплены подвиги. По разным причинам – которые, надо заметить, так или иначе связаны с братцем Гельмутом, – мы с Марко оказались в одно время в одном месте. В весьма неприятном и опасном месте, куда попали двенадцать человек, а выбрались трое. Правда, о том, что кроме нас выжил кто-то еще, я не подозревал очень много лет – до тех пор, пока судьба снова не свела меня с твоим отцом. После этой-то встречи мы с ханзой и навестили Кирту.

– Подожди, я запуталась, – призналась Итка. – При чем тут Гельмут? Что он такого сделал?

– Развязал войну с Хаггедой, – помрачнев, сказал Бруно, – ради собственной выгоды и, что хуже всего, ненамеренно. Ценой многих жизней заполучил силу, которой не заслуживал. А когда понял, что не может ее обуздать, – скрыл от всего мира, посчитав себя вправе принять такое решение. Двадцать лет назад мне хватило глупости стать частью его плана. Теперь планы строю я.

У костра над чем-то звонко захихикал Куница. Тень исчезла с лица вожака. Он снова показался доброжелательным и даже добрым, если забыть обо всем, что он творил вместе с товарищами. «Наверное, – подумала Итка, – с ним когда-то случилось нечто очень плохое – плохое настолько, чтобы расколоть человека надвое».

– Что это за сила? – наконец задала она вопрос, который волновал ее больше всего, несмотря на то, что возник только теперь.

В глазах Бруно заиграло пламя.

– Кто был самый крупный зверь, которого ты встречала?

Итка ненадолго задумалась.

– Я видела… Я знала колдуна, похожего на медведя.

– Ты убила его? – догадался по ее тону Бруно.

– Мне пришлось.

Он, казалось, остался доволен ответом.

– Я подозревал, что ты не простая девочка, но тебе снова и снова удается меня удивлять. Подумай-ка вот о чем: в лесу, даже не самом большом, тысячи тысяч зверей. Прямо там, – он указал в сторону хвойной чащи, – сейчас бродит, скажем, десять таких медведей. Представь, что у тебя есть заклятый враг, которому ты желаешь смерти. И есть сила, способная призвать на твою сторону все живое в этом лесу.

– Как это? – не поняла Итка. – Сразу десять медведей?

– Для начала, – с улыбкой ответил Бруно. – С какой бы надежной охраной ни ходил твой враг, ему не спастись от гнева самой земли. Этот гнев осязаем. Он разрывает мясо длинными когтями и впивается в кожу острыми клыками. Это ярость, чья мощь породила мир, в котором мы живем. Ярость Матери, обозленной на Первенца. Она была столь велика, что напитала собой почву, глубоко ушла в нее корнями. Эти Корни и есть та самая сила. В Хаггеде научились придавать ей форму. Гельмут Ройда позарился на то, что оказалось ему не по зубам. Тем поучительнее, что в конце концов его забил насмерть такой же пропащий картежник, как и он сам.

Итка от волнения даже не сразу сообразила: Бруно имел в виду Войцеха.

– Он был моим дядей! – вскочив на ноги, воскликнула она. – Он…

– Что? Беспробудно пил, сколько ты себя помнишь? Разбазарил твое имущество? С большой вероятностью убил твою мать? – Бруно тоже поднялся и пнул ближайший камень носком сапога. Вода обиженно булькнула. – Знаешь, Итка, бывает такая родня, от которой лучше бы держаться подальше. Тебе повезло, что мы избавили тебя от пиявки на шее – да простят мне пиявки такое сравнение!

Итке захотелось ударить Бруно по лицу.

– Моя мама умерла родами! – рявкнула она. У костра загудели голоса ханзы. – Войцех любил ее, он бы никогда…

– Наивная ты дуреха! – разгорячился Бруно. – Он не любил ни ее, ни тебя. Вообще никого, кроме себя самого. Откуда я знаю? Да просто Марко, когда Куница с ним поработал, чуть не в стихах поведал историю о снизошедшем на него откровении. Твой дядя нажрался, как Энолин хряк, и проболтался об убийстве Гельмута, а в закономерно завязавшейся драке досталось глубоко беременной госпоже. У тебя были все шансы лечь в курган вместе с ней.

Итке показалось, будто она захлебнулась – так резко перехватило дыхание. Потом стало ясно, что это от слез. Осторожно приблизились Куница и Танаис, остальные наблюдали издали. Гашек забыл прикрыть рот.

Бруно не останавливался.

– Тебе, верно, любопытно, почему в таком случае из твоей жизни исчез отец, а не дядя. А я расскажу! На пороге смерти молодой мамаше захотелось поиграть в миротворицу: «Попрошу-ка я своего мужа, злого опытного вояку, не казнить моего непутевого братца, чтобы он мог дальше трахать служанок и опустошать винные погреба!» На месте Марко любой из нас прикинулся бы, что не слышал последних слов умирающей, и зарезал этого дурака без лишних церемоний. Но нет же! Ройда-младший, прямой как жердь, просто спрятался на краю света, бросив свое владение и новорожденную дочь. Потрясающее семейство! Цвет берстонской аристократии! Власть имущие, которых мы заслужили!

Она отшатнулась. Попятилась. Голова шла кругом, и Итка не могла ни за что зацепиться взглядом, чтобы остановить это. Развернулась и побежала, спотыкаясь, в промозглую тьму.

Следом, дыша порывами ветра прямо в затылок, бросились мертвецы. «Он прав», – говорили они, но Итка и так это знала. От этого осознания и хотелось сбежать – далеко-далеко, чтобы слова Бруно не гремели в ушах барабанной дробью.

Итка совсем сбила дыхание и, обняв старую сосну, сползла на холодную землю. В глубине чащи сердито заухала сова. Итка вытерла слезы рукавом, но только сильнее испачкала лицо. Натянула на голову капюшон шерстяной накидки, поджала ноги и могла бы, наверное, полностью слиться с окружающей темнотой, если бы не голос Куницы:

– А вот и ты, – произнес он и коротко засмеялся. – Скучно с тобой в прятки играть.

В иных обстоятельствах Итка улыбнулась бы: она в самом деле никогда не умела прятаться. Даже глухонемой Сташ находил ее в два счета, а уж с Гашеком, который слышал едва сдерживаемый смешок, игра непременно оказывалась досадно короткой – и это в большой, темной, угловатой Кирте.

Куница сел напротив, скрестив ноги, и потянулся, чтобы скинуть с Итки капюшон, но она не позволила. Повел плечом.

– Ладно. Притворюсь, что тебя не видно. Потом мне надоест, я уйду, и тебя сожрут волки. Так-то.

– Почему ты такой злой? – сдержав улыбку, нарочито раздраженно буркнула Итка.

– Ну, человек не зверь. С людьми гораздо веселее враждовать, чем дружить.

Она опустила голову и рассматривала его исподлобья: в тусклом лунном свете худощавый юноша и вправду напоминал куницу. Когда Итка впервые увидела его узкое, неправильное, но приятное лицо, взглянула в чуть раскосые черные глаза, она и подумать не могла, что такой милый человек, красиво подбрасывающий в воздух яблоки, может кого-то пытать. Однако стоило ему открыть рот, сразу закрались некоторые подозрения.

Его странные ужимки и вольное обращение с оружием предельно ясно говорили о том, что Куница опасен, как гадюка. Гашек как-то шепнул, мол, такое прозвище подошло бы ему даже больше.

Куница подбросил что-то в ладони, и Итке показалось, будто это маленькое колечко. Она чуть вытянулась, чтобы разглядеть, и юноша сжал кулак.

– Но-но! Сначала скажи: «Хорошо».

– Что «хорошо»? – не поняла Итка.

Она не заметила, как сполз с головы шерстяной капюшон, но не стала надевать его снова.

– Спать в тепле – хорошо? – спросил Куница.

– Хорошо, – осторожно ответила она.

– Вкусно жрать – хорошо?

– Хорошо.

– Пошли взад, хорошо?

– Хоро… – начала Итка, но осеклась и с досадой махнула на него рукой. – Ты! Зараза! – совсем забылась она. Вздохнула. – Куда я денусь. Там же Гашек.

– Ну, вот и все, – заключил Куница. Плюнув на ладонь, он растер слюну пальцем и показал круглую золотую серьгу с очень мелким орнаментом. – Давай-ка сюда.

Итка приблизилась. Куница поправил ее выбившиеся из прически волосы и оттянул мочку. Ойкнув и зажмурившись, Итка зажала левое ухо рукой, нащупав тонкое колечко: он надел серьгу так же ловко, как жонглировал яблоками.

– Откуда… – хотела спросить Итка, но юноша уже поднялся на ноги, жестом позвав ее за собой.

В самом деле, молча согласилась она. Какая разница.

Когда они вернулись, Гашек не находил себе места. Она кивнула ему, мол, все хорошо, но его это не особенно успокоило. «Глупый, – с улыбкой подумала Итка, – нельзя уберечься от всего». Она хотела лечь спать у костра, но ее перехватил Бруно. Они отошли в сторону, поговорить.

– Я позволил себе лишнего, – признал вожак, заведя руки за спину. – Но все сказал как есть. Видишь ли, милая, существуют вопросы, особенно болезненные для каждого. Семья – один из таких вопросов. Прошу тебя не держать зла, – сказал он так искренне, что Итка согласилась. – Нам еще многое предстоит пережить вместе. Танаис сообщила, что мы уже у цели, но придется слегка попотеть.

– Мы у цели? – переспросила Итка. – Вы знаете, где мой отец?

– Знаем, – честно ответил Бруно, и у нее по спине пробежали мурашки. – И обязательно до него доберемся. Но сперва закончим с делами семейными.

Итка только теперь со всей ясностью осознала, насколько их с Гашеком судьбы зависели от воли этого человека.

Лягушка недовольно квакнула в пруду. Стало холодно и очень страшно.

И еще ужасно болело ухо.