Операция по взятию стратегически важного населённого пункта Селидово, имеющего критическое значение для всего фронта, неуклонно и методично входила в свою самую решающую и кровопролитную фазу, постепенно превращаясь из планомерного и осторожного выдавливания сил противника с занимаемых позиций в яростный, неистовый и абсолютно беспощадный штурм, не оставляющий никаких шансов для манёвра.

Мощная российская армейская группировка, действующая на этом направлении, словно гигантский, неумолимо движущийся вперёд каток, методично и безостановочно перемалывала многочисленные и хорошо укреплённые узлы сопротивления Вооруженных Сил Украины, но те, засевшие в неприступных каменных джунглях многоэтажных жилых домов, отчаянно и с фанатичным упорством цеплялись за каждый подъезд, за каждый лестничный пролёт, за каждый отдельно взятый этаж, превращённый в крепость.

Густая лесополоса на самой окраине разрушенного города, которую ударная группа «Молота» с примкнувшими к ним бойцами штурмового отряда сумела занять ещё на рассвете, после короткой, но жаркой перестрелки, теперь стала единственным плацдармом для решающего броска в самое пекло, в эпицентр уличных боёв. Над их пригнувшимися головами с оглушительным, разрывающим барабанные перепонки рёвом, проносились тяжёлые снаряды российской артиллерии.

Её поддерживали меткие выстрелы танков из закрытых позиций, вминавшие в пыль и щебень самые опасные огневые точки противника, устроенные в первых этажах зданий. Но вся настоящая, грязная и смертельно опасная работа для пехоты начиналась только сейчас, в кромешном аду ближнего боя, в немом ужасе комнатных зачисток, где противники сталкивались лицом к лицу.

День за днём, неделя за неделей, словно медленно кровоточащие и не заживающие раны, немногочисленные, но отлично подготовленные штурмовые группы российских войск, выжигали калёным железом врага. Они выдавливали из бетонных городских громад засевших там солдат противника, выбирающего места для огневых точек среди жилых построек, где всё ещё пряталось не ушедшее гражданское население.

Укронацисты отчаянно и яростно дрались, цинично и подло прикрываясь оставшимися мирными жителями, используя их как живой щит. Российские штурмовики, действуя как слаженный и отлаженный механизм, планомерно и хладнокровно выдавливали упорную оборону ВСУ с незащищённых флангов, постоянно заходя с чёрных, незаметных с первого взгляда ходов и подвалов.

Важной ключевой точкой сопротивления, стало хорошо укреплённое пулемётное гнездо на самом четвёртом этаже стандартной панельной девятиэтажки, откуда продолжала простреливать весь центральный проспект, не давая поднять головы основной наступающей колонне российской армии. В этот критический момент командир группы «Молот» принял своё дерзкое, почти самоубийственное, но единственно верное в данной ситуации решение.

Его небольшая, но сплочённая группа, уже закалённая в десятках таких жестоких и кровопролитных схваток, должна была немедленно разделиться на две части для синхронной атаки. Первая часть, под чётким и уверенным командованием опытного «Быстрого», должна была отвлекать основное внимание врага на себя лобовой, демонстративной атакой через центральный подъезд. Вторая часть, под личным и непосредственным руководством самого Андрея, должна была максимально быстро и незаметно просочиться с тыла.

Молот через огромную брешь в стене, решил нанести свой сокрушительный и неожиданный удар по пулемётчикам прямо сзади, как отточенный кинжал, вонзаемый в спину. Андрей, низко пригнувшись под непрекращающимся свистом пуль, совершающих свои траектории буквально в сантиметрах от него, резко рванул к сильно подбитому и дымящемуся фасаду здания. Гигантская, зияющая дыра от прямого попадания крупнокалиберного снаряда, оставшаяся на первом этаже, обнажала всю искореженную арматуру и внутренности совершенно разрушенной чужой квартиры.

«Молот», не раздумывая ни единой секунды, мгновенно нырнул в этот тёмный и опасный проём, остро ощущая каждым нервом острые, как бритва, края бетона на своём тяжёлом бронежилете. Развернувшись уже внутри помещения, он тут же протянул свою мощную, привыкшую к нагрузкам руку своему верному бойцу, молодому и невероятно верткому «Скрепышу», практически втащив его, как самое лёгкое перышко, в это относительное, но такое желанное укрытие от шквального огня.

Внутри разрушенного жилища царил самый настоящий сюрреалистический и безумный хаос, который сложно было описать простыми словами. Квартира, когда-то бывшая чьим-то уютным домом, теперь представляла собой лишь бесформенную и унылую груду битого кирпича, развороченной взрывами мебели и повсюду осыпавшейся со стен и потолка штукатурки. В воздухе тяжело и густо висели запахи едкой пыли, горькой гари и чего-то сладковатого, отдававшего смертью.

— «Быстрый», это «Молот». — Плотно прижавшись спиной к единственной уцелевшей капитальной стене, Андрей негромко, но очень чётко и разборчиво бросил короткую фразу в свою рацию. — Мы успешно вошли в здание. Ждём вашего начала активных действий.

— «Молот», будьте предельно осторожны внутри помещений. Выше тебя засекли пехоту, активно перемещающуюся. — Из наушника тут же, почти без задержки, донёсся напряжённый и слегка хриплый голос «Быстрого», ощутимо приглушённый звуками близких взрывов и непрекращающейся стрельбы. — Центральный подъезд сейчас простреливается пулемётом и, вероятно, снайпером. Мы любой ценой попробуем проложить вам дорогу, но это будет самый настоящий ад, сразу предупреждаю.

Снаружи, со стороны центрального входа в подъезд, тут же загрохотало с удесятерённой силой, словно начался небольшой локальный апокалипсис. Часть группы «Быстрого», отстреливаясь короткими, но очень контролируемыми и точными очередями, попыталась яростно прорваться внутрь здания. Гранатомётчик с ходу, практически не целясь, всадил мощный выстрел прямо в дверной проём, пытаясь хоть как-то подавить огневую точку на первом этаже.

Вражеский пулемёт на несколько секунд захлебнулся, но почти сразу же снова ожил и продолжил свою смертоносную работу, наглухо отсекая единственный путь. Российские штурмовики, плотно прижимаясь к стенам, вели яростную и непрекращающуюся перестрелку, пытаясь заставить врага залечь, пока «Молот» и «Скрепыш» делали свою опасную и тонкую работу.

— «Молот», это «Глаз-3»! Срочно! Вижу три дрона, пехотных FPV, несутся к вашей высотке на предельно низкой высоте! — Из рации, словно внезапный и очень холодный душ, раздался пронзительный и тревожный крик наблюдателя «Глаз-3», оставшегося на своей позиции в лесополосе. — Траектория полёта — прямо на вас! Немедленно выбирайтесь из квартиры!

Выбраться из смертельной ловушки было абсолютно некуда, все пути к отступлению оказались наглухо отрезаны. Путь назад, через ту самую дыру в стене, теперь вёл прямо на простреливаемую со всех сторон улицу. Единственный возможный выход в подъезд, был также жёстко заблокирован плотным огнём. Единственная металлическая входная дверь в их квартире, сильно перекошенная и изуродованная взрывной волной.

Всё же она каким-то невероятным чудом уцелела, но была наглухо завалена с внешней стороны огромной грудой строительных обломков и тяжёлой мебели. Андрей, сбросив свои потертые перчатки, начал с яростной, почти звериной силой откидывать тяжёлые, неподъёмные куски бетона и массивный шкаф, пытаясь всеми силами расчистить хоть какой-то проход.

— Скрепыш! Немедленно займи позицию у окна и следи за дронами! — Рявкнул он, и боец, молниеносно отскочив от двери, тут же прильнул к пыльному подоконнику, укрываясь за массивным бетонным простенком.

— Отчётливо вижу их! Летят очень низко, буквально в метре от стены! — Немедленно доложил «Скрепыш», торопливо поднимая свой проверенный автомат.

Он быстро поймал в свой прицел первый, стремительно и неуклонно приближающийся силуэт. Короткая, но очень прицельная очередь — и первый дрон, моментально прошитый несколькими пулями, резко клюнул носом и с громким треском врезался в стену соседнего дома.

Беспилотник разорвался ослепительной и громкой вспышкой. Два оставшихся аппарата, словно самые настоящие разъярённые и умные осы, сделали неожиданный резкий манёвр строго вверх и, на огромной скорости проскочив мимо окна, со зловещим и нарастающим жужжанием влетели прямо в их квартиру через разбитый оконный проём.

— Атака дронов! — Закричал «Скрепыш», отпрыгивая от окна и бросаясь вглубь квартиры, в сторону узкого и тёмного коридора, ведущего на кухню.

Андрей, услышав этот леденящий душу звук моторов прямо у себя за спиной, чисто инстинктивно рванул от двери, ныряя за единственное доступное укрытие — разбитый угол несущей стены, где когда-то располагалась ванная комната. Он, абсолютно, не успел сделать и двух шагов, как всё вокруг поглотил огонь и грохот.

Два мощных взрыва прогремели почти в идеальный унисон, мгновенно слившись в один оглушительный и всепоглощающий грохот, который физически выбил из его ушей абсолютно все звуки, оставив лишь звенящую, давящую тишину. Мощная ударная волна, невероятно раскалённая и совершенно неумолимая, со всей силы ударила ему в спину, легко сбив с ног.

Андрей почувствовал, как из его лёгких буквально вышибает абсолютно весь воздух. Потом он кубарем полетел куда-то вниз, в кромешную и абсолютно чёрную тьму, где ему внезапно представилось всё рухнувшее мироздание. Последнее, что он успел смутно увидеть перед тем, как сознание покинуло его, — это медленно обрушивающийся на него потолок и ослепительную белую вспышку, полностью поглотившую фигуру верного «Скрепыша».

“Скрепыш” пролежал на остатках обрушившихся перекрытий без единого движения долгих, растянувшихся в вечность три минуты, его сознание медленно возвращалось из оглушительной пустоты, тело пронзала острая, пульсирующая боль в правой голени, где торчал зловещий металлический обрезок арматуры.

В ушах стоял непрекращающийся высокочастотный звон, что удивительно, панического страха не было, лишь холодная, ясная уверенность в необходимости действовать. Сквозь нарастающую, волнообразную боль в висках и этот назойливый звон он наконец смог разобрать отдалённый, настойчивый крик “Быстрого”, доносившийся из рации, валявшейся в нескольких метрах от него.

– “Молот”, “Скрепыш”, немедленно ответьте! Это “Быстрый” на связи! “Молот”, чёрт возьми, ты слышишь меня? Отзовись! — Крик в эфире был напряжённым, почти срывающимся.

– “Быстрый” … это “Скрепыш” … Я жив… но ранен… серьёзно… — Собрав всю свою волю в кулак, “Скрепыш” с трудом прошептал в свой микрофон, чувствуя, как губы плохо его слушаются.

– “Скрепыш”, держись, браток! Я уже выдвигаюсь к тебе с ребятами! — немедленно откликнулся “Быстрый”, и в его голосе послышалось облегчение. — Что с “Молотом”? Где командир? Ты его видишь?

Напрягая все свои оставшиеся силы и корчась от пронзительной боли в ноге, “Скрепыш” заставил себя приподнять голову, разгребая завалы штукатурки и пыли вокруг. Картина, открывшаяся его взору, была сродни катаклизму последних дней цивилизации.

Остатки межкомнатных перегородок и стен в квартире бесследно исчезли, сметённые взрывной волной, а всё центральное пространство пола теперь занимала огромная, зияющая дыра с рваными, опасными краями, уходящая в кромешную тьму подвала.

В тусклом свете, пробивавшемся сквозь пыльную завесу, он с ужасом разглядел в глубине, среди обломков, несколько двигающихся теней. Боевики в камуфляже с отчётливо видимыми нашивками украинского флага на рукавах вынырнули из тёмного пространства, принялись что-то искать при свете фонарей. До него даже донёсся обрывок их приглушённого разговора.

Тишина наступила внезапно и была зловещей, почти звенящей. Лишь изредка её разрывали одиночные выстрелы — кто-то, затаившись, ещё пытался вести прицельный огонь по группе «Быстрого». Но оглушительного, сокрушающего шквала, что обрушивался на них минуту назад, как не бывало.

— Что за тишь? — Громко спросил он, и его голос гулко отозвался в бетонной пустоте. Первым в подъезд ворвался боец из группы прикрытия. — Словно всех ветром смело.

Он рывком преодолел лестничные марши и, затаив дыхание, заглянул в квартиру на третьем этаже — ту самую, откуда ещё недавно бил, не умолкая, вражеский пулемет. Из его груди вырвался негромкий свист. Боевики не просто отступили — они пробили в межэтажных перекрытиях дыры, создав себе путь для быстрого и незаметного отхода.

Тем временем Быстрый с напарником, услышав по рации тревожный возглас, через разрушенную стену, соединявшую лестничную площадку с соседней квартирой, пробирались на помощь к Скрепышу и Молоту. Путь их лежал через груды обломков, где острые, как бритва, обломки бетона впивались в ладони.

Птица, ловко балансируя на остатках арматуры, словно на стальных канатах, первым добрался до Скрепыша. Тот лежал ничком на развороченной кухне, посреди осколков посуды и штукатурки.

— Держись, браток! — Голос Птицы был спокоен и твёрд. — Сейчас полегчает. Он ловким движением вколол обезболивающее, разрезал окровавленную штанину и принялся изучать рану. Из бедра торчал рваный осколок металла, похожий на клык чудовища.

Быстрый же, тем временем, склонился над зияющим проломом в полу, вглядываясь в подвальный мрак. Перебравшись по узкому бетонному выступу, он осветил фонарём темноту. Луч выхватил из тьмы бездыханное тело солдата ВСУ, а рядом — чёрный лаз, уходящий в сторону следующего подъезда.

— Они прорыли под домами целые норы и раненого Молота утянули с собой. — В его голосе прозвучала тяжёлая, холодная уверенность.

— «Глаз-три», доложи по инстанции! — голос Быстрого, хриплый от напряжения, прорезал затишье. — Скрепыш ранен, Молота утащили в подземелье. Прошу разрешить преследование. Прошло всего двенадцать минут — мы можем их нагнать! — Эфир на мгновение замолк, наполняясь лишь шипением помех.

— «Глаз-три» на связи. Получен приказ на отход группы. Быстрый, ты меня понял? Приказ — отход. — Затем хладнокровно, без единой ноты сочувствия, прозвучал ответ.

Эти слова ударили в сознание с весом свинцовой гири. Быстрый с силой сжал рацию, костяшки пальцев побелели. Грубая, сдавленная ругань вырвалась у него наружу, смешавшись с пылью и горечью поражения. В этот момент из проломленной квартиры появился боец, проверявший захлебнувшееся пулемётное гнездо.

— Там люки в полу прорублены. — Коротко доложил он, смахивая пот со лба. — Ушли по верёвкам, в подвал, потому и тишина такая в доме.

Быстрый медленно обвёл взглядом лестничную площадку. Его бойцы, напрягая силы, уже вынесли Скрепыша из квартиры и осторожно укладывали его на разостланный плащ-палатку. Лицо раненого было бледным, но зубы стиснуты в упрямой гримасе. Взгляд Быстрого встретился со взглядом Птицы, который молча, но вопросительно смотрел на него. В его глазах читалась та же ярость, та же готовность ринуться в преследование, но приказ есть приказ.

— Отходим. — Словно плюнув в душу что-то дорогое, Быстрый с силой выдохнул.

Птица, проверил жгут на ноге Скрепыша жгут и импровизированную шину. Всё было готово для трудной, но необходимой эвакуации в медсанбат. Бой для них сегодня закончился, но война — эта бесконечная игра в кошки-мышки в каменных лабиринтах — продолжалась.

Приказ повис в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Каждая клетка в теле Быстрого рвалась назад, в черную пасть пролома, ведущую в подполье — в погоню, в бой, на выручку. Мысли о том, что творится сейчас с Молотом — раненным, в руках врага — жгли сознание раскаленным железом. Эта горечь была физической, осязаемой, как ком грязи в горле, но они были солдатами. И приказ, даже перечеркивающий долг товарищества, был законом.

Молча, с каменными лицами, штурмовики начали отход. Лесополоса, еще недавно бывшая укрытием, теперь виднелась впереди как холодная, безразличная цель. Путь к ней казался бесконечно длинным. Двое бойцов, Птица и тот, что нашел пулеметное гнездо, из плащ-палаток и из подручных материалов соорудили импровизированные носилки для Скрепыша.

Боец, превозмогая боль, стиснул зубы, чтобы не стонать, но от каждого неосторожного движения его тело вздрагивало, и по лицу, испачканному копотью и пылью, катились слезы бессильной ярости. Нести его предстояло по щебню и воронкам, под призрачным прицелом невидимых снайперов.

Быстрый шел последним, пятясь за группой, ствол его автомата мотался из стороны в сторону, прикрывая отступление. Спиной он чувствовал давящую пустоту развалин, этот гигантский склеп, поглотивший их командира. Каждый шаг в сторону от дома давался с мучительным усилием, словно невидимая стальная нить, привязанная к сердцу, натягивалась и рвала его на части.

Они нырнули под первые скелеты бурелома, и сырая, пахнувшая прелой листвой и мокрой землей прохлада леса обдала их, не принося облегчения. Лес молчал. Только тяжелое, прерывистое дыхание несущих, да хруст веток под сапогами нарушали тишину. Они шли, оставляя за спиной не просто здание, а часть своего братства. Горечь этой утраты была горше пороха и тяжелее любого груза.

Сознание возвращалось к Андрею не линейным потоком, а обрывками, клочьями, выхватывающими из мрака бессвязные ощущения. Первым пришло осязание: леденящий холод сырого бетона, впитывающийся в спину через амуницию. Потом слух: далекий, многоголосый гул, словно он лежал на дне гигантской, звенящей ракушки. И боль. Всепроникающая, пульсирующая боль, которая исходила из виска и разливалась раскаленной лавой по всему телу, достигая пальцев ног и кончиков волос.

Ему казалось, будто он падает. Не вниз, а куда-то в сторону, сквозь бесконечную, узкую трубу, выстланную шершавым, обжигающим серным камнем. Стенки этой трубы вибрировали от неразборчивых голосов, сливавшихся в угрожающий рокот. Временами в этом рокоте прорезались отдельные слова, обрушиваясь на него градом обломков: «…командир…», «…держись…», «…Молот…».

Очередной болезненный толчок, удар копчиком о каменный выступ, и падение прекратилось. Тело его, обмякшее и бессильное, на мгновение замерло в невесомости, а затем его подхватили. Не с заботой, а с грубой, практичной силой. Чьи-то цепкие, мозолистые руки впились в него под мышки и за ноги, подняли, как тюк, и понесли. Он был не человеком, а грузом, проблемой, какую нужно было переместить из одной точки в другую. Тьма вокруг была непроглядной, почти осязаемой, пахнущей плесенью, пылью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным запахом разложения.

Он заставил свои веки разомкнуться, преодолевая свинцовую тяжесть. Сквозь щелочку ресниц увидел сначала свои собственные сапоги, беспомощно волочащиеся по неровному, усыпанному щебнем полу. Картина была размытой, отстраненной, будто он смотрел кино про самого себя. Потом, с запозданием, пришло понимание, двое тащат его за собой, спиной вперед, по узкому, низкому коридору. Света не было, лишь где-то впереди тускло маячил отсвет фонаря, выхватывая из мрака обшарпанные кирпичные стены и свисающие с потолка комья штукатурки.

— Москаль очнулся! — Раздался прямо над его ухом хриплый, прокуренный голос. — Смотри-ка, глазками моргает. Поди, этот самый важный, раз из-за него такой штурм заварили. Командовал русаками, небось.

Андрей почувствовал, как его на мгновение приподняли и снова бросили, встряхнув, как мешок с картошкой. Боль в голове взорвалась новым фейерверком.

— Вот сдадим его эсбэушникам. — Продолжал тот же голос. — Нам за него грошей зелёных отсыпят. Хорошие денежки и на них я себе новую тачку куплю.

— Грицко, ты шо с ним по-руськи балакаешь? — раздался другой, более молодой голос, с насмешливой ноткой. — Неужто ридной мовы не жаль? Или ты уже забыл, как на ней говорить?

— А ты, Зяблик, помалкивай лучше! — Огрызнулся Грицко. — У самого родители русские, в Харькове живут и в школу ты русскую ходил, сам ведь на прошлой неделе хвастался, как «Евгения Онегина» наизусть читал. Не учи меня патриотизму!

Его снова грубо перехватили, и теперь он почувствовал, как его спускают по какому-то почти вертикальному лазу. Руки, державшие его, скользили по веревке, обжигая ладони. В просветляющемся, но все еще мутном сознании Андрея, как пазл, сложилась неутешительная картина: при возведении укрепрайона в городе противник прорыл целую сеть подземных ходов — настоящий лабиринт, позволявший перемещаться между домами и подвалами, не попадая под артиллерийский обстрел и штурмы. Они были как кроты. И он теперь был в норе у этих кротов.

От тряски, новых ударов о выступы и адской, нарастающей боли в виске он снова провалился в небытие, унося с собой вкус крови на губах и запах чуждой земли. Очнулся он от ощущения непривычного покоя. Резкая, рвущая боль сменилась тупой, ноющей ломотой во всем теле. Он лежал на чем-то мягком. Воздух был другим — неподвижным, сухим и пахшим лекарствами, йодом и чем-то стерильным. Андрей медленно открыл глаза.

Он находился в просторном, удивительно чистом подвале с белеными стенами, серым бетонным полом и сводчатым потолком. Вдоль стен, на таких же, как у него, тюфяках или раскладушках, лежали люди. С десятка три бойцов ВСУ в грязной, пропитанной потом форме. У одного была туго забинтована голова, у другого — культя ноги, торчащая из-под одеяла, у третьего — рука на импровизированной шине. Тихие стоны, прерывистое дыхание. Это напоминало полевой лазарет или медсанбат.

Попытка пошевелиться открыла ему следующее, его правая рука была намертво пристегнута наручником к толстой, покрытой облезлой краской трубе батареи отопления, идущей вдоль стены. Левая рука лежала на одеяле, и в вену на запястье была вставлена игла капельницы. Пластиковый пакет с прозрачной жидкостью болтался на вкрученном в стену шурупе, мерно покачиваясь в такт его дыханию. Значит, жизнь ему пока спасали. Но свободы не давали.

Андрей снова закрыл глаза, лелея слабую, призрачную надежду на то, что здесь, среди раненых, еще остались понятия о человечности, о правилах ведения войны, не все же они звери. Может, он всего лишь военнопленный, а не трофей.

— Эй, страдалец, есть хочешь?

Перед ним стоял худощавый парень лет двадцати пяти. Шея его была туго обмотана бинтами, заходящими на подбородок, а одно колено — перевязано. В руках он держал алюминиевую миску с густой, серой массой. Ячневая каша без масла, без всего, это была крупа, сваренная в воде. Андрей почувствовал, как его желудок сжимается от волчьего голода. Он не ел, не пил, не знал сколько времени.

— Спасибо, не откажусь, — хрипло, с трудом разлепив пересохшие губы, произнес он. — А ложку можно?

Парень молча, не глядя ему в глаза, бросил ложку прямо на матрас, а миску с глухим стуком поставил на бетонный пол, так что часть каши выплеснулась на одеяло. Андрей, скрипя зубами от боли в растянутых мышцах, подтянул миску к себе прикованной рукой и начал есть. Он ел жадно, не глядя, зачерпывая липкую, безвкусную массу. В этот момент она показалась ему самой изысканной едой на свете. Поблагодарив, он наклонился ближе к парню, который уже отходил к своей койке.

— Слушай… — Тихо, но внятно начал Андрей, следя за его реакцией. — Меня Андрей зовут. У меня есть старший брат Микола. Он комбат в нацбате «Волчий клык». Слыхал про такой? — Парень замедлил шаг, внимательно слушал, но не обернулся.

— Если ты… если выберешься отсюда, — Андрей почувствовал, как сердце его бешено колотится, — найди Миколу и скажи, что его брат Андрей здесь. Меня скоро могут к эсбэушникам утащить, ты запомни телефон… Микола тебе за меня хорошо заплатит, очень хорошо.

Он лелеял эту хрупкую, почти безумную надежду, как драгоценность. Несколько лет назад он, рискуя жизнью, вытащил из-под обстрела дочь Миколы, свою племянницу. Теперь долг брата был спасти его. Он несколько раз четко, по слогам, повторил номер мобильного, умоляя парня повторить его. Тот, не оборачиваясь, лишь кивнул и ушел в тень.

Надежда прожила недолго, прошло полчаса, может, час — время в подвале текло иначе. Внезапно из-за тяжелой железной двери послышались громкие, раздраженные выкрики. Дверь с грохотом распахнулась, и в помещение ворвался тот злобный капитан с выбритым холеным лицом, перекошенным злобой. Взгляд его, словно радар, прошелся по лежащим и сразу нашел Андрея.

— Кто разрешил этому выродку капельницу ставить?! — Заорал он, и его голос, громоподобный, оглушил притихшее подвальное помещение. — Санитара! Ко мне, мать вашу!

— Позвольте, капитан, у него контузия, возможно, внутренние кровотечения, он… — К нему бросился перепуганный санитар, тщедушный мужчина в запачканном халате.

— Молчать! — Капитан ткнул пальцем в сторону Андрея. — Немедленно убрать это! Он не больной, он — пленный москаль!

Санитар, побледнев, засеменил к Андрею, что-то проблеял, извиняясь, потом пнул ногой пустую миску, та с лязгом укатилась под чью-то койку. Не глядя в глаза Андрею, резким, болезненным движением выдернул иглу капельницы из вены. По руке разлилось жжение, выступила капля крови, после санитар, не оборачиваясь, ретировался.

— Взять его, — Капитан кивнул двум стоявшим у входа солдатам.

Бойцы подошли, отстегнули наручник от батареи, но не освободили руку, а, наоборот, скрутили обе за спиной. Затем грубо рванули его на ноги. Мир закачался, поплыл, ноги, не слушаясь, подкосились. Солдаты, не церемонясь, схватили его под мышки и, почти не неся, потащили к выходу. На улице его ударил в лицо порыв свежего, холодного ветра. После спертого воздуха подвала он должен был бы бодрить, но Андрею стало дурно.

Его вырвало скудными остатками каши прямо на ботинки конвоиров. Те лишь злобно выругались и потянули его еще быстрее. Сквозь узкие щелочки припухших глаз он видел, как его волокут через двор, заваленный обломками и стреляными гильзами, к невысокому, приземистому кирпичному строению, похожему на коллективный погреб или старый бункер. На массивной, обитой железом двери он успел разглядеть кривую, наспех намалеванную краской надпись: «Служба безпеки Украйни». Сердце его упало и замерло.

Солдаты, с силой втащив Андрея в застенки, принялись его обыскивать, выворачивая карманы, затем, дергая из стороны в сторону, подтащили к одинокому стулу в центре помещения. Стул был старый, с изогнутыми деревянными ножками и выгнутой спинкой, весь в царапинах и пятнах неопределенного происхождения. Его грубо усадили, а руки, все еще скрученные за спиной, замкнули наручниками за спинкой стула. Поза была неудобной, унизительной, позволяющей лишь как-то удерживать равновесие, но не опереться.

Ему удалось осмотреться, помещение было просторным, метров тридцать, с голыми, обшарпанными бетонными стенами. Единственным источником света была одинокая лампочка без абажура, свисавшая с потолка на длинном проводе и раскачивавшаяся от сквозняка, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Кроме его стула, здесь был лишь облезлый стол у стены, на котором стояла выключенная настольная лампа с гибким штативом, и старое кресло на колёсах без подлокотников. Но самое жуткое было в полуметре перед ним: с потолка, на массивной металлической скобе, раскачивался тяжелый крюк.

Он был похож на тот, что используют в мясных лавках для туш. Андрей с тоской и леденящим ужасом подумал, что, наверное, это и есть их приспособление для пыток. Современная дыба. Прошло долгих пятнадцать минут. Может, больше. Время в этой комнате текло словно застывший кисель. Наконец дверь открылась, и в помещение вошел офицер. Это был тот самый капитан. Он был один. Его лицо все так же выражало неприкрытую неприязнь и усталость, будто Андрей был последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Он прошелся несколько раз взад-вперед по свободному пространству, его сапоги гулко стучали по бетону. Затем он резко остановился прямо перед пленным, заглядывая ему в лицо.

— Ну что, москалик? — Капитан разговаривал тихо, почти интимно, но от этого не менее угрожающим. — опомнился немного? Давай, будь умником. Сам хочешь рассказать что-нибудь полезное? Для спасения Украины? О расположении, о планах, о связях? Сэкономишь нам время, а себе — здоровье.

Он уставился на Андрея взглядом, полным холодной ненависти и профессионального любопытства палача, изучающего свою жертву. Андрей молчал, все, что он мог сделать в этой ситуации.

Его горло пересохло, где-то в глубине, под слоями страха и боли, тлела искра упрямого неповиновения. Он не смог сдержать ее. Уголки его губ дрогнули, и на его лице проступила слабая, горькая усмешка. Это была усмешка обреченного, но не сломленного. Она подействовала на капитана, как красная тряпка на быка. Все его напускное спокойствие испарилось в один миг. Лицо побагровело, на лбу надулись жилы.

— Ага, вот так? — Он прошипел, наклоняясь так близко, что Андрей почувствовал его запах — смесь дешевого одеколона и перегара. — Хочешь по-твердому? Хорошо. Я тебе расскажу сейчас что такое «украйнська влада»

Он выпрямился, отошел к столу и с грохотом вытащил из-под него заранее приготовленную палку. Это была обычная деревянная штакетина от забора, обтесанная, чтобы удобно лежала в руке, толщиной в два пальца.

— Это тебе не штатовская бита. — С циничной усмешкой произнес капитан. — Это — ручная работа для особо упрямых, таких, как ты.

Первый удар обрушился на плечо, глухой, щемящий звук, и волна жгучей боли разлилась по всему телу. Второй — по ребрам, а третий — по бедру. Капитан не кричал, не ругался, а методично работал молча, с сосредоточенным видом ремесленника, с тем же свистящим всхлипом, что сопровождал каждый замах. Палка гуляла по его телу, не выбирая места, оставляя на коже багровые, жгучие полосы. Андрей стиснул зубы, пытаясь не кричать, вжимая голову в плечи, но время от времени из его горла вырывался сдавленный стон.

Андрей пытался сконцентрироваться на чем-то, чтобы уйти от реальности, — на милых лицах Юльки или жены Кати, на смехе брата в детстве, на тихом плеске волн на озере, где они рыбачили с отцом. Всё же боль была слишком реальной, слишком всепоглощающей. Она не ломала кости, но методично, удар за ударом, дробила волю, стирая границы личности, превращая его в одно сплошное, страдающее тело, прикованное к стулу в подвале на окраине города где-то в приграничной полосе.

Сознание возвращалось к Андрею медленно и нехотя, сквозь плотную завесу оглушающей боли. Казалось, всё его тело превратилось в один сплошной, пульсирующий нерв, отзывающийся мучительными спазмами на каждую неуловимую попытку пошевелиться. Он лежал в непонятной позе, не в силах определить — распростёрт ли он на леденящем бетонном полу сырого подвала или всё ещё скованно сидит, пригвождённый к жёсткому стулу веревками, врезавшимися в запястья. Граница между реальностью и кошмаром расплывалась, как чернильное пятно на мокрой бумаге, оставляя в уме лишь хаотичный вихрь ощущений.

Единственной точкой отсчёта в этом мутном мире была одинокая электрическая лампочка, висящая на оголённом, потрескавшемся проводе где-то прямо над ним. Её свет, жёсткий и безжалостный, врезался в его сомкнутые веки, даже когда он пытался отвернуться, и, казалось, прожигал ткани мозга, выжигая память и волю. Он попытался приподнять руку, чтобы прикрыть лицо, но конечности не слушались, будто налитые свинцом, и лишь тупая, ноющая боль в плечах подтвердила его догадку — он всё ещё связан. Воздух в помещении был спёртым, влажным и тяжёлым, пахнущим плесенью, сырой землёй и тошнотворным запахом его собственного страха.

Внезапно, без какого-либо перехода, словно кто-то щёлкнул выключателем в его мозгу, ослепительная картина сменила мрак подвала. Давящие стены растворились, уступив место бескрайнему простору чистого неба, пронзительно-голубого и бездонного. Он стоял, твёрдо опираясь ногами о землю, на самой верхней кромке пологого, уходящего вдаль склона. Под ногами шелестел густой, изумрудный ковёр сочной травы, испещрённый мелкими полевыми цветами — белыми ромашками и жёлтыми одуванчиками. Он инстинктивно поднял руку и грубым, потёртым рукавом своей холщовой рубашки вытер лицо, с которого градом катился пот.

От палящего солнца, висевшего в зените, исходили почти осязаемые волны жара, обжигающие кожу и заставляющие воздух над травой плясать в прозрачном мареве. Этот зной был физически невыносим, он впивался в кожу тысячами невидимых игл, и всё его существо, каждая клеточка, жаждало одного — спасительной прохлады. Взгляд его, затуманенный болью и ярким светом, упал вниз, на край поляны, где стоял исполинский, многовековой дуб. Его мощный, покрытый глубокими трещинами ствол казался тёмным бастионом, а невероятно раскидистая, густая крона простиралась широким шатром, суля под своей сенью желанную, густую тень и долгожданную передышку от палящего летнего зноя.

Андрей, почти не отдавая себе отчёта в движениях, побежал вниз по склону. Сначала его шаги были тяжёлыми и неуверенными, ноги заплетались, но постепенно уклон взял своё, и он понёсся вперёд, почти летя по изумрудному склону, чувствуя, как ветер бьёт в разгорячённое лицо и треплет волосы. Наконец, он вбежал под сень величественного дерева, и его окутала внезапная, почти осязаемая прохлада. Он запрокинул голову, пытаясь перевести дух, и увидел над собой сложную мозаику из тысяч листьев, сквозь них пробивались лишь редкие, золотые солнечные лучи. Потом, словно движимый смутным, забытым ритуалом из детства, он не стал спешить.

Андрей медленно начал обходить огромный ствол против хода часовой стрелки, ладонью скользя по его шершавой, потрескавшейся коре. Он сорвал несколько тёмно-зелёных, прохладных листьев, ощутив их гладкую, упругую поверхность, и на мгновение прижал их к своему пылающему, влажному лбу. Краткое облегчение от зноя подарило ощущение блаженства. Отбросив эту импровизированную прохладу, он вновь оперся ладонью о могучий ствол, растопырив пальцы и чувствуя под кожей каждую неровность, каждую бороздку древесной коры. В этой позе было что-то знакомое, глубоко забытое, что-то из далёкого, беззаботного прошлого.

В этот миг что-то маленькое и твёрдое с неприятным, сухим шорохом прокатилось по его темени и упало в траву. Он поднял взгляд, всматриваясь в узорчатую листву, и заметил среди ветвей гроздья маленьких, ещё зелёных желудей, колышущихся на тонких плодоножках. В ту же секунду, словно рождённая самой этой мыслью, в дерево всего в паре сантиметров от его растопыренных пальцев с коротким, глухим стуком вонзилась острая стрела. Деревянное древко с жестким, кустарным оперением ещё долго вибрировало, издавая низкий гул, а по его большому пальцу, ободранному до крови краем наконечника, медленно поползла тонкая алая нить.

Андрей инстинктивно отдёрнул ладонь, как от раскалённого железа, и уставился на выступившие капельки сукровицы, медленно сливающиеся в одну багровую каплю. Затем, с нарастающим ужасом, медленно, очень медленно перевёл взгляд на траву, на верхнюю кромку зелёной поляны. Там, на самом гребне, чётко вырисовываясь на фоне ослепительно-голубого неба, стоял его брат- Николай. Лицо его было искажено гримасой, какую Андрей никогда не видел ранее.

Это не было гневом или ненавистью, а нечто иррационально холодное и окаменевшее, абсолютно чуждое и оттого пугающее вдвойне. В его сильных, привыкших к работе руках был мощный, грозно изогнутый лук, сделанный, как Андрей тут же с тоской узнал, из упругого ясеня. Из колчана за его спиной старший брат уже выдернул новую, длинную стрелу и положил её на тугую, натянутую тетиву. Он не кричал, не произносил ни слова, не тратил ни секунды на угрозы или раздумья. Он просто направил остриё следующего смертоносного жала прямо на застывшего под дубом младшего брата.

Не прошло и трёх секунд, как вторая стрела, выпущенная с тем же леденящим душу спокойствием, со свистом рассекла воздух. На этот раз она не вонзилась в дерево, а лишь чиркнула тонким, жёстким оперением по его щеке, оставив на коже длинную, горящую царапину. Николай не медлил ни мгновения, движения его были отточены и быстры, как у охотника, загнавшего зверя. Он уже выхватывал из колчана следующее острое, опасное жало, и в этот самый миг мир для Андрея изменился необратимо. Время для обоих братьев вдруг остановилось, замедлившись до неузнаваемости, растянув каждую миллисекунду в вечность. Третья стрела летела вперёд намеренно медленно, преодолевая пространство с сонной, гипнотической грацией.

Стрела словно живое, разумное существо, неумолимо приноравливалась к своей конечной цели. Андрей попытался сделать шаг, рвануться в сторону, укрыться за массивным, надёжным стволом, но его ноги словно вросли в землю, стали тяжёлыми, как из гранита. Он стоял как заколдованный, парализованный не внешней силой, а каким-то внутренним оцепенением, и почти что смиренно, с леденящим душу фатализмом ожидал своей горькой участи. И в этой растянутой до предела вечности ему стало абсолютно явственно и с безжалостной ясностью — это смертоносное, отполированное до блеска жало летит ему прямиком, неотвратимо и точно, в незащищённый левый глаз.

Он в ужасе зажмурился, пытаясь спрятаться от неминуемого конца в темноте под своими веками, мысленно начав свой последний, отчаянный отсчёт. «Раз…» — в ушах зазвенела натянутая до предела тишина. «Два…» — он почувствовал, как холодный ветерок от оперения касается его ресниц. И ровно на счет «три» в самой глубине его сознания что-то громко, окончательно и бесповоротно щёлкнуло, словно ломается хрупкий механизм мира. Он не успел даже понять, что это был за звук, потому что его накрыла короткая, обжигающая до белизны волна невыразимой, точечной боли, пронзившая мозг насквозь. А затем — стремительное, бесконтрольное падение вниз, в бездну, где не было ни света, ни звуков, ни мыслей, только окончательная, беспросветная и всепоглощающая чернота.

* * *

Подвальные помещения медсанбата, разместившегося в полуразрушенном здании бывшего сельского клуба, являли собой призрачное и во многом иллюзорное подобие чистоты и элементарного порядка в самом эпицентре всепоглощающего и абсолютно бессмысленного хаоса войны. Стены, кое-как и небрежно побелённые густой, оставляющей разводы известью, отсвечивали призрачной матовой белизной в скупом и неровном свете люминесцентных ламп, мигающих при каждом близком разрыве.

Серый, потрескавшийся бетонный пол, несмотря на регулярное и тщательное мытье, казалось, навсегда впитал в себя глубокие бурые, почти черные разводы запекшейся человеческой крови и едкий, въедливый запах антисептиков, смешанный со сладковатым душком гниющей плоти. Санитары, эти неутомимые и вечно уставшие до полусмерти демоны милосердия, вынужденные работать в нечеловеческих условиях, смогли обеспечить себе крошечное помещение.

Оно было узким, как щель, пространство, с трудом отгороженное от основного зала высокими, пыльными картонными коробками с медикаментами, стерильными бинтами и пачками перевязочного материала. Эти коробки грозили обрушиться при первой же серьёзной бомбёжке. Импровизированная, жалкая каморка служила им одновременно и складом, и местом короткого, прерывистого отдыха, и последним убежищем от непрекращающихся, душераздирающих стонов.

Возгласы страдания, доносящиеся из соседнего отсека, где на грязных матрасах и разболтанных, скрипящих раскладушках лежали в несколько рядов раненые и умирающие бойцы. Здесь они, снимая на мгновение липкие от крови перчатки, могли сделать лишь несколько глотков горячего, обжигающего губы чая.

В глубине души каждый из них отчаянно предпочитал бы сделать большой глоток крепкой, огненной горилки, способной на короткое время стереть из памяти весь накопившийся ужас будней и дать забыть о том, что ждёт их за пределами этого убогого укрытия. Их было всего трое, этих потерявших счёт дням санитаров, вынужденных по воле жестокой судьбы выполнять обязанности и опытных врачей, и расторопных фельдшеров, и терпеливых психологов.

Первый санитар был низкий и толстый, с вечно усталыми, покрасневшими глазами, в которых читалась бесконечная усталость. Другой — долговязый и нескладный, с длинными, некрасивыми, но удивительно умелыми и осторожными пальцами.

Третий санитар оказался самым молодым, с трясущимися от постоянного перенапряжения и недосыпа руками.

Опытных, дипломированных медиков на этом участке фронта, куда свозили раненых со всего участка прорыва, катастрофически не хватало. Поэтому вся невероятная тяжесть работы, вся ответственность за человеческие жизни ложилась на их, уже согнувшиеся под этой ношей, плечи.

Периодически, прерывая свой недолгий, тревожный отдых, они по очереди, с трудом заставляя себя двигаться, совершали бесконечные обходы по тесным, душным, заставленным носилками отсекам, чтобы вовремя сменить пропитавшиеся сукровицей и гноем повязки, поправить отходящие капельницы, вколоть очередную дозу обезболивающего или просто сказать несколько ободряющих, пустых слов тому, кто ещё был в сознании и мог их слышать.

В один из таких редких и драгоценных моментов затишья, они молча сидели в своей каморке, автоматически прислушиваясь к отдалённой, но неумолчной канонаде. В их временное убежище грубо и с грохотом грузно ввалился большой, широкоплечий, с мощной шеей мужчина в запылённом, пропахшем порохом камуфляже. Его обветренное, покрытое слоем дорожной пыли и копоти, лицо было искажено странной, нечитаемой гримасой. В нём смешались не то животный гнев, не то глубокая, неподдельная тревога.

— Немедленно, сию же секунду покажите мне, где лежит мой офицер! — Прорычал он, и его низкий, властный, привыкший отдавать приказы голос прозвучал как одинокий выстрел в гнетущей, затхлой тишине подвала, нарушая её давящий покой.

— Идите, уважаемый, посмотрите сами среди раненых. — Устало, даже не поднимаясь с пустого ящика из-под боеприпасов, служивший ему табуреткой, ответил толстый санитар, ленивым жестом указав на выход из каморки. — Мы тут, знаете ли, тоже без дела не сидим, последние силы на исходе, еле ноги волочим.

— Да мы так за последнюю неделю устали, что кости ноют и спина отваливается. — Добавил, неловко оправдываясь, его долговязый напарник, сгорбившись ещё сильнее и пытаясь сделать себя как можно менее заметным для этого грозного посетителя.

Мужчина, словно разъярённая пантера, сделал один стремительный шаг вперёд и с неожиданной силой впился своими цепкими пальцами в отворот грязного, застиранного халата долговязого санитара, легко приподняв его с табурета.

— Да ты знаешь, ничтожество, с кем разговариваешь? — Его горячее, злое, с примесью табака и перегара дыхание обожгло щёку санитара. — Я Микола, комбат нацбата «Волчий клык»! Ты сейчас же пойдёшь и покажешь мне, где лежит мой офицер, мой замкомбат! Иначе, клянусь тебе, ты сам сегодня ляжешь на одном из этих вонючих матрасов и уже не встанешь!

— Хорошо, хорошо, я всё покажу. — Поспешно, запинаясь, согласился санитар, с усилием высвобождаясь из его железной хватки и нервно поправляя свой помятый, в пятнах халат. — Прошу, пройдёмте, я вам сейчас всё покажу. Только откуда же мне, простому санитару, знать, кто у вас там офицер, а кто рядовой боец, кто свой, а кто чужой? Мне хоть «Волчий клык», хоть «Чёрный коготь» — все для меня одинаковые, все одинаково нуждаются в помощи и одинаково стонут по ночам.

Он провёл Миколу в самую дальнюю, самую тёмную и сырую секцию подвала, плотно, как шпроты в банке, заставленную старыми армейскими кроватями с просевшими, пружинящими панцирными сетками, здесь лежали неподвижные или тихо стонавшие фигуры.

Воздух здесь был особенно густым, тяжёлым и спёртым, пахло сладковатым гноем, резким йодом и едким, кислым человеческим потом, который не выветривался годами. В самом углу, у сырой, покрытой плесенью стены, Микола с трудом узнал некогда мощную, богатырскую фигуру своего заместителя Анатолия. Голова и одна рука бойца были туго, почти как у мумии, замотаны белыми, но уже пожелтевшими бинтами, на которых местами проступали свежие, багровые пятна.

— Ну, что с моим парнем? — Тихо, сквозь стиснутые зубы, скрипя ими, спросил Микола, резко кивнув в сторону раненого. — Он будет жить, скажи мне прямо, без прикрас?

— Его доставили позавчера после, когда его небольшой отряд попал под мощный взрыв, но вашему другу повезло все погибли, а его лишь посекло мелкими осколками. — Так же тихо, почти шёпотом, ответил санитар, оглядываясь по сторонам. — Всё тело, правую руку и часть головы зацепило. Потерял очень много крови, был на грани, но, кажется, самое страшное уже позади, теперь бы только до утра дотянуть.

— Толя, слушай меня, держись, изо всех сил держись! — Произнёс Микола, наклоняясь ниже, и в его всегда твёрдом голосе впервые зазвучали несвойственные ему мягкие, почти добрые, отцовские ноты, а на его пересохших, потрескавшихся губах появилась что-то вроде обнадёживающей, кривой улыбки. — Я тебе помогу, обязательно помогу, ты только не сдавайся!

— А, комбат… это ты? — Хрипло, с огромным трудом, словно каждое слово давалось ценой невероятных усилий, проговорил Анатолий, медленно поворачивая голову на самодельной подушке из свёрнутого ватника. Его глаза, единственное, что осталось незакрытым повязками, смотрели на начальника с мучительным, не дающим покоя вопросом. Затем он попытался приподняться на локте, и старая панцирная сетка кровати жалобно, пронзительно заскрипела под его телом. — Скажи мне, Микола, ради всего святого, за что мы воюем до сих пор? Ради чего каждый день гибнут и калечатся наши пацаны, самые лучшие пацаны?

Анатолий, по сути, уже много месяцев единолично командовал батальоном на передовой, принимая на себя все основные удары и принимая самые трудные решения, и вид его теперь, измождённого, искалеченного и беспомощного, вызвал в душе Миколы острое, щемящее, почти физическое чувство вины, которое сдавило ему горло.

С самим комбатом в последние месяцы стало происходить что-то непонятное и тревожное, от былых, пламенных бандеровских идей, от тщательно выстроенных политических планов и лютой, слепой ненависти к «москалям» его начало буквально тошнить. За своих, за каждого безвестно погибшего и безымянного раненого бойца, он стал переживать с какой-то новой, незнакомой прежде, болезненной остротой, не позволяющей беспечно жить, как раньше.

— Слушай меня внимательно, лекарь! — Резко обернулся он к стоявшему поодаль санитару. — Моего замкомбата, его сейчас можно транспортировать, рискнуть и вывезти отсюда в более безопасное место?

— В первые сутки, пока было затишье, мы вашего друга кое-как стабилизировали, остановили все основные кровотечения, так что, полагаю, он вполне имеет неплохие шансы выжить. — Быстро, по-деловому ответил санитар и, спохватившись, почтительно добавил. — Да, раненый в настоящее время вполне транспортабелен, если, конечно, ехать аккуратно. Будет просто замечательно, если вы сможете обеспечить ему более качественный и квалифицированный уход в нормальном тыловом госпитале, а не в этой дыре.

— Держись, Толя, слышишь меня, старик? — Снова наклонился Микола к своему заму, стараясь поймать его блуждающий взгляд. — Я тебя пристрою в самую лучшую, самую современную клинику в Одессе, честное слово комбата! Там тебя настоящие врачи поставят на ноги в два счёта. — Затем он резко выпрямился во весь свой рост и отрывисто, как на плацу, приказал санитару. — Возле самого входа в медсанбат стоит мой армейский внедорожник, зелёный, с затемнёнными стёклами. Немедленно, сию же минуту перетащите моего замкомбата на одеяле и грузите его в машину, на заднее сиденье. Живо, я сказал!

Микола произнёс это скороговоркой, одним выдохом, торопясь поскорее выбраться из этого давящего, вонючего подземелья, этого жуткого царства страданий и неминуемой смерти, где тошнотворный смрад крови и сладковатый, вызывающий рвоту запах гниющей плоти, стояли в спёртом воздухе, как тяжёлый, не рассеивающийся угарный туман. Он почти бегом, не оглядываясь, поднялся по обшарпанным бетонным ступеням, ведущим наверх, к свету. Оказавшись на поверхности, с наслаждением, полной, жадно раскрытой грудью вдохнул свежий, прохладный ночной воздух.

Впрочем, даже здесь, на относительно безопасном расстоянии от фронта, примешивался едкий, химический привкус фармацевтических препаратов и дыма, разносимых капризным ветром. В этот самый момент, когда он уже направлялся к своей машине, его сзади кто-то громко, настойчиво окликнул. Микола обернулся с раздражением и увидел молодого, почти мальчишку, парня с перевязанной шеей и коленом, который, неуклюже опираясь на самодельный, скрипящий костыль, подпрыгивал на одной ноге, стараясь догнать его по неровной дороге.

— Ты кто такой, и что тебе от меня нужно, бедолага? — С нескрываемым раздражением и усталостью выдохнул Микола, делая шаг навстречу.

— Ваш брат… он здесь, в нашем медсанбате! — Парень, тяжело дыша и ковыляя, подобрался к нему поближе и, озираясь по сторонам с видом заговорщика, прошептал так тихо, что Микола едва разобрал отдельные слова.

— Что? Что ты сейчас сказал, повтори немедленно! — Миколу будто током ударило от неожиданно услышанного. Он инстинктивно схватил парня за плечо, заставив его вздрогнуть от боли. — Говори громче и чётче, я не расслышал!

— Вы, Микола, человек известный, командуете батальоном, «Волчий клык». — Упрямо, запинаясь и путаясь в словах, затараторил раненый, глядя на него умоляющими, полными надежды глазами. — Говорят, вы человек… с большими возможностями и связями, можете многое.

— Ты что, денег хочешь, на лечение, что ли? — Мгновенно сообразил Микола, и его взгляд стал жёстким, холодным и оценивающим, как у бухгалтера.

— Ваш брат… перед тем, как его забрали те уроды, он успел мне шепнуть, что вы за него хорошо заплатите, если я найду способ передать вам весточку о его местонахождении. — Продолжал солдат, не отводя испуганного взгляда и сжимая в руке костыль.

— Держи! — Не раздумывая ни секунды, Микола вытащил из глубокого кармана своих штанов толстую, начатую пачку долларов и, не глядя, не считая, сунул её в дрожащую руку парня. — Надеюсь, этого тебе хватит надолго. А теперь выкладывай быстро, чётко и максимально подробно, что произошло, где он сейчас и когда это случилось?

— Вашего брата захватили. — Зашептал тот, быстро, как вор, пряча деньги за пазуху гимнастёрки. — Вчера поздно вечером притащили сюда на плащ-палатке, без сознания, весь в крови и пыли. Наши санитары его кое-как подшаманили, кости перебинтовали, кровь остановили. А потом, спустя пару часов, явился сам капитан из местного отдела СБУ, начал орать и махать руками. Назвал вашего брата очень важной птицей, попавшей в их сети. Солдаты, что ходят в новом камуфляже с большими тризубцами на рукавах, грубо утащили вашего брата в свой чёртов отдел для допросов. Это вот тут, совсем рядом, рукой подать, метров сто прямо за углом этого здания. Ищите деревянную, обитую железом дверь в невзрачной кирпичной пристройке, там должна быть еще самодельная табличка.

Не дожидаясь больше ни секунды, не оглядываясь на крики санитаров, выносивших Анатолия, Микола стремительно рванул в указанном направлении, оставив раненого солдата медленно и с нескрываемым наслаждением пересчитывать и прятать полученные купюры. За углом обшарпанного здания, в глубокой тени разросшихся за годы забвения акаций, он действительно увидел невзрачную, покосившуюся кирпичную пристройку, напоминавшую вход в старый коллективный погреб, с деревянной дверью.

На ней криво висела самодельная, написанная от руки табличка с известными словами, образующими аббревиатуру СБУ. Охраны или часовых возле неё не было видно, лишь ветер гонял по земле клочья бумаги и окурки. Используя этот момент, Микола, прижимаясь к стене, как тень, бесшумно скользнул в тёмный, пахнущий сыростью проём и начал медленно, стараясь не стучать сапогами, спускаться по узким, крутым, скользким от плесени ступенькам, ведущим вниз, в подземелье.

Вскоре он оказался в просторном и холодном подвальном помещении, слабо освещённом единственной лампочкой на длинном, болтающемся проводе, свисавшем с закопчённого потолка и отбрасывавшим длинные, пляшущие тени. Его сердце забилось с такой неистовой силой, что отдалось резкой болью в висках и потемнением в глазах. Прямо у правой стены, на голом, холодном бетонном полу, подогнув под себя ноги, лежал на боку его родной брат Андрей.

Годы из-за зомбирования бандеровской пропагандой в эту минуту окончательно стали для забвения периодом забытия и забвения.

Хотя лица брата разглядеть не удалось, Николай смог представить смертельную бледность с мертвенным отливом и даже ссадины на лице и тёмные синяки. Он посмотрел на неестественно вывернутую руку Андрея, грудь медленно поднималась и опадала, значит он был жив. Дальше, у самой тыловой стены, стоял простой, видавший виды канцелярский стол с яркой, слепящей настольной лампой, где, развалясь в кресле на колёсиках без подлокотников, сидел упитанный капитан СБУ в чистой форме и что-то увлечённо, не торопясь, с каллиграфическим усердием выводил на чистом листе бумаги, время от времени попивая из кружки.

Капитан, человек с землистым лицом и глазами, где застыла вечная подозрительность, отреагировал на малейший, почти призрачный шорох с той мгновенной, животной скоростью, которую годами оттачивает в себе всякий, кто привык выживать в подполье и постоянно ожидать удара в спину. Его рука, покрытая сетью шрамов и татуировок, инстинктивно, помимо воли, рванулась к потёртой кобуре с тяжёлым пистолетом.

Начальник отдела СБУ скосил взгляд на лежащие папки рядом с кипой испещрённых канцелярскими пометками документов, этими бумажными свидетельствами искалеченных судеб. Затем резко, как от ожога, поднял голову от своих бумаг, и его холодные, выцветшие от хронического недосыпа и беспробудного пьянства глаза, похожие на два потухших угля, устремились на неподвижно стоящую в полумраке фигуру в проёме, сузившись до щелочек от внезапного напряжения и первобытной настороженности хищника, учуявшего опасность.

— Ты кем будешь, незнакомец, и что тебе здесь нужно в столь неположенное для визитов время? — Прозвучал его резкий, сиплый, как удар ржавого хлыста по голой коже, вопрос, голос был нарочито низким, глухим и абсолютно лишённым всякого человеческого интереса или простой приветливости.

В поведении офицера считалось лёгкое, едва уловимое, но оттого ещё более опасное раздражение, помешавшее в столь поздний час наслаждаться властью над беззащитным. — Этот объект является строго режимным, и вход для посторонних лиц категорически воспрещён, так что объясняйся быстро и предельно чётко, пока я не велел тебя задержать и бросить в камеру к таким же, как ты, незваным гостям.

— Я Микола, комбат нацбата «Волчий клык». — Назвал себя посетитель, стоя неподвижно, как древняя скала, его огромная тень причудливо и угрожающе изгибалась на сырой, покрытой плесенью стене подвала, повторяя контуры его могучего тела.

— Ого, целый комбат, уважаю, честное слово! — Неожиданно, с неприкрытой подобострастностью обрадовался эсбэушник, и его натянутое, одутловатое лицо мгновенно расплылось в заискивающей улыбке. Однако глаза, эти зеркала души, оставались по-прежнему холодными, пустыми и бесконечно оценивающими, словно высчитывающими возможную выгоду. — А по какому конкретному, столь важному вопросу ты удостоил наше скромное заведение своим высоким визитом?

— Мне из надёжных источников стало известно, что вам наконец-то удалось заполучить в свои цепкие руки одного очень важного и опасного москаля. — Продолжил общение прежним, ровным и властным, не терпящим возражений тоном Микола. Он сделал твёрдый шаг вперёд, в дрожащий круг жёлтого света от единственной лампы, и этот свет выхватил из тьмы его суровое, измождённое лицо. — Возможно, этот русак является элитным штурмовиком-диверсантом или даже оперативным командиром подразделения, что будет чрезвычайно ценно для развития нашего общего дела по освобождению земли от захватчиков.

— Да кто его знает, кто он такой на самом деле, этот невезучий субъект. — Капитан, явно польщённый вниманием и скрытой похвалой со стороны столь высокого и влиятельного чина, заметно приосанился, выпрямил свои округлые плечи. С насиженного места подниматься не спешил, лишь пренебрежительно, с чувством собственного превосходства скорчил гримасу на лице. — Москалик тот ещё неразговорчивый и упрямый попался, я уж его и по-хорошему, с обещаниями, пытался уговаривать, и по-плохому, по серьёзному, обрабатывал, применяя все доступные методы убеждения, но пока что никакого ощутимого результата не принесло. Русак упёртый, как тот самый баран, кого ведут на убой.

— Хорошо бы мне лично, своими глазами, посмотреть на вашу ценную, но столь проблематичную добычу. — Мягко, но с железной, непреклонной настойчивостью попросил разрешения Микола, его сильные, привыкшие к оружию пальцы невольно сжались в твёрдые кулаки за спиной, так что кости затрещали. — Не покажешь ли ты мне его сейчас, капитан?

— А почему бы и не показать, для таких уважаемых людей, как ты, у нас всегда открыты настежь все двери! — Капитан с лёгкой, самодовольной усмешкой, кривя свои толстые губы, отодвинул в сторону исписанный до предела лист, аккуратно, с нежностью положил на стол дорогую, подарочную ручку. С видимым нежеланием, тяжело поднялся со своего удобного, поскрипывающего кресла. Он неспешно, вразвалку, прошёл несколько шагов к поверженному без движения Андрею, вытащил из кармана своих брюк яркий, слепящий светодиодный фонарик. Затем он лениво, почти скучающе, с размаху пнул сапогом свою беспомощную жертву в бок, заставив тело болезненно дёрнуться и издать стон, затем грубо склонился, с силой потянул за вывернутую руку и перевернул на спину, стараясь всмотреться в залитое потом и запекшейся кровью, но до боли знакомое лицо при резком свете своего фонаря.

Глядя на изуродованное, но родное лицо брата, на его сломанное тело, валяющееся в грязи, Николая вновь пронзила страшная, обескураживающая мысль, от чего у него перехватило дыхание. Этот человек, этот «москаль», чьи глаза сейчас были полны немой боли и упрёка, был его младшим братом. Тот самый брат, с которым они вместе бегали в детстве по одним и тем же улицам, делили один кусок хлеба, мечтали об одном будущем. Это по вине Николая старшего брата, они встали по разные стороны баррикады, возведённой чужими руками.

Эти укрепления, сложенные из лживых лозунгов о «национальном превосходстве», о «великой Украине», ради которой он, как Микола готов был уничтожить всех «чужих», несколько месяцев дали трещину, а сейчас окончательно развалились. Что это за величие, строящееся на братоубийстве? Какая это «свобода», если требует ненависти к тому, с кем связан кровью, родным языком и памятью? Всё, во что он слепо верил все эти годы, вся эта ядовитая пропаганда о «священной войне с оккупантами», в одно мгновение рассыпалась в прах. Убеждения рухнули, как карточный домик, открыв за собой лишь страшную, чудовищную пустоту и горькое осознание собственного заблуждения.

Он с отвращением вспомнил свои же пламенные речи перед бойцами, свои призывы «бить москальскую нечисть», и теперь каждое его слово отдавалось в его душе оглушительным, постыдным эхом. Он, считавший себя борцом за свободу, оказался всего лишь слепым орудием в чужой игре, марионеткой. Таких, как он, заставляли танцевать под дудку тех, кто с безопасного расстояния разжигал эту бойню, эту братоубийственную резню, где украинец убивал украинца, а русский — русского. В результате внедрения нацистских идей в сознание общества, рушились семьи и стиралась сама человеческая суть. Сейчас его брат, его родная кровь, лежал здесь, у его ног, как враг, как «добыча», как трофей в его грязной, бессмысленной войне.

Микола со сдержанным, но всесокрушающим внутренним страданием и нарастающей, праведной яростью наблюдал за безжизненным телом родного брата. Его челюсти сжались так, что заболели скулы, а в глазах, этих некогда пламенных и уверенных глазах фанатика, теперь бушевала настоящая буря отчаяния, стыда и ненависти к самому себе. А потом, движимый внезапным, почти мистическим порывом, подогретым этим новым, мучительным знанием, он поднял свою правую, могущую руку и с короткого, сокрушительного замаха со всей своей богатырской, медвежьей силы ударил ничего не подозревающего, улыбающегося капитана по загривку.

Раздался глухой звук, эсбэушник бесформенной, безвольной кулей мгновенно свалился на холодный бетонный пол без всякого движения и звука, словно подкошенный бык. Микола, тяжело и прерывисто дыша, с отвращением глядя на это тело, быстро сграбастал тучного, ещё тёплого офицера, с трудом потащил его к столу и усадил в то самое, ещё хранящее тепло тела кресло на колёсиках. Затем ловко, привычным движением вытащил у него из поясной кобуры массивный, холодный пистолет, грубо придвинув и придавив кресло вплотную к краю стола. Недолго думая, почти машинально, он решил вложить холодное, смертоносное оружие в уже начинающую коченеть и холодеть руку капитана.

Решительно надавил на его безвольный палец, направляя ствол точно в висок, чтобы для постороннего взгляда всё выглядело максимально правдоподобно, как самоубийство. В гнетущей, давящей тишине подвального помещения, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Николая, раздался оглушительный, громоподобный, разрывающий барабанные перепонки грохот пистолетного выстрела, от которого зазвенело в ушах и задрожали стены. Труп капитана судорожно, неестественно дёрнулся и откинулся на пружинящую спинку кресла.

Его рука с пистолетом с глухим стуком ударилась о деревянную столешницу.

Николай, не теряя ни секунды, подхватил со стола злополучную докладную, где каллиграфическим почерком подробно расписывалась незавидная судьба Андрея, чиркнул своей старой, зажигалкой. Бумага сразу же, с сухим треском, жадно схватилась ярким, пляшущим огнём, почерневшие, дымящиеся, как души грешников, листы он с отвращением бросил под стол, где они продолжили медленно тлеть, наполняя спёртый воздух едким, удушающим запахом гари и пепла.

Он подошёл и бережно, с нежностью, какую в нём никто не мог бы заподозрить, склонился над братом, двумя дрожащими пальцами проверил слабый, но упрямо ровный пульс на шее. Тихо, сквозь стиснутые зубы ругаясь на всю ту пропагандистскую, ядовитую отраву, которой он годами, как слепой щенок, дышал, взвалил его безвольное, но такое дорогое тело на своё могучее, привыкшее к тяготам плечо. Кряхтя от неподъёмной тяжести не только физической, но и моральной, стал медленно, осторожно подниматься по скользким, неровным лестничным ступеням наверх, к свету, к свободе, к искуплению.

Приоткрыв тяжёлую, скрипящую дверь на волосок, он с опаской, с сердцем уходящим в пятки, окинул взглядом пустынную улицу, но рядом, к его безмерному, почти детскому облегчению, никого не было. В отдалении от здания суетливо копошились какие-то люди, занятые исключительно своими собственными, неотложными делами и проблемами. Он, немедля ни мгновения, потащил свою бесценную, выстраданную ношу обратно к зданию медсанбата, откуда он с таким душевным трудом выбрался всего лишь четверть часа назад. Каждая секунда этого пути отдавалась в его сердце новым уколом стыда и раскаяния.

В его машину санитары уже успели погрузить завёрнутого в грязное одеяло Анатолия, от накатившего дурмана он схватился за забинтованную голову руками, словно пытаясь удержать в ней остатки сознания. Резко, почти грубо отогнав зазевавшихся и уставших санитаров в сторону, Николай осторожно засунул Андрея в заднюю часть просторного салона своего армейского внедорожника и накрыл брата тёплым, шерстяным одеялом с головой, пытаясь уберечь его от холода и посторонних глаз. Когда забрался на своё водительское сиденью, он обернулся и коротко, сдавленным голосом сказал бледному, как полотно, Анатолию, чтобы тот ещё немного, совсем чуть-чуть потерпел.

Резко, с визгом шин, погнал в сторону вертолётного полка, где в это время дожидался окончательной погрузки раненых офицеров санитарный борт, отправлявшийся в далёкую, почти мифическую Одессу. Заметив в сутолоке знакомого, уставшего военного доктора, Николай быстрым, решительным шагом подошёл к нему и быстро, без лишних слов и эмоций, как настоящий делец, договорился за две тысячи зелёных долларов о дальнейшей, более счастливой судьбе и качественном лечении Анатолия.

Вскоре его верного, израненного замкомбата аккуратно, с предельной осторожностью перегрузили на походные носилки, чтобы нести к ждущему вертолёту. Комбат в последний раз склонился и сунул ему толстую, пахнущую краской пачку стодолларовых купюр во внутренний, потайной карман его пропитанного потом и кровью армейской камуфляжа, поспешно накинутой на тело раненого санитарами.

— Это тебе, Толя, на первое время для восстановления. — Прошептал он, стараясь передать неподдельные, искренние ноты. — Тебя обязательно вылечат и поставят на ноги в лучшем госпитале Одессы. Я уже всё устроил, ты только живи, слышишь, живи любой ценой. — Николай увидел, как лицо замкомбата слабо, почти незаметно дёрнулись в беззвучной, но такой красноречивой благодарности, а его уцелевшая, сильная рука инстинктивно, с надеждой сжала спасительную, такую весомую пачку денег.

Николай в этот пронзительный момент остро, до физической боли, осознавал всю глубину и тяжесть своей личной вины перед Анатолием, ведь сам-то он, комбат, чаще отсиживался в относительно безопасном, обустроенном тылу. Пока он разглагольствовал о патриотизме, а его верный замкомбат честно и самоотверженно служил день за днём, воевал на самой передовой никому ненужной войне, несмотря на всю мерзость, продажность и лживость украинской власти.

Николай, простился с Анатолием, сгорбившись под тяжестью своих мыслей, вернулся к своей пыльной машине и уже собирался развернуться, чтобы ехать в неизвестность, он машинально обернулся. В задней части салона, Андрей, его младший брат, пришёл в себя и стянул с лица одеяло. Глаза его, такие же, как у их матери, были широко открыты и смотрели на старшего брата не с ненавистью или страхом, а с глубоким, всепонимающим и всепрощающим спокойствием. На измождённом, бледном, как снег, лице Андрея возникла слабая, едва заметная, но до слёз узнаваемая улыбка, больше похожая на гримасу от переносимой физической боли, но всё же — улыбка, луч надежды в кромешном аду войны.

После часов езды по изрытой глубокими колеями, усеянной свежими и старыми воронками от снарядов дороге, петляющей между полуразрушенными домами покинутых сёл, навстречу его автомобилю стали попадаться украинские солдаты. То были пешие, вымазанные в грязи и чём-то тёмном, словно сама война оставила на них свои грязные пальцы, фигуры бойцов ВСУ. Деморализованные, потерявшие всякий человеческий облик бойцы ВСУ, в слепой животной панике бежали или ехали с рушащихся фронтовых позиций на угнанных у гражданского населения автомобилях, брошенных в страшной спешке бежавшими на запад жителями.

Николай, сжимая руль до хруста в костяшках, резко, почти инстинктивно свернул на размытую недавними дождями, покрытую жухлой травой обочину, пропуская мимо себя этот бесконечный, потрёпанный и жалкий поток живого, воплощённого в металле и плоти, отчаяния. Он с силой попытался понизить внутренний гул, заглушил урчащий двигатель, и в наступившей внезапной, оглушительной тишине, нарушаемой лишь удаляющимся, затихающим рёвом чужих моторов. Прикрыв глаза, различал взрывы где-то за горизонтом, он с невероятной, болезненной остротой ощутил оглушительную, давящую громкость собственных пронзительных мыслей и воспоминаний, нахлынувших на него, как цунами.

Дрожащей от накопленного нервного напряжения и усталости рукой, с проступавшими капельками пота, он с трудом достал из-под потертого сиденья спрятанный, завёрнутый в промасленную, пахнущую бензином и страхом тряпку, старый потрёпанный телефон. Пальцы, привыкшие годами сжимать холодную сталь оружия, с непривычным трудом нашли маленькую, стёршуюся кнопку, и он, затаив дыхание, нажал заветную цифру «один» — быстрого набора номера. Долго в глубинах его памяти толстыми, непробиваемыми стенами лжи, злобы и слепой ненависти, оберегалась возможность срочной связи с домом.

— Коля, это правда ты, родной? — Донесся из трубки осторожный, почти беззвучный шёпот, полный неподдельного, идущего из самой глубины души страха.

Оксана лелеяла слабую надежду, а он, в её дрожащем голосе, он услышал и почувствовал всё то бесценное, что безвозвратно потерял за эти долгие, пропавшие годы: мирный покой семейного вечера, тепло родного домашнего очага, безоговорочное доверие в глазах самых близких людей, простую человеческую радость, которую он сам же и растоптал.

— Да, это я, моя самая дорогая, моя единственная, моя бедная Оксана. — Его собственный, всегда такой твёрдый и властный голос прозвучал неожиданно хрипло и непривычно мягко, без ставшей привычной грубостью. — Я… я наконец-то прозрел, Оксана, я очнулся от этого долгого, кошмарного сна. Я окончательно и бесповоротно, всем своим существом, излечился от той смертельной чумы, что годами сидела во мне, отравляя душу и разум. Я понял до самого дна, всю чудовищную глубину и отвратительную мерзость того дела, той великой и страшной лжи, которой я, слепой и глупый, посвятил последние годы злому существованию. Не понимаю, как так бездумно променял тебя, нашу дочь, нашу семью, всё, на эту фальш, на полную ненависти жизнь.

— Теперь я чувствую моего настоящего Николая! — Оксана, прорываясь сквозь слёзы, послышались такие знакомые, такие долгожданные нотки облегчения, и он ясно, до мельчайших деталей, представил, как эти слёзы катятся по её исхудавшим, побледневшим щекам, оставляя на них мокрые, солёные дорожки. — У тебя даже голос, слышишь, стал совсем другим. Ты вернулся ко мне, вернулся настоящим, каким я всегда тебя знала и любила. Как хорошо, что твоя душа отвергла, отринула страшный, разъедающий изнутри яд, чем тебя все эти годы так усиленно, так настойчиво и методично потчевали.

— Андрей попал в лапы к этим изуверам, к этим нелюдям. — Перешёл он к самому главному, к самому больному, стараясь говорить быстро, отрывисто, но при этом максимально чётко и внятно, чтобы ни одно слово не потерялось. — Я его забрал, вытащил живым, почти чудом, прямо из сырых, тёмных застенков местного отдела СБУ, избитого, измученного, но живого, он сейчас со мной, в машине, дышит, и это самое главное.

— Как сейчас чувствует себя наш Андрюша? — Мешала плохая связь передовой, волнение и дрожь Оксаны. — Наверное, его там, в этих застенках, сильно избивали, пытали, мучили эти… эти неруси в форме…

— Милая моя, родная, у меня сейчас очень, очень мало времени. — Николаю пришлось перебить жену, чувствуя, как её сердце переполняется безграничной, щемящей тревогой. — Ты выслушай меня сейчас очень внимательно, вникни в каждое моё слово и запомни их, как молитву, наизусть. Я сейчас, сию минуту, с Андреем еду к самой линии соприкосновения, к передовой, буду пытаться, любой ценой, прорваться к нашим, к русским братьям, чтобы честно сдаться в плен и рассказать им всю правду, всё, что знаю.

— Коленька, я поняла. — Раздался её непрерывный шёпот. — Ты опасаешься, ты боишься, что нам с Юлькой, будут мстить? Что эти страшные люди, на кого ты по своей дурости, по своему ослеплению работал, придут за нами, чтобы покарать за твой уход?

— Ты всё правильно понимаешь! — С горькой, режущей болью в голосе подтвердил он. — Тем людям, на кого я по своему ослеплению и глупости, как послушная собачка, работал все эти годы, рано или поздно, но очень скоро, станет известно о моём дезертирстве и уходе на другую сторону. Они никогда не простят такого тотального, такого публичного предательства, это против их правил. Возьми только самое нужное и улетайте этой же ночью, самым первым рейсом в Стамбул, немедля ни секунды, не оглядываясь назад!

— Хорошо, я всё сделаю, как ты требуешь! — С неизбывной тоской и обречённостью проговорила Оксана. — Сборы много времени не займут, с возвращения Юльки собран и наготове чемодан на такой, самый страшный случай… Из Стамбула мы отправимся прямиком в Москву, или другой, тихий и спокойный город России.

— Мы обязательно ещё увидимся с тобой, я клянусь тебе всем, что у меня осталось святого! — Прокричал Николай в трубку, словно боясь, что связь вот-вот прервётся и он больше никогда не услышит этот родной голос. — Встретимся в нашем родном, любимом, по-настоящему свободном Донецке! Я обниму тебя тогда крепко-крепко, так, что не будет хватать воздуха, и больше никогда, слышишь, никогда не отпущу! — Почти физически чувствуя разрыв, нажал кнопку отбоя и то же время светлое и освобождающее чувство, как будто с него сняли многопудовые кандалы.

Несколько долгих, растянувшихся в вечность минут он просто сидел, совершенно обессиленно опустив свою тяжёлую голову на прохладный, пластмассовый руль, прислушиваясь к тому, как гулко и неровно, выбиваясь из груди, стучит его собственное, уставшее от лжи и ненависти сердце. Потом, с внезапным, почти яростным, очищающим порывом, он начал срывать нашивки со своей когда-то гордости, а теперь опостылевшей униформы.

Он рвал все бандеровские шевроны, нашивки «Волчьего клыка» и эти блестящие жетоны — лживые, чужие символы чужой, навязанной ему, как смирительная рубашка, жизни, не принёсшей ему ничего, кроме горя и пустоты. Он с силой, с каким-то остервенением, швырнул их в распахнутое настежь окно, как выплёскивает из себя давно отравляющий душу яд, и они, беспомощно блеснув на мгновение, бесследно и навсегда исчезли в липкой, чёрной грязи обочины, словно их и не было никогда.

— Андрей, брат, слушай меня внимательно! — обернулся Николай к лежащему позади Андрею. От пережитых волнений в разговоре с женой, он вновь приобрёл былую уверенность, но теперь это была уже не твёрдость фанатика, а человека, нашедшего свой единственно верный путь и готового идти по нему до конца. — Я сейчас говорю тебе честно, открыто, как брат брату, глядя тебе прямо в глаза. Если твои новые командиры, русские офицеры, поверят мне, простят мне все мои прошлые грехи и дадут шанс искупить свою страшную вину перед нашим народом, тогда мы с тобой, плечом к плечу, будем вместе бить этих настоящих, озверевших нацистов. Я буду уничтожать этих потерявших человеческий облик нелюдей, как наши деды в Великую Отечественную, пока от этой чёрной, ядовитой, как чума, заразы, на нашей многострадальной земле, ничего не останется. Давай очистим её вместе, брат, давай вернём ей чистоту и мир.

Довольный, с неожиданно просветлевшим, помолодевшим лицом, Андрей дважды, медленно и очень уверенно кивнул, словно давая сакральную клятву. В его уставших, но ясных глазах Николай увидел не только безоговорочное одобрение и поддержку, но и давно забытую, искреннюю гордость за него, за его непростой, но единственно верный выбор. Тогда Николай, собрав всю свою волю в кулак, сорвал автомобиль с места, резко, до упора нажав на газ, и помчался на предельной скорости по тёмной, неосвещённой, как его недавнее прошлое дороге.

Это был путь навстречу своей новой, праведной, наполненной смыслом жизни, жизни ради искупления, ради будущего, ради семьи. А потом, уже на ходу, вглядываясь в убегающую вдаль полосу асфальта, он на секунду задумался, и на его усталом, исхудавшем лице, в уголках губ, появилась лёгкая, почти неуловимая, но такая настоящая улыбка. С предельной ясностью он понял, это не бегство от прошлого — Это возвращение к своим прежним, настоящим, человеческим устоям, к своей настоящей, кровной, родной земле, какую он когда-то, в пору своего великого ослепления, так нелепо, так страшно и так жестоко предал.