Батальон «Волчий клык», который начинался как дерзкая идея Богдана, высказанная им однажды поздно вечером за бокалом коньяка в полуподвальном баре, теперь превратился в грозную, хорошо организованную военную единицу, чье присутствие ощущалось на всей окраине города, как постоянная, не проходящая головная боль для местных властей. На месте бывшего заброшенного лагеря летнего досуга детей и на пустыре, где когда-то росли бурьян и валялись груды мусора, словно грибы после дождя, выросли аккуратные одноэтажные казармы, выкрашенные в защитные цвета.

Рядом возвышался двухэтажный штаб, обнесенный высоким забором с колючей проволокой, по периметру которого днем и ночью несли службу часовые с бесстрастными лицами. Между зданиями зиял большой плац для построений, покрытый мелким щебнем, который раздражающе хрустел под сапогами солдат во время утренних проверок. Внутренняя структура батальона тоже усложнилась, появились замы Миколы.

Первый суровый и неразговорчивый Анатолий, отвечавший за тыловое обеспечение, закупку провизии, обмундирования и оружия, и пламенный идеолог Тарас, бывший преподаватель истории, чьи зажигательные речи, полные пафоса и исторических параллелей, могли воспламенить сердца даже самых равнодушных и скептически настроенных бойцов. Главным, о чем настоятельно и постоянно твердил Микола на всех совещаниях, стало создание особого отдела пропаганды и внутренней безопасности.

Особо важными Микола считал двух политических пропагандистов, как называли ранее в армии политруки. Один был худощавый, вечно потный Степан, который, казалось, всегда нервничал и без конца таскал с собой папки, набитые агитационными листовками и свежими директивами, и его полная противоположность, медлительный усач Григорий, предпочитающий молча наблюдать за всем происходящим.

Немногословность Григория порой пугала больше, чем пламенные тирады его напарника. Им в непосредственное и безусловное подчинение Микола лично прикрепил пятерых «особых» бойцов — отпетых головорезов с ледяными, ничего не выражающими глазами, чьи истинные функции, как все понимали, далеко выходили за рамки обычной агитации и даже внутренней безопасности, уходя в мрачные области устрашения и ликвидации.

С самим Богданом батальонный командир теперь виделся крайне редко, их общение свелось к коротким, лаконичным телефонным звонкам, во время которых Богдан, словно опытный дирижер, отдавал четкие, выверенные и не терпящие возражений распоряжения. Он направлял отряды Миколы на захват самых разных и лакомых объектов — богатых промышленных предприятий, где можно было поживиться не только готовой продукцией, но и дорогостоящим оборудованием; складов с товарами народного потребления, которые затем исчезали в неизвестном направлении.

Люди, на кого работал Богдан не гнушались крупных торговых баз и даже городских рынков, где под благовидным предлогом «борьбы с сепаратистами» и «наведения конституционного порядка» осуществлялся самый что ни на есть банальный и беспощадный грабеж. Бойцы под непосредственным руководством Миколы или его доверенных заместителей регулярно выезжали в восточные регионы.

Это было необходимо для так называемого «усмирения неверных», как это цинично называл Богдан — «демонстрация силы и решимости новой киевской власти». С каждым успешным рейдом росло не только влияние и авторитет Миколы в определенных кругах, но и его личное, тщательно скрываемое от посторонних глаз состояние. Его открыто признавали своим лидером видные деятели националистического движения, и это пьянило, кружило голову, распирало грудь почти физическим чувством собственной значимости, власти и могущества, затмевая голос рассудка.

На одном из общих, полузакрытых собраний вождей подобных же стихийно сформировавшихся вооруженных формирований Микола насчитал около тридцати мужчин разного возраста и внешности, но он быстро понял, что реальный костяк, настоящая сила и полномочия, заключалась лишь в семи ключевых фигурах. Последние их сходки, на которые Миколу начали приглашать как равного, проходили в шикарном, но относительно небольшом и очень закрытом отеле «Престиж» в самом центре Киева.

В тот памятный вечер обсуждали общие, довольно размытые вопросы, и Микола с нескрываемым удивлением для себя узнал, что батальонов, подобных его «Волчьему клыку», насчитывается еще как минимум три, и они действуют в разных регионах страны. Общий разговор носил скорее информационный характер, а конкретные планы оставались туманными, словно окутанными дымкой, что вызывало у Миколы легкое раздражение.

В самой середине ночи, когда город за окном погрузился в сон, Миколу внезапно разбудил оглушительный, нетерпеливый стук в дверь его шикарных апартаментов. Сорвавшись с кровати в одних трусах, он, ругаясь про себя, бросился к двери и настежь распахнул ее. На пороге, съежившись от страха, стоял щуплый, почти мальчишка, посыльный с испуганными глазами.

— Вас ждут. Через пять минут. В банкетном зале! — Прошептал он, едва дыша, и тут же растворился в полумраке пустынного коридора, словно призрак.

Микола почувствовал, как у него в животе мгновенно образовался тяжелый, ледяной ком, а по спине пробежала неприятная дрожь. Он мигом, на автомате, облачился в свой повседневный камуфляж, на ходу застегивая ремень с массивной кобурой, в которой лежал его личный пистолет, и почти бегом пустился по длинному, безлюдному коридору, устланному мягким ковром.

Он буквально перепрыгивал через ступеньки, слетая с третьего этажа по парадной лестнице, и его сердце колотилось в груди с такой силой, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Дверь в банкетный зал, находившийся в совершенно другом, отдаленном крыле отеля, была массивной, дубовой, внушающей невольное почтение. Собрав всю свою волю в кулак, он с силой толкнул ее.

Зал был погружен в абсолютную, почти осязаемую, зловещую темноту и тишину. Сделав неуверенный шаг вперед в эту непроглядную тьму, Микола застыл в полной нерешительности, чувствуя себя абсолютно потерянным. Вдруг сзади на его плечо легла тяжелая, до боли знакомая рука. Он инстинктивно резко шагнул в сторону и развернулся, готовый к обороне.

— Включай свет и проходи. Не заставляй себя ждать. — Перед ним, словно из ниоткуда, стоял Богдан. — Наши лидеры будут здесь через несколько минут», — совершенно спокойно, без тени волнения, сказал он.

— Ты разве не из лидеров? — Выдохнул Микола, не в силах скрыть своего замешательства.

— Я близок к верхушке и очень близок. — Богдан рассмеялся коротко и сухо, и в его смехе прозвучала легкая снисходительность. — Можно сказать, правая рука и доверенное лицо. Но нет, я не вхожу в число тех, кто принимает окончательные решения.

В зал, который теперь заливал мягкий, приглушенный свет огромных хрустальных люстр, стали бесшумно входить мужчины. Их было ровно семеро. Они входили молча, один за другим, с невыразительными, каменными, абсолютно непроницаемыми лицами, и молча, не говоря ни слова, рассаживались за большим полированным овальным столом из красного дерева, занимая заранее определенные места.

Первый, Олесь Петрович, по-видимому, главный, — седой, с лицом, испещренным старыми шрамами, в безупречно сидящем дорогом, но строгом, почти аскетичном костюме. По его осанке и манере поведения можно было предположить, что он выходец и партийно-хозяйственной элиты Советской Украины. Его глаза были холодными, серыми, как отполированная сталь, и взгляд их, казалось, просверливал насквозь.

Второй — полная его противоположность: лысый, тучный, с маленькими, блестящими, как бусинки, глазками-щелочками, одетый в нелепый, яркий спортивный костюм, который кричаще контрастировал с общей строгой атмосферой. Олег «Жирный». ·Третий — сухопарый, с виду совершенно неопасный интеллигент в очках с тонкой золотой оправой, его длинные, ухоженные пальцы с идеально обработанными ногтями нервно перебирали лежавшие перед ним бумаги. Семен Остапович, «Бухгалтер».

Четвертый — мужчина с лицом профессионального боксера-тяжеловеса, в наглухо застегнутой простой куртке, скрывавшей его мощное телосложение. Он молчал все время, и его молчание было красноречивее любых слов, поэтому заслужил прозвище «Молчун». Пятый — нервный, вертлявый, с вечно бегающим, ни на чем не задерживающимся взглядом, он постоянно потирал свои влажные ладони. Виктор «Суетной».

Шестой — с лицом монаха-аскета или старого затворника, облаченный в простую, темную, почти монашескую одежду. Его неестественное, почти мистическое спокойствие и неподвижность действовали на окружающих угнетающе и пугающе. «Старец». ·Седьмой — самый молодой из всех, щеголеватый, с тщательно уложенной прической и вызывающей, нагловатой ухмылкой, не сходившей с его лица. «Юнец».

Когда Богдан, после того как все расселись, сделал движение, чтобы так же незаметно удалиться, Олесь Петрович рявкнул на него, не повышая голоса, но так, что от его низкого, раскатистого баса, казалось, задребезжали хрустальные подвески на люстрах: «Останься. Выбери место себе и нашему подполковнику. Твое присутствие тоже необходимо».

Микола и Богдан, обменявшись быстрыми взглядами, молча, как и полагалось, сели на оставшиеся свободные стулья в конце стола. Семеро немедленно начали перебрасываться короткими, отрывистыми, почти телеграфными фразами, то тихо поругиваясь между собой на непонятном постороннему уху жаргоне, то кивая друг другу в немом, полном понимания одобрении. Речь шла о деньгах, о поставках оружия, о политических связях в верхах и о распределении сфер влияния.

Вошедший последним и занявший председательское место Олесь Петрович неожиданно особым, шелковым, почти ласковым голосом поблагодарил Миколу и Богдана за их «усердную и плодотворную службу на благо общего дела», а затем тем же мягким, но от этого не менее страшным тоном заметил, как опасно, просто гибельно для самого Миколы потерять их бесценное доверие, и тут же замолчал, уставившись на него своим стальным, пронзительным взглядом.

Микола, словно получив удар током, вскочил с места, как ошпаренный, и начал что-то сбивчиво и торопливо лепетать о своей чести, о долге, о готовности немедленно доказать свою преданность любой ценой. Олег «Жирный» добродушным, почти отеческим тоном, словно унимая расшалившегося ребенка, мягко произнес: «Сядь, командир. Успокойся. Не надо так нервничать и возвышаться над остальными. Здесь все свои».

Затем слово взял Семен Остапович «Бухгалтер». Его ровный, бесстрастный, лишенный всяких эмоций голос, казалось, был создан для того, чтобы зачитывать бухгалтерские отчеты. Именно таким голосом он и изложил суть предстоящей операции — захват одного из крупнейших и наиболее защищенных столичных банков. Он назвал два-три громких, у всех на слуху имени среди ключевых акционеров — люди, имевшие, по его словам, непосредственное и очень сильное влияние на самого президента Украины.

Он долго и обстоятельно говорил о критической важности установления полного контроля над финансовыми потоками, о том, что тот, кто контролирует деньги, контролирует все. И тут кто-то из семерых, кажется, это был «Суетной», не выдержав и не подумав, случайно обмолвился, бросив в пространство короткую, но страшную фразу: «Захват нужно произвести до майдана, а лучше всего завтра».

Микола внутренне, всем своим существом, вздрогнул, он стал невольным слушателем главной, тщательно оберегаемой тайны. Он с предельной ясностью понял, что речь идет отнюдь не просто о разбойном нападении с целью грабежа, а о долгой, хладнокровной, многоходовой политической игре на самом верху, и что в стране в самом ближайшем будущем готовится настоящая смена власти, масштабный переворот.

Он почувствовал, как кровь отливает от его лица, и он побледнел, стараясь не выдать своего смятения. Несколько других членов «семерки» тут же, с шипением и руганью, набросились на болтуна, осадив его. Олесь Петрович, не двигаясь с места, просто крикнул: «Цыц!» — одним этим словом восстановив тишину, и немедленно потребовал от Богдана, как ответственного за разработку, доложить конкретные, детальные планы захвата.

Богдан, не моргнув и глазом, совершенно невозмутимо вытащил из-под стола плотную кожаную папку, лежавшую до этого у него на коленях, и раздал всем присутствующим, включая Миколу, по отпечатанному на плотной бумаге листу с чертежами.

Перед вами — детальная схема банка. Все этапы, все входы и выходы. На банк первоначально нападут в основном операционном зале, под видом обычных уличных грабителей. Это должно отвлечь и сконцентрировать на себе внимание всей внутренней охраны. Сигнализация и все телефонные линии будут гарантированно отключены нашим внедренным человеком — заместителем начальника службы безопасности. — Богдан на секунду прервал доклад, предоставив всем время на обдумывание. — Ровно через пять минут, не раньше и не позже, ударная группа Миколы должна ворваться с тыла, через запасной выход, который им откроет свой же, второй внедренный охранник. Бойцы обязаны будут быстро и четко захватить все ключевые офисные помещения и главное хранилище. Всех ненужных, случайных свидетелей, — он сделал многозначительную паузу, — к сожалению, придется зачистить. Без лишнего шума.

Богдан затем повернулся к Миколе и едва заметно, почти по-дружески подмигнул, а потом, уже со своим обычным, каменным и спокойным выражением лица, попросил у «семерки» заранее подготовленный список людей, которые должны прибыть для оперативного управления банком сразу после захвата, а также контактные данные старшего из них. «Старец», не произнеся ни звука, молча вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо чистый листок и, не глядя, толкнул его по гладкой поверхности стола в сторону Богдана.

По одному, сохраняя полное молчание, семеро стали подниматься со своих мест и, не прощаясь, покидать банкетный зал. Последним, не спеша, поднялся и направился к выходу Олесь Петрович. Заметив краем глаза, что Микола тоже автоматически встал, он, уже почти выходя за дверь, бросил через плечо, не оборачиваясь: «Вам двоим нужно остаться и еще раз все досконально обдумать, сверить все детали. Помните, банк должен быть в наших руках не позднее чем до конца этой недели. Никаких отсрочек».

Когда тяжелая дубовая дверь за семеркой лидеров с бесстрастными лицами закрылась, в банкетном зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом вентиляции. Микола повернулся к Богдану, его лицо было маской напряженной сосредоточенности.

— Обсудим детали, какие при них не озвучивали. — Его голос прозвучал глухо, будто в безвоздушном пространстве. — Мои ребята — солдаты, а не лицедеи. Твои люди в операционном зале… Ты на все сто уверен, что их спектакль не превратится в кровавую вакханалию? Нам нужен управляемый хаос, а не резня, которая привлечет ненужное внимание.

— Мои «артисты» — бывшие волки спецназа. Они знают грань между представлением и бойней. Их задача — создать шум, уложить всех на пол и нейтрализовать охрану с минимальной кровью. Пять минут — и занавес. — Богдан, с видимым облегчением расстегнув воротник рубашки, тяжело вздохнул. — А вот твоим орлам… — он сделал многозначительную паузу, вглядываясь в глаза Миколы, — твоим орлам придется пачкать руки. Все, кто окажется за дверьми кабинетов — от секретарш до начальника охраны — это живые свидетели. Мы не можем оставить ни одного.

— Понял, мои парни усвоят, но мне нужны не общие схемы, а точные чертежи. — Микола мрачно кивнул, сжимая кулаки. — Расположение всех камер, особенно скрытых. И главное — резервное питание. Твой человек гарантированно с этим справится? Если включится автономное энергоснабжение, все полетит в тартарары.

— Справится! — Богдан зевнул, потирая переносицу. — У него полный доступ. Но на худой конец, у моих есть портативный глушитель. Он собьет связь и ослепит камеры на пару минут, но это — крайняя мера. Каждый такой сбой — лишняя ниточка для любопытных.

— А эти новые «управленцы»? — Микола кивнул на оставленный на столе листок. — Ты уверен, что они не начнут командовать парадом во время штурма? Что просто приедут, когда все закончится?

— Сто процентов, это клерки, а не бойцы. Бухгалтера с нужными номерами в телефонах, поэтому их задача — считать деньги, а не штурмовать хранилища. — Богдан, зевнув уже откровенно и широко, откинулся на спинку стула. — Появятся под охраной, когда все утихомирим. А твоя задача… — его взгляд стал тяжелым и пристальным, — обеспечить им стерильно чистое рабочее место. Ни одного свидетеля. Ни одного компрометирующего документа. Вся старая администрация должна бесследно исчезнуть. Вместе с телефонами и пропусками.

— Хорошо. Мои разделятся на две группы. — Микола достал блокнот, быстро делая пометки. — Первая — штурмовая, возьмет ключевые точки. Вторая — прикрытие, заблокирует периметр. Синхронизация по времени критична. Пять минут — не больше.

— Именно! — Богдан встал, слышно хрустнули позвонки. — Чтобы не было накладок… — он достал из кармана два компактных устройства. — Держи! Такие же устройства с зашифрованным каналом привезли три дня назад в штаб батальона для твоих замов. Весь остальной эфир может прослушиваться, поэтому вся координация только по защищённой связи. Сигнал «Можно», когда твоя группа на позиции. Жду в ответ «Готов». После зачистки — «Чисто». Усвоил?

— Усвоил. «Можно» для начала, «Готов» для подтверждения, «Чисто» для завершения. Передам своим. — Микола взял устройство, повертел в руках. — Есть вопросы по отходу? Если что-то пойдет не так…

— Знаешь, что? Хватит. Третий час ночи. Мне осточертели эти ночные бдения. — Богдан резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло раздражение. — Все, что можно было обсудить, обсудили. Остальное — импровизация на месте. Голова уже не варит от твоих «а если» и «вдруг». План ясен. Задачи понятны. — Он решительным шагом направился к выходу, бросив через плечо: — Пять часов у тебя есть, поезжай к семье, проветри голову, а потом — работа. Не буди во мне зверя, я смертельно хочу спать.

Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, оставив Миколу наедине с тревожными мыслями похожими на холодный металл зашифрованного передатчика.

Микола ещё минут пять посидел в одиночестве в опустевшем банкетном зале. Воздух, густой от запаха дорогого табака, остывшего кофе и едва уловимого аромата дорогого парфюма, висел неподвижно. Он водил пальцем по гладкой поверхности стола, оставляя след на полированной древесине, его взгляд был прикован к одинокому листу бумаги, оставленному Богданом. Это была распечатка плана захвата банка — небрежный набросок, рожденный в пьяном угаре, но от этого не менее опасный.

Каждый квадратик, обозначавший бойца, каждую стрелку, врезающуюся в условное здание, Микола пропускал через себя, как будто читал не план, а собственную судьбу, выведенную кривым шрифтом матричного принтера. В этих каракулях была вся суть их новой «работы» — дерзкая, безрассудная и пахнущая большими деньгами.

С тихим стуком отодвинув тяжелый стул, он достал телефон. Цифры набирались медленно, будто нехотя. В трубке послышались долгие, монотонные гудки. Он представил, как его заместитель, Анатолий, спит в своей квартире на окраине города, уткнувшись лицом в подушку, телефон вибрирует где-то на тумбочке, нарушая сон, полный простых, человеческих радостей. Гудки сливались в одну раздражающую ноту, бившую по вискам.

— Да… Кто? — Наконец, хриплый, продирающийся сквозь сон голос:

— Толя, это я, — голос Миколы прозвучал резко, отточено, без тени сомнений. — Просыпайся.

— Комбат? Что случилось? Который час?..

— Время спать закончилось! — Оборвал его Микола и в его интонации не было места для дискуссий. Он мысленно ругнулся, проклиная эту минуту слабости, эту потребность в отдыхе, которая делала его людей уязвимыми. — Собирай бойцов. Завтра с утра, с первым светом. Приводи их в полную боевую готовность. Проверь оружие, экипировку. У всех должен быть боевой настрой. Для связи со мной используй рацию, что доставил в штаб посыльный Богдана.

— Шеф, а… какая задача? Куда готовимся? — В трубке повисла пауза, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Анатолия.

Микола сжал телефон так, что корпус затрещал. Он ненавидел эти вопросы. Каждый лишний вопрос был потенциальной утечкой, слабиной в броне. — Операция. Подробности узнаешь, когда будет нужно. Я прибуду к вам к обеду. К тому времени все должно быть готово. Понял?

— Так точно, комбат, но…

Оборвав связь одним резким движением большого пальца, Микола отшвырнул телефон на стол. Он посмотрел на часы с фосфоресцирующим циферблатом — было без пяти полпятого. Ночь отступила, уступая место предрассветному серому мареву. Он поднялся, костьми ноя, и медленно, словно неся на плечах невидимый груз, прошел к выключателю. Щелчок — и огромный зал поглотила темнота, лишь слабый свет из окна выхватывал из мрака очертания стульев и столов, превращая их в подобие надгробий. Он притворил тяжелую дверь, и глухой стук эхом разнесся по пустому коридору.

Его шаги гулко отдавались в полной тишине. Лифт, сверкая полированным металлом, был похож на саркофаг. Он вошел в кабину, пахнущую озоном и дорогим ароматизатором, и большим, твердым пальцем нажал на цифру «три». Двери закрылись, отсекая его от остального мира. В своих апартаментах, пахнущих кожей и свежей краской, он позволил себе роскошь — проспать до семи.

Эти два часа были не сном, а забытьем, тяжелым и беспокойным, где лица бандитов смешивались с детскими воспоминаниями. Он смыл с себя следы короткой ночи ледяным душем, вода, казалось, стекала по нему, не в силах смыть липкую пелену усталости. Переодевшись в свежий камуфляж, он спустился в пустынное фойе, где лишь ночной портье дремал за стойкой, и вышел на парковку. Его Land Cruiser, огромный и черный, стоял под крышей, словно хищник в засаде. Завел мотор — рык двигателя разорвал утреннюю тишину. И поехал домой.

Дома его ждал холодный прием, густой, как кисель, и горький, как полынь. Воздух в прихожей был неподвижным и ледяным. Юлька, его дочь, когда-то девочка с бантами и розовыми кроссовками для танцев, теперь стояла перед ним, превратившись в строгую, почти аскетичную фигуру в поношенной футболке с символикой радикальной группировки. Когда-то ясные глаза жены теперь были полны не обиды, а взрослого, выношенного презрения.

— Опять от своих бандитов оторвался? — Бросила Оксана, не делая ни шага навстречу для объятий с мужем, скрестив руки на груди, словно выстраивая баррикаду. Слова ее были отточены, как лезвие, и Микола чувствовал, как они впиваются в него.

— Оксана, не говори так. — Его голос прозвучал устало, заученно. — Я делаю то, что должен. Чтобы защитить тебя и дочку. Чтобы у Юльки было будущее.

— Защитить? — Фыркнула Оксана, и этот звук был полон такой ядовитой насмешки, что Микола невольно сжал кулаки.

— От кого? От русских? Ты теперь набрал свою банду и учишь людей убивать! Ты грабишь банки, ты торгуешь оружием! Ты ничем не лучше них! Ты просто бандит в дорогом камуфляже! — Оксана, выплеснув свой гнев, теперь молча стояла в гостиной.

Ее молчание было громче любых криков. Она смотрела на него, не мигая, и в ее глазах, всегда таких теплых и понимающих, теперь стояли слезы — не жалости, а отчаяния.

— Мама, ты не права! Наш папа герой, защитник свободы на Украине. — Юля, отчеканив каждое слово, резко развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте, Оксана медленно подошла к нему.

— Коля, — прошептала она, и голос Оксаны дрогнул. — Остановись. Пока не поздно. Пожалуйста. Я вижу, во что ты превращаешься. Это уже не борьба за идею, не защита. Это… это бандитизм чистой воды и с каждым днем ты идешь все глубже. Скоро ты сам не сможешь остановиться. Я не смогу простить себя, если потеряю тебя.

Микола отвернулся, делая вид, что поправляет ремень на разгрузочном жилете, который не снимал даже дома. — Не сейчас, Оксана. Я устал. Ты ничего не понимаешь в этом. — Он отмахнулся от ее слов, как от назойливой мухи, прикрывшись броней из молчания и усталости. Он не слышал ее.

Не хотел слышать. Ее слова разбивались о стену той реальности, в какую он погрузился с головой, — мире приказов, оружия, денег и постоянной опасности. Вернувшись в отель, в свою стерильную, бездушную крепость, он снова стал командиром. Он постоянно поддерживал связь с колонной, которая уже выдвигалась в неизвестном для бойцов направлении.

— Шеф, движемся. Ждем указаний. — Рация на столе то и дело потрескивала, голос Анатолия доложил:

— Ждите. — Микола, глядя в окно на просыпающийся город, ответил кратко и емко. — Выберите просторную парковку на окраине города. Задача будет поставлена по обстоятельствам.

Бойцы ехали в темноте, не зная, куда и зачем. Они были всего лишь винтиками в машине, управляемой волей одного человека. А он, глядя на свое отражение в стекле, уже не видел в нем мужа и отца. Он видел только тень, принявшую решение, из которого не было пути назад. От собственных мыслей его отозвал Богдан, спросивший, где его бойцы и приказал им выдвигаться по ранее обговоренному адресу с тыльной стороны банковского здания.

— Толя, с бойцами ты должен прибыть к банку до девяти часов. — Включив рацию Микола прокричал.

— Постараюсь, шеф. — Прошипела рация голосом его заместителя. — Скорее всего доберемся пять-семь минут десятого.

Двери операционного зала банка с грохотом вылетели из косяков, не выдержав удара пикапа, чуть ли не ворвавшегося в банк. В проеме, залитом неестественно ярким светом люминесцентных ламп, возникли фигуры. Не люди — безликие, размытые тени в черных балаклавах, искажавшие голоса до металлического скрежета. Их движения были резкими, отработанными до автоматизма, а в руках, облаченных в перчатки без пальцев, короткоствольные «Сайги» и обрезы смотрелись как естественное продолжение конечностей.

— Всем лежать! Лицом в пол! Не двигаться! — Прорычал один из грабителей, его голос, пропущенный через ткань, звучал как скрежет железа по стеклу.

В зале на секунду воцарилась гробовая тишина, но её тут же разорвал женский визг. Люди застыли в неестественных позах: кто-то с пачкой денег в руках, кто-то с чековой книжкой, занесенной над стойкой. Затем началась паника. Стулья с грохотом опрокидывались, кто-то бросился под прилавки, кто-то замер, подняв руки, с глазами, полными животного ужаса. Двое охранников у центральной колонны, пожилые мужчины в плохо сидящей форме, на секунду опешили. Их руки потянулись к кобурам.

Один даже успел расстегнуть кнопку и обхватить рукоять «Макарова», но это была их последняя ошибка. Два приглушенных, коротких хлопка, слившихся почти в один, прозвучали сухо и негромко. Охранники дернулись, как марионетки, и рухнули на полированный гранитный пол, алая кровь быстро растеклась по серой поверхности, сливаясь с узором.

В это же время один из сотрудников, молодой парень в очках, прижавшись к стене, пальцами руки потянулся к почти незаметной кнопке тревоги под стойкой. Его палец нашел ее, дрогнул и с силой вдавил пластик, он ждал привычной щелчка, сигнала о том, что помощь уже в пути. Вместо этого под его пальцами он ощутил лишь острый, колющий край и хаос оголенных, беспомощно торчащих в разные стороны медных проводов. Кто-то был здесь до них. Кто-то все знал.

Рядом, за соседней стойкой, молодая девушка-операционист, от неожиданности и резкого окрика поскользнулась на разлетевшихся из папки документах и тяжело рухнула на пол. Инстинктивно, пытаясь смягчить падение, она потянула за собой все, что было на столе — кипы бланков, компьютерную мышь, телефонный аппарат. Трубка с треском отлетела в сторону и упала рядом с ее головой. Лежа в неестественной позе, зажатая между телом и холодным металлом ножки стула, она услышала, как из пластиковой раковины трубки доносится не тишина, а мертвый, безжизненный фон.

Ни гудка, ни голоса оператора — ничего. Только шипение абсолютной пустоты, это был звук полной изоляции, звук конца. Из коридора, ведущего в служебные помещения и к хранилищу, донеслись крики и первые выстрелы — резкие, без глушителя. Внутренняя охрана, опомнившись, попыталась организовать оборону. Они открыли беспорядочную стрельбу из-за угла, пули звонко впивались в стены, откалывая куски штукатурки и стекла витрин.

С тыла, из «черного хода», который вел прямиком в подсобку, словно из-под земли, выросли еще три фигуры. Они двигались иначе — молча, стремительно и с убийственной координацией. Это были бойцы Миколы. Без лишнего шума, с холодной профессиональной отстраненностью они заняли позиции. Когда охранники в панике развернулись на новый шум, короткая, убойная очередь из автомата Калашникова, похожая на треск разрываемой ткани, прошила коридор.

Пули легли ровной линией, не оставляя шансов. Двое охранников упали, не успев понять, откуда пришла смерть. Третий, раненый, попытался отползти, но второй боец Миколы добил его одним точным выстрелом в голову. В зале снова воцарилась тишина, теперь звенящая и абсолютная, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами и тяжелым дыханием бандитов.

Пахло порохом, кровью и страхом. План Богдана, грубый и прямолинейный, был приведен в исполнение. Но тонкая, невидимая работа Миколы — та, что заключалась в обрезанных проводах и ударе с тыла — обеспечила ему успех.

Десять минут, отсчитанные по секундомеру в голове Миколы, прошли в гробовой тишине, нарушаемой лишь приглушенными всхлипами заложников и скрипом подошв одного из бойцов, расхаживающего по залу. Воздух стал густым и тяжелым, насыщенным запахом страха, пороха и свежей крови, въевшейся в поры гранитного пола. В этой давящей тишине, в рацию Микола смог выговорить одно-единственное, долгожданное слово: «Можно».

Почти сразу же, словно из-под земли, на подъездную дорожку перед банком бесшумно выкатились два черных микроавтобуса с тонированными стеклами. Двери открылись, и из них вышли люди, они не походили на бандитов — дорогие, отутюженные костюмы, строгие галстуки, кожаные портфели в руках.

Это были «управленцы» — те самые специалисты из списка Богдана, чьи имена и должности были выверены заранее. Их лица были бесстрастными масками, а движения — выверенными и экономичными. Они шли, не глядя по сторонам, не обращая внимания на трупы охранников у входа, будто это были не люди, а досадные помехи на пути к цели.

Богдан, встретив их кивком у распахнутых дверей банка, направился вглубь здания. Его шаги гулко отдавались в пустынных коридорах. Он подошел к двери кабинета управляющего, где у стены, под дулом автомата одного из его людей, сидел на корточках полный, лысеющий мужчина в мятой рубашке. Управляющий что-то беззвучно шептал, его трясло мелкой дрожью, а на лбу выступили капли пота.

Богдан вошел, окинул кабинет беглым взглядом — дорогой кожаный стул, полированный стол, дипломы в рамочках на стене. Он не стал тратить время на слова, на вопросы или на насмешки. В его мире это было непозволительной роскошью. Он просто поднял пистолет с длинным глушителем, все еще теплый от недавних выстрелов, и, почти не целясь, с расстояния в пару шагов пустил пулю прямо в лоб управляющему. Звук выстрела был глухим, похожим на щелчок бильярдного шара. Тело дёрнулось и безвольно осело на пол, прислонившись к стене, оставив на дорогих обоях алое клеймо.

Его люди, как хорошо отлаженные механизмы, синхронно произвели аналогичные «кадровые перестановки». Начальник охраны, пытавшийся что-то объяснить, и его заместитель, молча смотревший в пол, были так же хладнокровно устранены в соседнем кабинете. Никто не стал разбираться, кто из них был «свой», купленный заранее, а кто — «чужой». В новой реальности, построенной Богданом, не было места старым договоренностям, была только абсолютная лояльность или смерть.

Через минуту в кабинет втолкнули следующего «кандидата» — тщедушного, сухопарого мужчину в идеально сидящем дорогом костюме и с тонкой золотой оправой очков на переносице. Это был главный финансист с мертвенно-бледным лицом, а за стеклами очков глаза бегали по комнате, выхватывая пятно крови на стене, безжизненное тело управляющего, бесстрастное лицо Богдана.

Богдан медленно подошел к нему, его тень накрыла финансиста.

— У нас к тебе простое предложение? — Слова Богдана прозвучали тихо, почти интимно, но от этого еще более жутким. — Ты продолжаешь делать свою работу только теперь — на нас. Либо получишь в награду пулю, как для своего прежнего шефа. — Подробнее объяснять Богдану не пришлось, так как его лишь взгляд в сторону тела у стены был гораздо красноречивее слов.

Это было людоедское предложение, лишенное даже намека на выбор. И финансист это понял. Он не просто кивнул. Его будто переломило пополам. Он закивал часто-часто, судорожно, вся его шея напряглась, а пальцы, стиснувшие портфель, побелели. Он трясся так, что звенела застежка на его дорогих часах, и не мог вымолвить ни слова, лишь беззвучно шевелил губами, полными животного, неконтролируемого страха.

Когда новые хозяева жизни и смерти заняли свои места — один за компьютером управляющего, другой у сейфа, — один из людей Богдана, мускулистый детина в балаклаве, методично, пачку за пачкой, стал набивать крупными купюрами большой спортивный мешок. Звенели только стяжки на деньгах да шуршали новые банкноты.

Полный мешок он с глухим стуком бросил под ноги Богдану, как будто это было не их удачное завершение дела, а мешок с картошкой. Богдан посмотрел на мешок, потом перевел взгляд на Миколу, стоявшего в дверях и наблюдавшего за этой безжалостной репетицией власти. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

— Это твоим пацанам. — Богдан мыском ботинка ткнул в грубую ткань мешка. — Это награда для бойцов! — Он помолчал, глядя прямо на Миколу, и в его взгляде читалось не благодарность, а холодный расчет. — Парней отпусти отдыхать, а сам никуда не уезжай. Основной сюрприз ещё впереди.

Когда в банке воцарилась мертвая, звенящая тишина нового порядка, нарушаемая лишь щелчками компьютеров и приглушенными шагами «управленцев», Богдан хлопнул Миколу по плечу. Грязь и пороховая копоть остались на его камуфляже жирным пятном. — Поехали за мной, — бросил он небрежно, как будто предлагал заскочить в ближайший бар. — Есть кое-что показать.

Микола, все еще находясь в состоянии боевой концентрации, молча кивнул. Его мысли были заняты расчетом потерь, распределением бойцов и анализом возможных утечек. Он сел за руль своего Land Cruiser и сорок минут следовал за черным внедорожником Богдана по ночному городу, не строя догадок. Они миновали центр, свернули на загородное шоссе и вскоре уперлись в массивные, высотой в три метра, кованые ворота, за которыми угадывались огни элитного коттеджного поселка, надежно укрытого от посторонних глаз.

Богдан, не выходя из машины, щелкнул брелком. Ворота бесшумно разъехались, впуская их на территорию, замощенную идеально подогнанным плитняком. Микола, все еще не понимая, зачем его сюда привезли, медленно проехал за ним, его внедорожник казался неуклюжим медведем в этом вылизанном, стерильном мире богатства. И тогда он его увидел. Не дом — явление. Из-за аккуратно подстриженных живых изгородей и старых кедров возвышался великолепный трехэтажный особняк в классическом стиле.

Его фасад был отделан светлым камнем, который в свете грунтовых прожекторов казался теплым и массивным. Высокие французские окна с латунной фурнитурой уходили в темноту, отражая звездное небо, а по бокам от парадной двери, украшенной витражной стеклянной вставкой, стояли белоснежные колонны, поддерживающие изящный балкон второго этажа.

Микола заглушил двигатель и вышел из машины, чувствуя себя не в своей тарелке. Он снял берет и провел рукой по коротко стриженным волосам. — Ты… дом купил? — Глупо выпалил он, не в силах подобрать других слов. Его мозг, привыкший к тактическим картам и схемам штурма, отказывался обрабатывать эту информацию.

Богдан, стоя у своего автомобиля, самодовольно улыбнулся, растягивая тонкие губы. Его глаза блестели от удовольствия.

— Чудной ты человек, Микола. Чел, неужели не понял? — Он сделал широкий жест рукой, словно представляя цирковой аттракцион. — Это все твое. Твою работу оценили и решили наградить. — Он ткнул пальцем в сторону особняка. — Документы на столе в гостиной, всё чисто, нотариально, никаких хвостов. Владей и живи как белый человек.

Микола остолбенел, продолжал стоять посреди брусчатки, как вкопанный, не в силах пошевелиться, глядя на этот дворец, который вдруг оказался его собственностью. В ушах стоял звон от недавней стрельбы, а перед глазами плясали огни палаццо, купленного на деньги с того самого налета. Это была не абстрактная сумма на счету, а физическое, осязаемое воплощение его «работы”. Он впервые, где-то внутри себя ощутил правильность слов жены, назвавшей его бандитом.

— Дай мне выехать, а то не развернуться! — Крикнул Богдан, заводя мотор своего внедорожника, чтобы развернуться на просторном круге.

— Вещи в доме, деньги в сейфе — теперь твои! Дам тебе неделю отпуска! Отдыхай! — Когда им удалось разъехаться, Богдан, высунувшись из окна уже трогающейся машины, прокричал, удаляясь к воротам. — Только свяжись со своим замом в батальоне, чтоб все было под контролем!

Ворота медленно и бесшумно закрылись, отсекая его от внешнего мира. Гулкий щелчок замка прозвучал как точка в одном жизненном этапе и начало другого. Микола остался один. Совершенно один перед своим новым, огромным, пустым и безмолвным домом. Микола недолго думая, почти на автомате, вставил ключ в замочную скважину массивной дубовой двери. Замок щелкнул с тихим, дорогим звуком.

Он вошел внутрь, и его шаги отдались гулким эхом в пустом пространстве. Воздух был прохладным и пахнущим свежей краской, новым деревом и дорогой кожей. Прямо перед ним простиралась огромная гостиная с кафедральным потолком, от которого свисала бронзовая люстра с хрустальными подвесками. Паркетный пол лоснился, отражая предрассветное небо в панорамных окнах.

На большом столе из стали и темного дерева, стоявшем посреди комнаты на шикарном персидском ковре, лежала одинокая папка. Микола подошел и механически открыл ее. Взгляду предстали документы с печатями и штампами. Договор купли-продажи, нотариальное заверение, технический паспорт. В графе «Собственник» черным по белому было выведено его имя — Микола Васильович Горденко. Он провел пальцем по буквам, как бы проверяя их реальность, но это не было сном.

Этот дворец, это воплощение чужой, сытой жизни, теперь принадлежало ему. Ценой, которую он до конца не осознавал и осознавать не хотел. С громким стуком, нарушившим давящую тишину, он сбросил с ног тяжелые, пропотевшие и испачканные грязью берцы, оставив их лежать у порога как свидетельство другой, уличной жизни. В одних носках, которые были темны от пота, он поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Его ноги сами понесли его в первую же попавшуюся спальню — огромную комнату с эркером, выходящим в сад.

В комнате стояла king-size кровать с покрывалом из мягчайшего кашемира и массивный гардероб из темного венге. Он подошел к нему. В большом зеркале в резной раме на него смотрел усталый, осунувшийся мужчина с запавшими глазами и щетиной. В его взгляде читалась пустота и отчуждение. Он потянул за ручку шкафа, и тяжелая дверца бесшумно отъехала в сторону. Внутри его взору предстал чужой гардероб.

Несколько шикарных, идеально сшитых костюмов висели на вешалках из черного дерева. Пиджаки в тонкую полоску, классические шерстяные однобортки темно-синего и угольно-черного цвета. Рядом, на полках, аккуратными стопками лежали штук двадцать нераспечатанных рубашек в целлофане, белоснежных, с длинными рукавами. Ниже — целый ворох рубашек-поло и качественных футболок, все с бирками. На дне шкафа стояли коробки с обувью — дорогие оксфорды, броги и лоферы.

Он снял с вешалки один из костюмов — светлый, в тонкую серо-голубую полоску, и примерил пиджак. Плечи сидели, странным образом, почти идеально, лишь чуть просторно. Рукава были чуть длиннее, чем нужно. Он распаковал одну из рубашек — она оказалась ему как раз. Полуботинки из коробки оказались на размер больше.

— Все как всегда! — С горькой усмешкой подумал он. — Почти в яблочко, но не совсем, впрочем, как и все в жизни.

Тем не менее, он не стал медлить. Прямо там, на мягком ковре спальни, он скинул с себя пропотевший, пропахший порохом и потом камуфляж, стянул грубый армейский топ и остался стоять в одних штанах, чувствуя прохладу воздуха на коже. Он надел одну из новых, хрустящих крахмалом белоснежных рубашек, застегнул пуговицы. Ткань непривычно гладкая и холодная прикоснулась к его телу. Затем — брюки от костюма, пиджак. Галстук он оставил в шкафу. Глядя на свое отражение, он видел незнакомца — уставшего бизнесмена, возвратившегося с тяжелого дня. Только глаза выдавали в нем другого человека.

Спустившись вниз, он обнаружил в прихожей, встроенный в стену большой шкаф-купе. Внутри висела разная верхняя одежда, кашемировое пальто, добротная кожаная куртка тонкой выделки, темно-коричневого, почти шоколадного цвета. Он примерил сначала бежевое пальто, скинув обратно на вешалку, остановился на куртке. Она села хорошо, приталено, но не сковывая движений. Кинув последний взгляд на свой брошенный у двери камуфляж, он вышел из дома, повернув ключ и запер дверь.

Звук щелчка замка был окончательным. Он сел в свой Land Cruiser, и контраст между его новой, почти что светской внешностью и грубым внедорожником был разительным. Теперь дальнейший путь очевиден, нужно поехать за семьей. Когда он вошел в свою старую, знакомую до слез квартиру, Оксана, открывшая ему дверь, отшатнулась от удивления. Она смотрела то на его новую, дорогую куртку, то на непривычно элегантную рубашку, выглядывавшую из-под нее.

— Коля? Что это на тебе? — Прошептала она. — Что случилось?

— Собирай вещи и срочно. Сейчас захватим Юлю и переезжаем! — Он говорил так, что никаких возражений не допускалось, но жена не заметила в нем и радости.

Оксана хотела было спросить, возразить, начать тот самый тяжелый разговор, который витал в воздухе последние недели. Посмотрев в его глаза, увидела в них ту самую сталь, против которой была бессильна. Она молча кивнула, надеясь про себя, что в новом месте справится.

Оксана не предполагала, как бандитская среда засасывает мужа. Она только лишь надеялась, что она сможет до него достучаться, вернуть того человека, за которого выходила замуж. Когда они, наконец, подъехали к воротам поселка, и Микола, повторив манипуляции Богдана, впустил их внутрь, реакция Юльки была мгновенной и оглушительной.

— Папа! Что это? Это что, все наше? — Выскочив из машины, она не поверила своим глазам.

— Мы и в старом доме счастливо жили. — Оксана пыталась отвлечь дочку.

— Это же палаццо! Настоящий дворец! Смотри, мам, какая лестница! — Дочка влетела в дом как ураган, ее восторженные крики эхом разносились по пустым залам. — А вид из окна! — Юлька бегала из комнаты в комнату, распахивая двери, заглядывая в каждый угол. — Пап, ты лучший! Я знала, что у тебя все получится! Ты все для нас делаешь!

Юлькина похвала, столь долгожданная и вырвавшаяся наконец, обжигала его сильнее любого упрека. Она достала телефон и начала снимать все вокруг: себя на фоне огромных окон, маму в просторной гостиной, отражение в зеркале в будуаре. Она снимала новое жилище, свою новую жизнь, не подозревая, какой ценой был куплен каждый камень в этом фундаменте. А Микола стоял и смотрел на эту сцену, чувствуя, как стены этого шикарного дома смыкаются вокруг него, становясь самой красивой и самой прочной тюрьмой.

* * *

Каждое утро было похоже на попытку вынырнуть из густого, липкого дна морока. Микола покидал свой новый, еще не пахнущий жизнью дом, где стены были чужими, а тишина — зловещей, и отправлялся в расположение батальона. Это был его островок предопределенности, рутины, где он мог на несколько часов забыть о ночных видениях.

Вечером, по возвращении, тень накрывала его с головой. Ночью к нему приходили они — мертвецы. Не с визгом и воплями, а с молчаливым укором. Лица людей, чьи смерти случились по его приказу, из-за его просчетов, из-за самой логики войны, в которую он был втянут. Он самолично не нажимал на курок, но его руки были в крови по локоть, и он чувствовал это — липкое, не отмываемое ощущение.

Он рассказывал об этом Оксане, своей жене, в надежде на оправдание или хотя бы на понимание. Она слушала, и в ее глазах плескалась то тревожная вера, то усталое неверие.

— Это призраки будущего, Коля! — Говорила она, глядя куда-то сквозь него. — Они приходят, чтобы предупредить. Скоро на твоих руках будет не призрачная, а конкретная смерть. Я чувствую, как что-то страшное приближается, будто гром с ясного неба.

Микола не понимал этих мистических откровений. Он был солдатом, пусть и с комбинированной должностью, привыкшим к осязаемым угрозам. Даже эти гипотетические рассуждения выдергивали его из оцепенения, заставляя чувствовать леденящий холод где-то под сердцем.

В тот день в штабе было особенно тоскливо. Вторую половину дня он убивал на монотонные доклады офицеров. Единственной отдушиной стал старый, видавший виды американский танк, поступление которого в батальон было похоже на чудо. Когда мотористы, наконец, вдохнули в железного ветерана жизнь, и тот, содрогаясь, заурчал, Миколу потянуло к нему с неодолимой силой. Он залез в тесную башню, взялся за рычаги… и что-то пошло не так. Внутри пахло гарью и мазутом, воздух стал густым и ядовитым. Он чуть не задохнулся, вывалившись наружу с хриплым кашлем. Гнев на нерадивых мотористов был лишь слабой попыткой заглушить стыд и внезапный, животный страх перед машиной, которая должна была стать его силой.

Вернувшись в штаб, он с головой ушел в доклад политрука — пропагандиста усача Григория, кто, словно тень, вечно подслушивал и подсматривал за бойцами, сея недоверие. И вот, в какой-то момент, чтобы отвлечься, он щелкнул пультом телевизора. И остолбенел.

Экран пылал, не в буквальном смысле, но от тысяч лиц, факелов, ярости и отчаяния исходило пламя, обжигающее даже через стекло. Майдан — это не собрание, не митинг — это было извержение вулкана человеческой воли. Море людей, сжатое в гигантский, пульсирующий организм, ревело, выкрикивая лозунги, которые сливались в один сплошной гул ярости. Плакаты с карикатурами на президента колыхались над толпой, как боевые знамена.

Вокруг чадили костры в бочках, и дым, смешиваясь с морозным паром от дыхания, создавал сюрреалистичный, адский пейзаж. И на обочине этого кипящего котла, неподвижная и зловещая, стояла группа полицейского спецназа. Бронежилеты, шлемы, щиты. Они были похожи на демонов, замерших на краю ада в ожидании команды низвергнуть его в хаос.

Словно в тумане, Микола приглушил звук и набрал номер Богдана. И тут же, эхом из телевизора, из телефонной трубки донесся тот самый гул — свист, барабанная дробь, рёв.

— Ты на Майдане? — Голос Миколы прозвучал чужим, сдавленным. — Хотя я занят, но сам собирался тебе звонить. — Отозвался Богдан, и в его голосе слышалось непривычное возбуждение.

— Значит, началось? То, о чем говорили ваши лидеры на том ночном совете? — Микола все еще цеплялся за призраки прошлых разговоров.

— Началось раньше, брат! — Богдан перешел на пафосный, почти пропагандистский тон. — Народ проснулся! Вся эта власть — проказа! Мы опасались сепаратистов с Востока, но главная гниль здесь, в сердце! Мы перехватили инициативу! Мы — мотор этого исторического момента!

Микола слушал, и у него похолодело внутри. «Мы». Это «мы» звучало так, будто Богдан уже видел себя по ту сторону баррикады власти.

— Значит, я и мои люди нужны в Киеве? — Спросил он, уже чувствуя ответ. — Что?! Нет! — Богдан взорвался отрицанием. — Твой батальон — это щит нации! Он создан для защиты рубежей, от внутренних врагов и от большой войны с Россией! Этих же баранов с Майдана мы… их энергия нужна, чтобы выжечь старую плесень! Это же как французская революция! Свобода, равенство, братство!

Микола механически попытался настаивать, хотя сама мысль вести своих парней в эту мясорубку, стрелять в своих же, вызывала у него тошноту. Он думал о кровопролитии, о том, как его бойцы, многие с Востока, будут смотреть на него, получая приказ штурмовать… кого? Своих сограждан? Его мысли прервал разъяренный крик в трубке.

— Микола, ты что, уснул?! Слушай приказ! Отбери семерых своих самых отмороженных снайперов. Не тех, кто думает, а тех, кто стреляет! Завтра с утра — в Киев. Я буду ждать в холле отеля «Украина», там теперь наш штаб.

— Кого ты собрался убивать, Богдан? — тихо, но четко спросил Микола.

— Да никого! Мне нужна охрана, проверенные пацаны. Без оружия, без формы! Пусть оденутся в свое, гражданское, выдели им микроавтобус. Об этом разговоре чур никому, будь любезен, соблюдай конфиденциальность.

Микола понял все, это была ложь от первого слова. От такого очевидного вранья Миколе стало страшно. Всё же он пообещал без малейшей дрожи в голосе. Пообещал, потому что приказ есть приказ, а дисциплина была тем стержнем, на котором он держался.

Он вызвал зама, Анатолия, и, глядя ему в глаза, слово в слово повторил указание. Приказал остаться на ночь, отобрать людей и отправить их утром. Видя, что Толя все осознал и кивнул без лишних вопросов, Микола поехал домой. Домой, где пахло хлебом и уютом, которые больше не могли его согреть.

— Юлька, — обронил он, глядя в тарелку, за всем ужином Микола был мрачен. — С завтрашнего дня — никуда. Ни на какие «посиделки», ни в кино, ни к подругам. В шесть часов — чтобы была дома. Точка.

— Папа, да что такое? Это что, домострой? — начала возмущаться дочь. Он поднял на нее глаза. Не взгляд, а обугленное поле после боя. Юлька, увидев это, сразу смолкла, побледнела и лишь кивнула. — Хорошо, пап. — Она поняла — игра в демократию закончилась. Наступало время стен и запретов.

Три дня. Семьдесят два часа, которые он провел, прикованный к голубому экрану, как к окну в апокалипсис. Он предварительно созвонился с Анатолием, бросив короткое: «Буду на сходке. Держи ухо востро, порядок — железный». И после этого — тишина. Ни Богдан, ни командиры, ни старые друзья. Словно он, командир батальона, стал призраком, ненужным персонажем, которого вычеркнули из пьесы в самый кульминационный момент.

А на Майдане разворачивалась трагедия, ставшая фарсом, а затем — кровавой бойней. Идиллия «революции достоинства» испарилась, сменившись запахом гари, слезоточивого газа и крови. И тогда появились они. Невидимые, призрачные убийцы. Снайперы. Пули, свистевшие с крыш отелей, чердаков и колоколен, не разбирали ни своих, ни чужих. Они косили и протестующих, и милиционеров, сея хаос и панику, превращая площадь в идеальную чашу для жертвоприношения.

Каждая новая смерть с обоих сторон была козырем в чьей-то большой, бесчеловечной игре. Власть президента, которую он считал монолитом, треснула и поползла, как подточенный термитами дуб. Под давлением этой управляемой улицы, ультиматумов из-за океана и тотального предательства в его же окружении, он бежал. Произошел переворот.

Вскоре на кране, с высоких трибун, в дорогих костюмах и с пафосными речами появились новые лица. И Микола, вглядываясь, узнавал их. Не все, но некоторых. Он видел их когда-то в полумраке дорогих ресторанов, на задних рядах тех самых совещаний, куда его иногда приглашал Богдан — «посмотреть на настоящих хозяев жизни».

Это были не пламенные революционеры, а расчетливые дельцы, тени из окружения «семерки» лидеров националистического толка. Один, бывший банкир с холодными глазами, теперь вещал о «европейском выборе». Другой, медиамагнат, еще вчера скупавший долги заводов, сегодня клялся в верности народу. Третий, юрист с репутацией «решателя» грязных проблем, стал главным идеологом «очищения». Это были они — серые кардиналы ночного совещания. Они не шли в первых рядах толпы, они не брали на себя риски. Они ждали в тени, чтобы прийти к власти на крови, пролитой невидимыми снайперами и отчаявшимися людьми.

Оксана молча наблюдала, с каким надрывом и страданием ее муж воспринимал происходящее. Как он, стиснув зубы, материл не столько новых «вождей», сколько европейских политиков, которые с улыбками жали руки этим ставленникам, благословляя переворот.

— Смотри, Оксана, смотри, как они делят шкуру неубитого медведя! — Хрипел он. — Они думают, что управляют этим пожаром! Но огонь уже вышел из-под контроля!

После официального захвата власти этими людьми, маховик раскрутился в обратную сторону. Как по мановению волшебной палочки, по всем каналам начали выступать «взволнованные граждане» с Востока. Мужественные, суровые лица рабочих, шахтеров, ветеранов. Они говорили то, что Микола боялся услышать, но в глубине души понимал: «Мы не признаем эту хунту.

Мы не отдали наши голоса за этих воров и националистов. Если Киев разорвал все договоренности, то и наши регионы выходят из состава этой Украины». Тогда, как последний гвоздь в крышку гроба, был объявлен план АТО — Антитеррористической операции. Так началась война, не с внешним врагом, а со своими. С теми, с кем он проходил срочную службу, с кем пил горилку в заводских общежитиях Донбасса.

Микола стоял перед зеркалом, надевая форму. Она казалась ему в разы тяжелее. Он ловил на себе взгляд жены — полный немого вопроса и ужаса. Он ничего не сказал. Микола подошёл к жене, как когда-то раньше, обнял ее, почувствовав, как мелко дрожит ее тело.

— Будь осторожен! — Выдохнула Оксана.

— Обещаю! — Соврал он.

В мрачном, почти отупевшем состоянии он поехал в батальон. Ему предстояло отдать приказ, какой превратит его кошмары в явь. Микола уже видел новых мертвецов, кто придет к нему следующей ночью, и они будут звать его по имени. На этот раз у духов будут лица бойцов его батальона.