Три дня прошло с той роковой поездки в родительский дом, но тяжелое, гнетущее чувство не отпускало Андрея ни на секунду. Воздух в его компьютерной мастерской, обычно наполненный запахом паяльной канифоли и свежего пластика, теперь казался густым и спертым от невысказанного напряжения. Он больше не мог игнорировать нарастающую тревогу, сжимавшую его внутренности холодными тисками.

Собрав своих немногочисленных сотрудников — молодого Максима, всегда болтливого Виктора и еще двоих парней из сборщиков — в центре помещения, между стеллажами, ломящимися от коробок с комплектующими, он попытался завести тот самый, опасный разговор. Его голос, обычно уверенный и спокойный, сейчас звучал немного надтреснуто, выдавая внутреннюю борьбу.

— Парни, слушайте, нельзя дальше просто закрывать на это глаза, будто ничего не происходит. — Начал он, медленно прохаживаясь между стеллажами и проводя рукой по крышкам картонных коробок. — Эти нацисты, эти так называемые патриоты, они ведь совсем не шутят, судя по всему. Я сам видел, что творится, какие странные, подозрительные сборы начались в соседнем Славянске. Нам нужно срочно думать о своей безопасности, о будущей защите, о возможной самообороне, пока не стало окончательно поздно.

Большинство сотрудников отнекивались, переминаясь с ноги на ногу и избегая встречаться с ним взглядом, кто-то негромко бормотал что-то невразумительное про «глупую политику» и «не наше это дело, мы же простые рабочие люди». Лишь Виктор, обычно такой разговорчивый и общительный, сидел на своем месте, уставившись в стол, заваленный микросхемами, и упорно, почти демонстративно молчал, и лишь изредка бросал на Андрея быстрые, пронзительные и какие-то оценивающие взгляды, словно взвешивая каждое его слово на невидимых весах.

В обеденный перерыв они с Катей, как обычно, пошли в соседнее, уютное кафе «У Лео», но сегодня даже аромат свежесваренного кофе и домашних пирожков не мог развеять мрачное настроение Андрея. Сидя за столиком у окна, за которым медленно падал мелкий, противный дождь, он сквозь общий гул голосов и звон посуды вдруг уловил за своей спиной сдержанный, но очень горячий и настойчивый шепот. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, обернулся и увидел Виктора, отвернувшегося к стене и что-то страстно, с жаром говорящего в свой мобильный телефон.

— Да, я же тебе говорю, он не чета своему старшему брату! — Почти шипел Виктор, сжимая трубку так, что его пальцы побелели. — Я ведь не слепой, я вижу, Андрей совершенно нормальный, адекватный русский человек, в нем есть и честь, и совесть, и понятие справедливости. Не то что тот, уехавший… — Тут он замолчал, слушая возражения собеседника. — Нет, ты меня слушай! Не соглашайтесь пока на скорые выводы! — снова, еще более настойчиво, зашептал он. — Я за ним пригляжу, я его проверю. Но я почти уверен — он свой… наш человек…

Андрей медленно, как в замедленной съемке, повернулся обратно к Кате. Его сердце вдруг заколотилось с такой бешеной силой, что он почувствовал его стук в висках. «За ним приглядят»? Эти слова прозвучали как приговор. Значит, что-то действительно серьезное готовится, какие-то тайные силы уже в действии, и он, сам того не желая, оказался в самом эпицентре надвигающейся бури.

Вечером, отправив обеспокоенную Катю домой одну, он сел в свой Ford Focus и объехал, кажется, полгорода. Школы с темными, слепыми окнами, клубы единоборств с запертыми на амбарные замки дверями, пустынные спортивные площадки, окутанные промозглой мартовской мглой — все места, где по его предположениям могли бы тайно собираться люди, оказались пустынными и безмолвными. На обратном пути, он двигался по совершенно пустынной и плохо освещенной дороге, ведущей к его дому.

Вдруг заметил в зеркале заднего вида, что за ним с самого города пристроился старый, видавший виды, темного цвета внедорожник УАЗ. Андрей, почувствовав ледяной комок в желудке, сбавил скорость и остановился у самой обочины, решив пропустить подозрительную машину вперед и разглядеть водителя. Но УАЗ, проехав мимо, резко, с визгом шин, свернул за угол, в сторону давно заброшенных советских складов и такого же заброшенного гаражного кооператива «Олимп».

Нарушая все правила дорожного движения, Андрей, поддавшись внезапному порыву, резко развернулся и кинулся вдогонку, сердце его бешено колотилось. Он въехал на территорию кооператива, утопая колесами в грязи, и сразу же, в свете своих фар, увидел тот самый автомобиль — темно-синий, с ржавыми подкрылками, Suzuki Escudo. На его грязных дверях была нарисована кривая, но яркая и размашистая надпись белой краской: «За русский мир!». Машина стояла, словно притаившись, возле двух глухих, наглухо запертых гаражных боксов, сложенных из силикатного кирпича.

Андрей, заглушив двигатель, вышел из машины. Кругом царила гробовая, зловещая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в разбитых водосточных трубах. Он подошел к первому гаражу, потом ко второму, с силой дергал ручки покореженных калиток, с размаху стучал кулаком по облупленным, ржавым воротам, с которых сыпалась бурая окалина.

— Эй! Откройте! Там есть кто-нибудь?! — Кричал он, и его голос гулко отражался от глухих стен, теряясь в пустоте.

Раздосадованный и злой на собственную глупость, он уже развернулся, чтобы уйти обратно к своей машине, как вдруг, откуда ни возьмись, сзади на него набросилось несколько теней. На голову, с противным запахом старой пыли, затхлости и цемента, грубо натянули плотный мешок, и тут же последовал тяжелый, оглушающий удар чем-то твердым по затылку, который мгновенно погрузил его в черную, бездонную пустоту.

Очнулся он от резкой, раскалывающей голову боли и слепящего, нестерпимого света нескольких люминесцентных ламп, мерцавших под самым потолком. Он лежал на холодном, пыльном бетонном полу большого, практически пустого гаража, пропахшего машинным маслом и плесенью. Его руки были грубо связаны за спиной. По периметру, на ящиках из-под снарядов и самодельных деревянных лавках, сидели мужчины — человек десять-двенадцать, самых разных возрастов, от двадцатилетних парней до суровых, видавших виды мужчин за пятьдесят. Все они молча, с одинаково подозрительными и жесткими лицами, смотрели на него, словно на диковинного зверя.

— Ну, рассказывай, бандеровская мразь. — Зло, с неподдельной, животной ненавистью произнес высокий, костистый мужчина лет пятидесяти с проседью в короткой, щетинистой бороде. — Чего тут вынюхивал, а? Какую информацию выяснял и кому ее собрался передавать, предатель?

Я не нацист, вы с ума сошли! — Хрипло, срываясь на крик, прокричал Андрей, тщетно пытаясь приподняться на локтях, но веревки впивались в запястья.

— А то, конечно, мы тебе поверим! — С лавки вскочил молодой, коренастый парень с взлохмаченными темными, почти черными волосами и горящими фанатичным огнем глазами. — Братан твой любимый, Микола, тоже, значит, не бандеровец, так запросто дослужился до самого что ни на есть командира целого карательного батальона! — Парень, разъяренный, с искаженным лицом, уже занес ногу, чтобы пнуть лежащего, а другой его товарищ, стоявший рядом, поднял с пола тяжелую ржавую монтировку.

— Стоять на месте! Не смейте! — Раздался резкий, как удар кнута, окрик из самого темного угла гаража.

Оттуда, отделившись от тени, вышел еще один мужчина, постарше, лет шестидесяти, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, но с пронзительными, светлыми и невероятно спокойными глазами. Его называли Максимыч. Он был невысок, но в его осанке, в его взгляде чувствовалась такая стальная, негнущаяся сила и авторитет, что все сразу же замолчали.

— У нас здесь другие методы работы. — Тихо, но очень весомо сказал он, обводя взглядом присутствующих. — Без вот этого самодурства и скотства. — Он медленно повернулся к Андрею. — Говори сразу все, что тебе известно. Про тайные схроны с оружием, про точный состав и нумерацию их батальонов. Где они сейчас дислоцируются, кого именно они готовят для будущей зачистки Донецка.

Андрей, все еще лежа на холодном полу, с болью во всем теле, наконец со всей ясностью понял, что шутки здесь плохи, и его жизнь сейчас висит буквально на волоске. И он, собрав остатки сил, начал говорить. Но не про оружие, не про дислокацию частей — он стал, сбивчиво и торопливо, рассказывать им про ту самую, страшную ссору. Про то, что случилось несколько дней назад в доме его родителей. Про родного брата-фанатика, про его ожесточенные, полные ненависти выкрики, про ту пропасть, которая за один вечер разделила когда-то дружную семью навсегда.

— Да кто же тебе, плесень, поверит после этого! — Снова выкрикнул седой бородач, плюнув на пол. — Может, ты сам только вчера вернулся из-под самого Киева, из тренировочного лагеря своего братца!

— Юлька! — Андрей выдохнул, его словно молнией осенило, в его голосе прозвучала слабая надежда. — Моя племянница, дочь брата Юлька же все снимала! Зафиксировала для своих подписчиков подлую выходку моего брата Николая в доме отца, нашу ужасную ссору… У нее же свой канал в интернете довольно популярный, себя она блогером считает.

В глазах Максимыча, внимательно слушавшего его, мелькнул быстрый, живой интерес. Он молча кивнул одному из молодых парней, тому самому, что минуту назад хотел его избить. Тот, нехотя, достал из походной сумки современный ноутбук, подключился к мобильному интернету через модем и через несколько минут напряженного поиска нашел-таки тот самый, яркий, крикливый канал Юли. Девушка нарезала тот тяжёлый разговор на несколько фрагментов, какие опубликовала по отдельности. Началось всё с застолья и накрытого стола разной едой и напитками, а потом — ссора, яростные, перекошенные злобой лица, громкие крики Николая, его уход, хлопнувшая дверь.

Мужчины, позабыв про Андрея, столпились у небольшого экрана, вслушиваясь в каждое слово, в каждый звук, вглядываясь в каждую деталь записи.

— Да разве вот этому можно верить в наше-то время? — Усомнился кто-то из стоящих позади.

— Могли же и подделать все это! Снять постановку, монтаж сделать! — Предположил пожилой мужчина в рабочей спецовке.

Максимыч резко цыкнул, заставив всех моментально замолчать. Он сам внимательно, не отрываясь, смотрел на экран, вглядывался в лица, в мельчайшие движения, в дрожь в руках отца.

Нет! — Наконец произнес он медленно и очень весомо, обводя всех своим пронзительным взглядом. — Это невозможно подделать. Видите, как их отец держит себя? Обратите внимание, как он смотрит на старшего сына? Как у него от бессилия и горя руки трясутся? Такое сыграть не под силу никакому актеру. Похоже, этому Андрею можно верить. Он говорит правду.

Атмосфера в гараже мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, переменилась. Мужчины стали вскакивать со своих мест, их лица просветлели, они начали что-то оживленно, даже радостно обсуждать, хлопать друг друга по могучим плечам, обмениваться короткими, одобрительными репликами. Кто-то из молодых, тот самый, что работал с ноутбуком, подошел к Андрею, молча помог ему подняться на ноги и ловко развязал веревки, впившиеся в его запястья.

— Мы за тобой, Андрей, давненько присматриваем, если бы не твой брат, то вопросов вообще не было. — Максимыч неспешно подошел к Андрею вплотную, его пронзительные глаза сканировали его лицо. — Всю твою биографию, с самого детства. Знаем, кто ты и что ты. Людей, кто будет по-настоящему, без колебаний стрелять, мы и без того найдем. А вот человек с твоими, скажем так, уникальными навыками… — Мужчина сделал паузу. — Ты же, если я не ошибаюсь, после своего института несколько лет работал фельдшером на городской «скорой помощи» пока бизнесом не занялся? Вот такие, как ты, нам нужны будут вдвойне, даже втройне. Грамотные санитары, умеющие оказать помощь под огнем, встречаются гораздо реже, чем хорошие стрелки.

Молодой парень, представившийся Егором, молча вернул Андрею его личный телефон, забранный при похищении. Максимыч попросил записать три номера для срочной, оперативной связи.

— Мой собственный номер ты, выходит, уже знаешь. — Многозначительно сказал он, намекая на звонок Виктора. — О точном месте и времени следующего сбора получишь Смс-сообщение. Прочитал — и сразу же, немедленно удаляй. Усвоил? Запомнил навсегда?»

Вскоре все присутствующие стали так же незаметно, как и появились, расходиться, растворяясь в темноте за воротами гаража. Двое парней — Егор с ноутбуком в рюкзаке и тот самый лохматый, вспыльчивый Юрка — попросили Андрея подбросить их до города. Он, все еще находясь под впечатлением от произошедшего, молча, кивнул. Они доехали до какой-то неприметной, плохо освещенной улочки в спальном районе Донецка, молча вышли из машины и растворились в темноте подъездов, не попрощавшись.

Андрей развернул свой автомобиль и поехал, наконец, домой. Он чувствовал себя абсолютно выжатым, опустошенным до самого дна, словно из него не просто высосали все силы, но и выскребли всю душу. Катя встретила его в маленькой, тесной прихожей их квартиры с бледным, испуганным лицом.

— Господи, Андрей, где ты пропадал?! — Воскликнула она, и в ее голосе слышались и страх, и злость, и облегчение одновременно. — Ты должен был быть дома еще три часа назад, я уже не знала, куда звонить и что думать! — Её взгляд скользнул по его лицу, по его одежде, перепачканной в пыли, машинном масле и плесени гаражного пола. Она с горечью покачала головой, и в ее глазах читались неподдельная усталость, накопленный страх и капля горького упрека.

— Всё нормально, Катюшка! — Андрей состроил глупую гримасу.

— Ладно, вижу, как у тебя всё прекрасно! — Катя тяжело вздохнула, отворачиваясь. — Стирать эту свою одежду будешь теперь сам, раз уж ты так любишь по грязным подвалам лазить.

Андрей отказался ужинать и, что-то напевая, отправился в ванную. В первую очередь скинув с себя джинсы и рубашку, забросил всё в стиралку. Куртку он лишь встряхнул над ванной и почистил щёткой, пораздумав немного, решил душ не принимать, а вымыть только голову. Под звуки вибрации стиральной машины вышел в коридор и заглянул на кухню. Катя с ногами забралась на диван и увлечённо смотрела какой-то фильм, а на столе стояла чашка с горячим чаем и тарелка с бутербродами.

* * *

Лагерь располагался в сердце глухого хвойного леса, где вековые сосны стояли как молчаливые стражи. Территория бывшей военной части площадью 50 гектаров была обнесена двойным периметром, внутренний — из ржавого профнастила с колючей проволокой, внешний — из замаскированных под лес заграждений. Через каждые пятьдесят метров высились деревянные вышки с пулеметчиками, вооруженными ПКМ с тепловизорами ARS-4.

Микола лично контролировал каждый аспект подготовки. Его день начинался в 5 утра с обхода позиций. В продуваемом всеми ветрами командном пункте, оборудованном в бывшем бомбоубежище, висели детальные схемы обучения. На столе лежали тетради с его пометками: «Снайперская группа — улучшить маскировку», «Танкисты — слабая координация экипажа».

На стрельбище в заброшенном гравийном карьере царила почти монастырская тишина. Игорь и Орест, бывшие карпатские охотники, проводили по 12 часов в день в специально оборудованных позициях. Их гилли-костюмы ручной работы были украшены не только ветками, но и искусно вплетенными пучками местной травы. Каждое утро они изучали карты ветров, которые сами же и составляли, отмечая малейшие изменения воздушных потоков.

— Видишь вон тот сучок на сосне? — Тихо говорил Игорь, его лицо было скрыто маскировочной сеткой. — Ветер сейчас дует под углом 45 градусов, поправка два клика влево.

Их винтовки Blaser R93 с глушителями и прицелами Schmidt & Bender 5-25x56 стояли на специальных подставках с гидравлической стабилизацией. Каждый выстрел тщательно анализировался в баллистическом компьютере.

На большом участке высохшего русла ручья, устроили танкодром, представлявший собой полигон с искусственными препятствиями и траншеями, день и ночь гремели гусеницы трех советских Т-64БВ. Механик-водитель Степан, бывший комбайнер из Днепропетровщины, научился чувствовать 40-тонную машину как живое существо.

— Правее, правее! — Кричал в танкошлеме бывший сержант-срочник Валерий. — Цель в секторе, бронебойным, огонь!

Стрельбы велись как с места, так и в движении. Экипажи учились менять позиции под условным огнем, маскировать машины сетками с терморассеивающим покрытием.

На замаскированной позиции в сосновом бору расчеты из бывших механизаторов отрабатывали скоростное развертывание гаубиц Д-30. Командир батареи, экс-учитель физики Аркадий Петрович, разработал собственную систему обучения.

— Расчет номер два, время развертывания — 3 минуты 20 секунд! — его голос перекрывал грохот механизмов. — Нужно быстрее! Наводчик, поправка на ветер 0.2 миллиметра!

На «городке штурмовиков», как прозвали площадку с установленными морскими контейнерами и бетонными плитами, шла ожесточенная подготовка. Инструкторы — бывшие военные с опытом боевых действий — не давали бойцам ни секунды покоя.

— Штурмовая группа-А, вперед! — Орал бывший десантник Роман, его лицо было искажено гримасой ярости. — Гранатометчик, уничтожить условное огневое гнездо сепаратистов! Саперы, проделать проходы в заграждениях!

Бойцы в камуфляже разных армий мира отрабатывали штурмовые действия до изнеможения. Некоторые падали без сил, но их поднимали и снова гнали вперед. Во всей этой подготовке Микола чувствовал неразбериху, отсутствие единого и целевого подхода, о чем не раз говорил Богдану, намекая на натовских инструкторов.

Когда десять Humvee с американскими номерами въехали на территорию лагеря, Микола наблюдал за этим с крыши своего КПП, используемого для отслеживания за подготовкой бойцов, устроенного собственными силами. Заметив Богдана, одетого в дорогую куртку Fjällräven и тактические брюки Crye Precision, он спустился вниз и с удовлетворением улыбнулся.

— Смотри, Микола! — Сказал он, указывая на выходящих из машин людей. — Это бывшие рейнджеры и спецназовцы. Они научат твоих людей настоящей войне.

Инструкторы в униформе без знаков различия двигались с убийственной эффективностью. Их командир, высокий блондин с холодными голубыми глазами, представился как мистер Дэнжер

— Ваши люди должны забыть все, что знали. — Потребовал от Миколы на ломаном русском мистер Дэнжер. — Мы научим их современной тактике, CQB, работе в урбанистической среде.

Микола внимательно изучал каждое движение инструкторов. Он часами наблюдал, как они тренируют его бойцов, делая пометки в своем блокноте и иногда подходил к Дэнжеру с вопросами:

— Почему вы учите их двигаться именно так? — Удивился комбат требованиям Дэнжера. — Зачем такая стойка при стрельбе?

Американский инструктор терпеливо объяснял принципы работы в ограниченном пространстве, важность контроля территории, а Микола впитывал знания, как губка.

* * *

В раннее утро, когда туман только стелился над полями, когда колонна из пяти Humvee приблизилась к комбинату, Микола в тактическом жилете с керамическими плитами лично проверял готовность каждой группы. Снайперы Игорь и Орест заняли позиции за 800 метров от комбината. Игорь выбрал место на чердаке водонапорной башни — идеальный обзор всей территории. Орест устроился в вентиляционной шахте котельной — оттуда открывался вид на административный корпус.

— Вижу трех охранников у главного входа. — Прошептал доклад Игорь в рацию. — Один курит, два обсуждают что-то.

В 6:30 утра, когда смена только начинала работу, прозвучала команда «Штурм!». Первая группа бойцов батальона в масках и с автоматами Калашникова, оснащенными планками Пикатинни, тактическими рукоятками и коллиматорными прицелами, блокировала въезды. Вторая группа, используя «кошки», бесшумно перебралась через забор в самом темном углу территории.

Начальник охраны Сергей Большунов, бывший офицер десантник с большим опытом службы, словно предчувствовал нападение на охраняемый его подопечными объект. Он потратил три дня на само ручную расстановку камер, реагирующих на движение в зонах, где трудно было представить кого-нибудь из сотрудников комбината. Среагировав на предупреждение, пришедшее на телефон, он сначала удостоверился в нарушение периметра и только потом крикнул в рацию.

— Тревога! Все по позициям! — Своим призывом начальник охраны разрешил своим людям применить оружие. — Это не учения! Нападение на комбинат!

С крыши склада ударил крупнокалиберный пулемет «Утес», тяжёлые пули прошили лёгкую броню одного из Humvee, ранив двоих бойцов. Снайперы немедленно вступили в бой. Игорь аккуратно нажал на спуск. Пуля калибра 338 Lapua Magnum пробила голову пулеметчику, его тело с еле слышным шорохом скатилось с крыши. Орест тем временем методично уничтожал охрану на вышках. Каждый выстрел был точным — в голову или грудную клетку.

Штурмовики пошли в атаку. Завязались ожесточенные перестрелки в коридорах административного корпуса. Бойцы Миколы действовали слаженно, одни вели огонь на подавление, другие забрасывали помещения светошумовыми гранатами. Микола лично возглавил штурм цеха номер три, его автомат стрелял короткими очередями. Одна из очередей прошила молодого охранника — парень упал, истекая кровью.

— Вперед! Не останавливаться! — Кричал Микола, его лицо было искажено боевой яростью.

Богдан, наблюдавший за штурмом из укрытия, сам вступать в бой абсолютно не собирался. Он разрешил одному из своих людей выплеснуть адреналин и использовать взятый на всякий случай немецкий HK416 с глушителем. Целесообразно человек Богдана стрелял точными одиночными выстрелами, а когда группа охранников попыталась контратаковать, он встал во весь рост и длинной очередью скосил троих. Особенно жестокая схватка разгорелась у главного склада, туда смог проникнуть начальник охраны Сергей вместе с двумя подчиненными и забаррикадироваться, чтобы отстреливаться до последнего патрона.

— Сдавайтесь! — Кричал Микола. — Живыми не уйдете! — Он хотел побыстрее завершить эту бойню, надеясь хоть кого-нибудь из охраны оставить в живых, но в ответ летели гранаты. Осколками ранило нескольких штурмовиков.

Богдан, разозленный задержкой, приказал:

— Выкуривать их! — Приказал по рации Богдан, разозленный столь длительной задержкой захвата комбината.

Бойцы батальона забросали помещение дымовыми шашками и светошумовыми гранатами. Когда ослепленные и оглушенные охранники попытались вырваться, их расстреляли в упор.

Сергея, тяжелораненого, головорезы Миколы выволокли на улицу. Богдан подошел к нему, посмотрел в глаза и без всяких эмоций всадил две пули из своего пистолета Glock 17 в голову. После боя стало тихо, началась методичная зачистка. Раненых охранников добивали, а рабочих согнали в один цех под дулами автоматов.

— Технологов и инженеров — отдельно! — Командовал Микола, хорошо помня требования Богдана. — Они нам еще понадобятся.

Бывшее руководство комбината — директор, его замы, главный бухгалтер — были выстроены у стены административного корпуса. Стена была испещрена следами пуль и забрызгана кровью.

— Расстрелять как собак! — Приказал Богдан, когда осмотрел лица жертв.

Очередь из автоматов Калашникова прошила несчастных, тела дергались в предсмертных конвульсиях, кровь ручьями стекала по стене. Рассматривая это кровавое шоу, некоторые бойцы глумливо смеялись, другие с неприязнью отводили взоры. Затем началась самая мрачная часть — уборка тел. Группы бойцов под руководством своих командиров грузили трупы в самосвал. Молодой боец Василий, вчерашний студент, рыдал, таща за ноги тело охранника, в котором узнал своего бывшего одноклассника.

— Прекрати ныть! — Ударил его по лицу старший. — Неужели хочешь отправиться следом?

Когда самосвал, груженный телами сорока двух тел, уехал на пустырь за селом, где Богдан лично проконтролировал сожжение. Трупы облили бензином и подожгли. Черный едкий дым поднялся высоко в небо, разнося трупный запах на километры. Пока горели тела, к комбинату подъехали три черных Mercedes. Из них вышли шесть мужчин в дорогих костюмах — новые управляющие, присланные людьми Богдана.

— Все по плану. — Сказал старший из них, общаясь по телефону и осматривая территорию. — Производство должно быть запущено в течение двух часов.

Нотариус, бледный как полотно, дрожащими руками оформлял документы о смене собственника. Новый директор, представившийся как Андрей Игоревич, сразу взял управление на себя.

— Цех номер один можно запускать! — Скомандовал он. — Склад готовой продукции — на инвентаризацию! — Рабочим и технологам, пережившим ужас боестолкновения, ничего другого не оставалось, как выполнять приказы. Перепуганные люди опасались поднять глаза на новых хозяев. Когда все было закончено, Богдан подозвал Миколу к своему внедорожнику.

— Хорошая работа, комбат! — Мужчина протянул ему пластиковую папку. — Твои семь процентов и еженедельно около двух миллионов наличными. — Затем он вытащил из багажника тяжелый холщовый мешок. — Для твоих волков, пусть знают — на меня, работать выгодно. — Богдан не церемонился и на прощание махнув рукой уехал, но внешне он выглядел очень довольным от успешного захвата алкогольного комбината.

— За отличную работу! — В том же перелеске, где утром готовились к штурму, Микола приказал построить бойцов и закричал, всё ещё не отошедший от горячности боя. — Рядовым — по семь тысяч долларов! Командирам — по десять!

Он уже успел сосчитать количество пачек в мешке, раздавал командирам отрядов, а те распределяли деньги между своими подопечными. Бойцы, еще не отошедшие от ужасов боя, с жадностью хватали деньги. Кто-то смеялся, кто-то плакал, некоторые с отвращением смотрели на заляпанные кровью купюры.

Когда колонна возвращалась в лагерь, Микола сидел в кабине своего Humvee и бездумно смотрел на раскрывающуюся панораму из узкого лобового остекления. В руках он сжимал папку с документами на акции. Где-то в глубине души шевелилось неприятное чувство, но он его глушил — ведь успех оправдывает все. А успех теперь измерялся не только в деньгах, но и в крови, и в количестве уничтоженных жизней.

После успешного захвата спиртового комбината «Юкра-Алко» финансирование батальона превзошло все ожидания. Территория лагеря, расположенного в глубине хвойного леса, теперь напоминала современную военную базу. По периметру установили систему видеонаблюдения с тепловизорами, а на въезде построили новый КПП из сэндвич-панелей.

На плацу, где раньше лежал потрескавшийся асфальт, теперь аккуратно выстроилась новая техника: пять БТР-4Е с дистанционно управляемыми боевыми модулями «Штурм», три самоходные гаубицы «Богдана» с цифровыми системами наведения, и два бронеавтомобиля «Козак-2» с противоминной защитой. Бойцы, которых теперь было уже под четыреста человек, получили единое обмундирование — качественный немецкий камуфляж «Флектарн» с кевларовыми щитками на груди и плечах, новые бронежилеты уровня IV и современные шлемы.

Штабной вагончик, где обычно встречались Микола и Богдан, преобразился. Теперь это было утеплённое помещение с генератором, системой отопления и даже скромной кухней. На стенах висели подробные карты местности, схемы организации батальона, расписание тренировок. В центре стоял массивный деревянный стол, заваленный бумагами и ноутбуками.

Однажды вечером, когда за окном начинался осенний дождь, Микола и Богдан обсуждали поставки нового оружия. В печке потрескивали дрова, пахло свежесваренным кофе и влажной древесиной. Микола, разглядывая на ноутбуке спецификации на противотанковые ракетные комплексы, вдруг вспомнил и достал телефон.

— Посмотри, Богдан! — Попросил Микола, поворачивая экран. — Мои ребята придумали эмблему. Кто-то из бойцов нарисовал — талантливо получилось.

На экране была изображена овальная нашивка с невероятно детализированной волчьей пастью. Художник сумел передать каждую мышцу, каждый клык — казалось, вот-вот послышится низкий рык. Чёрный волк оскалился так натурально, что по коже бежали мурашки. Острые клыки выступали из пасти, с одного из них стекала капля крови такого насыщенного алого цвета, что она казалась настоящей. По краю шло выведенное готическим шрифтом название: Батальон «Волчий клык».

Богдан, одетый в дорогую тактическую куртку, сначала внимательно изучил изображение, его лицо оставалось серьёзным. Затем уголки его губ дрогнули, и он громко, от всей души рассмеялся.

— Вот это да! — Воскликнул он, всё ещё смеясь. — Волчий клык! И кровь на клыке… Это гениально! Именно то, что нужно — чтобы враги заранее чувствовали животный страх. Он достал из кармана листок с записанным электронным адресом. — Перекинь мне фото. Через три дня у каждого твоего бойца будет такая нашивка. Закажу у проверенных людей — сделают качественно.

Через неделю все бойцы батальона носили на правом плече новые, отлично сшитые нашивки. Эффект превзошёл все ожидания — когда группа бойцов в одинаковой форме с оскаленными волчьими мордами появлялась где-либо, люди инстинктивно отходили подальше, избегая встречи взглядом. Сами же бойцы стали более сплочёнными — они чувствовали себя частью чего-то большего, грозной силы, с которой нужно считаться.

В один из особенно пасмурных дней, когда низкие свинцовые тучи нависли над лагерем, а с утра моросил холодный дождь, состоялся другой, гораздо более мрачный разговор. Богдан прибыл внезапно, без предупреждения. Его лицо было напряжённым, движения резкими.

— Эти киевские ублюдки совсем обнаглели! — С порога выкрикнул он, с силой швыряя кожаный портфель на стол. Бумаги разлетелись по всему помещению. — Сидят в своих кабинетах, разрешают воровать своим дружкам, а нам указывают! И пока они делят деньги, на Донбассе поднимают голову сепаратисты. Собираются целые группировки — «Русский мир», «Оплот» и прочие.

— Такие стремления людей к сепаратизму должна пресекать государственная власть. — Высказал свою идею Микола и зашагал по комнате.

— Придётся твоим волкам снова понюхать пороха. — Богдан нервно прошёлся по вагончику, его мокрые ботинки оставляли на полу грязные следы. Затем резко остановился перед Миколой, стоящим перед картой Украины. — Под Краматорском, в автобусном парке, собираются сепары. Если им не врезать как следует, так они вообще захотят отделиться… — Богдан с силой пнул ногой железную печку, — Наш президент пытается усидеть на двух стульях сразу! Как тот русский двуглавый орёл — и на восток смотрит, и на запад.

— Когда выдвигаться? — Микола, изучавший карту, медленно поднял глаза, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась готовность к действию.

— В субботу у них сходка. — От Богдана наконец последовал прямой приказ. — Собери человек полтораста, выступи перед ними, объясни задачу. Скажи — враг объявил о сборе, нужно пресечь.

— Малым числом будет сложно, вдруг они уже раздобыли оружие. — Заметил Микола, проводя пальцем по карте. «Может, взять пару БТР для поддержки?

— Ни в коем случае! — Резко оборвал его Богдан. — Только стрелковое оружие, РПГ и дымовые шашки. Рассчитай время — нужно прибыть на рассвете. Возьми их тёпленькими, пока спят.

— Ехать далеко… — Микола измерил расстояние на карте линейкой. «Километров пятьсот, не меньше.

— Выдвигайся ночью. На месте меня не будет — позвоню, где встретимся, скорее всего в Александровке. И вот ещё что… — Богдан достал из портфеля компактную видеокамеру Sony с длиннофокусным объективом, — Ты должен всё заснять. Мне нужно много трупов на видео. Покажите силу — если засядут в боксах, выкуривайте и для острастки постреляйте.

Той же ночью батальон начал подготовку. Микола лично отбирал 150 лучших бойцов — в основном штурмовиков из первой роты, тех, кто уже имел боевой опыт. В учебном классе, при свете керосиновых ламп, он провёл инструктаж. Бойцы сидели на деревянных скамьях, их лица были серьёзны, а нашивки с волчьими пастями казались особенно зловещими в полумраке.

— Запомните! — Говорил Микола, указывая на схему автопарка. — Мы наносим упреждающий удар по сепаратистам. Они планируют оторвать Донбасс от Украины. Ваша задача — показать, что такое цена предательства.

Колонна из четырёх грузовиков КрАЗ и трёх микроавтобусов Volkswagen выдвинулась затемно. Бойцы в полной боевой экипировке, с нашивками «Волчий клык» на плечах, молча сидели в кузовах. Ночной Донбасс проплывал мимо — тёмные улицы спальных районов, редкие огни в сёлах, иногда мелькали одинокие фары машин. В воздухе витал запах гари и влажной земли.

К утру достигли окраин Краматорска, когда город только начинал просыпаться, а в окнах кое-где зажигался свет. Микола разделил батальон на три группы. Основные силы заняли позиции вокруг автобусного парка — в заброшенных зданиях, за бетонными заборами. Молодому бойцу Вадиму, бывшему оператору с телевидения, вручили камеру.

— Снимай всё и ничего важного не пропусти. — Приказал Микола. — Особенно момент атаки. Чтобы потом не было вопросов.

С рассветом начали подходить люди — в основном мужчины средних лет, некоторые с российскими флагами, другие с георгиевскими ленточками. Они собирались у большого ремонтного бокса с тремя воротами. Видно было, что люди пришли мирно — смеялись, переговаривались, некоторые несли термосы с чаем.

— Приготовиться… — Тихо скомандовал Микола в рацию.

Когда в боксе собралось около восьмидесяти человек, прозвучала команда: “Огонь!” Три гранатомётчика выпустили ракеты по воротам и оглушительные взрывы сотрясли воздух, металлические ворота вырвало с петель. Затем в проёмы полетели дымовые шашки — через минуту весь бокс заполнился едким дымом.

— Штурм! — Скомандовал Микола.

Бойцы открыли шквальный огонь люди в боксе, охваченные паникой, пытались выбраться через дыры в стенах. Пули свистели со всех сторон. Вадим с камерой в руках старался заснять всё — падающие тела, кровь на бетоне, искажённые ужасом лица. Его руки дрожали, но он продолжал снимать.

— Стрелять выше голов! — Неожиданно скомандовал Микола. — Пусть бегут!

Бойцы перешли на стрельбу поверх голов, сепаратисты, обычные мирные люди мечтающие честно работать, спокойно, поняли о предоставлении шанса выжить, бросились врассыпную. Через пятнадцать минут всё было кончено.

— Отход! — Скомандовал Микола, раздумывая стоило ли тащиться ради такого шухера за пятьсот километров. — Быстро и организованно!

Бойцы, не теряя времени, погрузились в машины. Потерь не было — только один боец получил лёгкое ранение осколком.

В Александровке, на заброшенной ферме, их уже ждал Богдан, он стоял под развалившимся навесом, куря сигарету. Он молча взял у Вадима камеру, быстрыми движениями просмотрел запись, но на его лице не было никаких эмоций.

— Хорошо! — Наконец сказал Богдан. — Очень хорошо. Теперь все увидят, что бывает с предателями.

— Берите. — Он открыл багажник своего внедорожника — там лежали несколько больших спортивных сумок. — Ваша оплата.

Когда бойцы начали грузить деньги в машины, Богдан отвел Миколу в сторону, за полуразрушенную стену коровника.

— Это была проверка. — Тихо сказал он. — Ходили слухи, что в том автопарке хранится оружие для сепаратистов. Твои волки справились… Хорошо справились.

— А зачем нужно было тащить такую толпу бойцов? — Микола помолчал, а затем, не выдержав, спросил. — Этих безоружных, тихих людей я мог бы уложить тремя десятками своих вооружённых ребят.

— Был слушок, что на этом автопредприятии в боксах хранится оружие. — Богдан хитро улыбнулся. — Если бы так и произошло, то малую группу Миколы положили бы. Лучше перебдеть, чем не добдеть.

Микола снова кивнул, но в душе у него всё перевернулось. Где-то в глубине сознания шевельнулось сомнение — слишком уж беспомощными выглядели те «сепаратисты». Но он прогнал эти мысли. Они выполняли приказ. А для солдата этого достаточно. Он посмотрел на своих бойцов, которые уже грузили в машины тяжёлые сумки с деньгами, и подумал, что, возможно, именно так и выглядит современная война — без правил, без чести, но зато с хорошей оплатой.

* * *

Прошло несколько месяцев. На улицах Донецка повисла промозглая ноябрьская сырость, с утра до вечера моросил холодный дождь, превращавший улицы в непролазную грязь. Небо затянуло сплошной серой пеленой, сквозь которую почти не пробивался солнечный свет. Деревья в скверах оголились, почерневшие ветки протягивали к прохожим скрюченные пальцы. Люди спешили по своим делам, подняв воротники и натянув капюшоны, но тревога витала в воздухе, смешиваясь с запахом мокрого асфальта и угольной пыли.

За это время Андрей стал своим человеком в стремительно растущем отряде людей, не желавших предавать ни родной язык, ни землю своих предков. Их небольшая группа, начинавшая со встреч в гаражах, разрослась до нескольких сотен человек и теперь проводила сборы в заброшенном кинотеатре на окраине города.

Это было массивное здание советской постройки, когда-то бывшее центром культурной жизни района, а ныне пришедшее в запустение. Фасад его был покрыт трещинами, кое-где осыпалась штукатурка, обнажая кирпичную кладку. Окна первого этажа были заколочены фанерой, на дверях висел ржавый амбарный замок, но боковой вход, скрытый зарослями бурьяна, всегда был открыт для своих.

Бывший зрительный зал с облупившейся лепниной и порванными бархатными креслами теперь был разделен на секции. Громадный экран, когда-то показывавший фильмы, теперь был завешен брезентом, на котором мелом были нарисованы схемы и тактические обозначения. В фойе, под огромной потускневшей хрустальной люстрой, висели подробные карты Донбасса и схемы организации обороны. Воздух пах пылью, сыростью и странной смесью старого паркета и свежей краски — новые хозяева пытались привести здание в порядок. Повсюду стояли ведра с водой и тряпки — с крыши постоянно подтекало.

Группа разведки и наблюдения располагалась в бывшем кабинете директора, где сохранился массивный дубовый стол и стеллажи, теперь заставленные не книгами, а папками с документами. Здесь, под руководством бывшего военного топографа Сергея, человека с седыми висками и внимательными глазами, изучались карты, спутниковые снимки, отрабатывались методы скрытного наблюдения и сбора информации.

Молодой парень по имени Денис, IT-специалист до мозга костей, наладил в углу целый серверный стол с мониторами. Он организовал систему мониторинга радиоперехвата и активности в социальных сетях, его пальцы летали по клавиатуре, выуживая из цифрового шума крупицы полезных данных.

— Смотрите внимательно! — Говорил он, показывая на экран. — Активность в группах “Правого сегмента” в этом районе за последнюю неделю выросла на триста процентов. Здесь же, в сейфе, найденном в стене, собирались досье на наиболее радикальных представителей националистических организаций — фотографии, биографии, связи.

Группа связи и координации занимала бывший зал игровых автоматов, где когда-то звенели монеты и горели неоновые огни, теперь был заставлен столами, с которых свиcали провода радиостанций, полевых телефонов и ноутбуков. Воздух гудел от низкого гулкого напряжения и потрескивания эфира. Две девушки-радистки, Аня и Оля, неразлучные подруги, день и ночь, сменяя друг друга.

Они поддерживали связь с другими отрядами добровольцев по всему Донбассу — в Горловке, Макеевке, Енакиево. Их лица в наушниках были сосредоточенны. «Ястреб-2, я Беркут-1, прием… Повторяю, встреча на старом месте в 23:00, пароль “град”.» Координация была строго конспиративной, использовались кодовые слова и зашифрованные частоты. Каждое утро пароли менялись.

Группа снабжения и логистики собиралась в бывшем буфете, среди битых стеклянных витрин, когда-то ломившихся от пирожных и соков, теперь царил образцовый порядок. Здесь работали самые хозяйственные и практичные члены отряда. Они принимали, тщательно учитывали в толстых гроссбухах и распределяли всё — от тушенки и круп до бинтов, патронов и автомобильных запчастей.

Во главе стоял бывший снабженец шахты им. Засядько, дядя Коля, седовласый, с умными, хитрыми глазами, который, казалось, мог организовать доставку чего угодно в любую точку города, даже под носом у властей.

— Васе на блокпост на Высоте 214 — два ящика патронов, три канистры бензина и аптечку. — Требовал дядя Коля. — Передайте, чтобы берегли боезапас, не стреляли по воробьям.

· Боевые группы, состоящие из штурмовиков и стрелков, тренировались в самом зрительном зале, где сцену превратили в стрелковый тир с мишенями из фанеры, а в партере, сдвинув кресла, отрабатывали приемы рукопашного боя и штурма помещений. Инструктором был суровый, молчаливый мужчина с позывным «Гром», бывший спортивный стрелок, чье тело было живой картой шрамов. Его команды были кратки и точны.

— Короткими перебежками! Прикрывай! — Требовал инструктор. — Гранатой — очищай угол!» В воздухе стоял едва уловимый запах пота и оружейной смазки.

Группа инженерно-технической поддержки засела в подвале кинотеатра, среди гор старых кинопленок, коробок с афишами и сломанной мебели, царили «технари». При свете переносных ламп они, словно гномы-кузнецы, ремонтировали оружие, собирали самодельные средства связи и защиты, конструировали хитроумные приспособления для преодоления баррикад и укрепления позиций. Их лидером был Виктор, гениальный самоучка-радиоинженер, чьи очки вечно были заляпаны припоем.

— Смотри! — Показывал он Андрею свое новое изобретение, — Глушилка на сорок метров, так мы любую связь порвем.

Группа медицинской поддержки, где работал Андрей. Они расположились в бывшем зале для кинолекций, где когда-то студенты слушали лекции о великом советском кино. Теперь по стенам висели плакаты с анатомическими схемами, на столах, сколоченных из досок, были разложены в идеальном порядке бинты, жгуты, шины, аптечки.

В углу стояли носилки, сложенные стопкой. Воздух пах лекарствами и антисептиком. Андрей, благодаря своему опыту работы на «скорой», стал правой рукой Зои Николаевны, пожилой, но невероятно энергичной женщины-хирурга с 40-летним стажем, чьи руки, несмотря на возраст, не знали дрожи.

Именно в этот ноябрьский день, когда за окном хлестал дождь, Андрей и Зоя Николаевна проводили занятие для двадцати новичков — парней и девушек, вчерашних студентов, рабочих, бухгалтеров. Шла отработка навыков остановки артериального кровотечения. На импровизированных манекенах — набитых опилками мешках с нарисованными маркером ранами — отрабатывались приемы.

— Запомните. — Говорил Андрей спокойным и уверенным тоном, он ходил между столами, поправляя действия учеников. — Жгут накладывается выше раны, на один палец, но не на голое тело. Всегда подкладывайте ткань, иначе будет некроз кожи. И обязательно, я повторяю, обязательно пишите время наложения! — Он поднял вверх свой собственный жгут, к которому был привязан кусок белой изоленты и маркер. — Через каждый час, максимум полтора, нужно ослаблять на пятнадцать минут, иначе конечность мы не спасем.

Он ловко, почти машинально, демонстрировал прием на одном из добровольцев, молодом парне, который морщился от тугой затяжки на своем плече. Зоя Николаевна, наблюдая, кивала, ее внимательные глаза подмечали каждую ошибку.

— Андрей абсолютно прав. — Сказала она, подходя. Ее голос был тихим, но он заполнял все помещение. — А сейчас мы с ним покажем, как правильно делать перевязку при проникающем ранении грудной клетки, чтобы создать клапан и не допустить пневмоторакса. Это один из самых сложных моментов в полевой хирургии, потому что…

Она не успела договорить. Дверь в зал с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге появился запыхавшийся молодой боец из группы связи. Его лицо было белым как мел, глаза широко раскрыты от шока, грудь ходила ходуном. Он оперся о косяк, пытаясь отдышаться.

— Началось! — Прокричал он, захлебываясь и кашляя. — В Киеве! Майдан! Площадь… они штурмуют…

Секунду в зале царила оглушительная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за окном. Казалось, даже дождь перестал стучать по крыше. Потом, как по команде, все, как один, двадцать новичков, Зоя Николаевна, Андрей — бросились к выходу, сметая со столов бинты и инструменты. Андрей и Зоя Николаевна переглянулись — в ее глазах он увидел то же самое леденящее предчувствие, что сидело и в его душе, — и побежали вслед за всеми.

Они ворвались в бывший зал игровых автоматов, куда кто-то уже притащил старый, еще ламповый, тяжеленный телевизор «Электрон». Его только что подключили к антенне, провод был переброшен через всё помещение, и на экране, посреди снежной помехи и бегущих горизонтальных полос, проступали, мигая, изображения. В комнате уже стояли человек тридцать — бойцы из разных групп, бросившие свои посты. Все они, словно завороженные, впились в мерцающий экран. Воздух был густым, спертым от напряжения и запаха нагретых ламп и старого пластика.

На экране телевизора, сквозь помехи, был виден огромный вечерний Киев. Площадь, залитая резким светом телевизионных прожекторов и трепещущим светом сотен костров. Море людей. Тысячи, десятки тысяч людей. Бесконечное море сине-желтых украинских флагов, черно-красные знамена националистических организаций. Люди с плакатами «Янукович — вон!», «Украина — це Европа», «Русский на штык!».

Слышались оглушительные, хриплые крики тысяч глоток: «Сла-ва Укра-йни! Геро-ям сла-ва!», надрывное звучание гимна. Камера выхватывала лица — ожесточенные, полные гнева и экзальтированной надежды, испитые лица студентов, суровые лица националистов из «Правого сектора» в балаклавах, испуганные лица простых горожан.

Кто-то разбивал палатку прямо на брусчатке, кто-то строил баррикаду из покрышек и мешков с песком, сгруженных с грузовиков. Полиция в тяжелой синей экипировке, со щитами и дубинками, выстраивалась в цепи, их лица под забралами шлемов были непроницаемы. В воздухе, передаваемом через хриплый динамик телевизора, висело тяжелое, густое ожидание насилия, вот-вот готовое вылиться в кровавую бойню.

Вдруг в дверях, заслонив собой весь проем, появилась массивная, кряжистая фигура Максимыча. Он вошел последним, его лицо, обветренное, покрытое морщинами, как карта неизвестной страны, было мрачным, как сама ночь за окном. На нем был потертый кожанок, с которого капала дождевая вода. Он молча, не двигаясь с места, смотрел на экран несколько минут, его скулы ходили ходуном, будто он пережевывал собственную ярость. Потом он с силой сплюнул на грязный пол в угол и произнес хрипло, но так, что его низкий, раскатистый голос перекрыл даже грохот с телевизора.

— Началось!.. Попомните мои слова, ребята, — этим не кончится. Этого трясущегося слабака Януковича скоро сметут, как щенка, эти самые нацисты с площади. И тогда… тогда начнется самая настоящая, самая что ни на есть кровавая бойня. По-настоящему.

В зале повисла гробовая, давящая тишина, все, как один, оторвались от экрана и уставились на Максимыча. Даже Аня у пульта радиостанции сняла наушники. Зоя Николаевна, вся, побледнев, поднесла руку к горлу, прошептала, и ее шепот был слышен в этой тишине:

— Что начнется, Иван Максимович? Неужели… здесь будет настоящая война?

В густом табачном дыму прокуренного зала старого кинотеатра на окраине Донецка висела тягучая, давящая тишина, словно перед грозой. Десятки людей — шахтеров, студентов, рабочих заводов — замерли, вглядываясь в мерцающий экран, на котором разворачивался сюрреалистичный спектакль, стремительно превращавшийся в кошмар.

Камера выхватывала из толпы на Майдане молодые, искаженные гримасой ярости лица, руки в перчатках, сжимавшие молотки, которые с методичной жестокостью откалывали куски исторической брусчатки, превращая ее в смертоносные снаряды.

В этой звенящей тишине, как удар холодного клинка, прозвучал голос Андрея. Он не кричал, не повышал интонации. Он говорил тихо, настолько тихо, что этот шепот перекрывал гул с экрана, разделяя каждое слово, вгоняя его в сознание, как гвоздь. Он не отводил взгляда от экрана, от этих фанатичных глаз, горящих огнем вседозволенности и ненависти.

— Считаю… — он сделал микро-паузу, давая первому слову упасть и отозваться эхом в настороженной тишине, — …наш старший… — он кивком головы указал в сторону поседевшего в боях Максимыча, — …прав. — Еще пауза, более тяжелая, а воздух стал густым, как патока.

— Скоро… очень скоро… — Голос Андрея дрогнул, но он овладел им. — Нас здесь, на Донбассе, начнут убивать. Просто за то, кто мы есть. За наш язык. За нашу память. За наших дедов, которые эту землю из шахт и рудников поднимали, поливая ее потом и кровью.

Эти слова, холодные и отточенные, как обсидиановый нож, взорвали давящее молчание. Тишина лопнула, разорвавшись на десятки голосов, криков, возгласов неверия и отчаяния. Зал погрузился в хаотичный гомон, похожий на растревоженный улей.

— Да что вы такое говорите, Андрей?! — Почти взвизгнул молоденький парнишка из группы связи, Сашка, тот самый, что полчаса назад вбежал в зал с новостью о штурме административных зданий в Киеве. В его голосе была неподдельная боль, смешанная с паникой. — Это же… это же мирный протест! За демократию, за будущее, за Европу! Они же хотят как лучше!

— Какой, к чертовой матери, мирный! — Рявкнул Гром, и его богатырский кулак с такой силой обрушился на шаткий деревянный стол, что тестовые рации и схемы подпрыгнули в воздухе. Его лицо, обветренное и грубое, побагровело от ярости. Он тыкал коротким, толстым пальцем прямо в экран, словно пытаясь проткнуть изображенных на нем людей. — Ты слепой, что ли, сопляк?! Ты баррикады из горящих покрышек видишь?! Ты этих ублюдков с дубинками и заточками видишь?! Они уже не митингуют, они власть берут! Силу пробуют! Им твоя европейская демократия нужна, как собаке пятая нога! Им нужна одна правда — их правда!

Взгляд Грома метал молнии, он обвел им зал, бросая вызов каждому. Его дыхание было тяжелым и хриплым. В углу, робко, словно извиняясь за саму мысль, подняла руку одна из девушек-радисток, Оля. Ее тонкий, почти детский голосок едва был слышен в общем гуле.

— Может и правда, дожмут они этого Януковича, и все… все наладится? — Ольга с надеждой посмотрела на Андрея, потом на Максимыча. — Может, они просто напугают его, и он уйдет, и все успокоится? И нам тут жить не будут мешать?

Слова Оли повисли в воздухе, и на них, как на слабый огонек, обрушился ураган. Поднялся Максимыч. Он поднимался неспешно, тяжело, как поднимается земля перед толчком. Его седая щетина и шрам через левую бровь казались символами всей его суровой жизни. Он не кричал сразу. Он дал своей фигуре возвыситься над всеми, и лишь потом из его груди вырвался низкий, раскатистый гул, от которого заложило уши.

— Наладится?! — Это было не слово, а рык раненого медведя. — Для них, киевских, мы, донбассовцы, — быдло! Скот! «Колорады»! «Ватники»! Предатели, которые не вписались в их новый, светлый мир! Ты думаешь, они забудут, что мы им аплодировать не стали? Что наши парни в Киев на расправу над «врагами народа» не поехали?! Они нам этого не простят, Оля! Никогда!

— Они придут сюда! — Максимыч шагнул вперёд, развернулся к людям, он прошепелявил эти слова с леденящей душу уверенностью. — Придут с огнем и мечом! Не переговоры вести, а выжечь! Выжечь нашу правду, нашу память, наш язык! Чтобы от Донбасса осталось одно пепелище, на котором они построят свои памятники своим «героям»! Так что хватит тут иллюзии кормить! Забудьте про мирные протесты! Готовьтесь, ребята. Все, что мы тут учили — не для галочки. Готовьтесь к войне, настоящей, грязной и кровавой.

Андрей все это время стоял неподвижно, как скала, о которую разбивался этот шквал эмоций. Он слушал истерику Сашки, ярость Грома, наивную надежду Оли и страшную, пророческую правду Максимыча. Но его взгляд был прикован к экрану. Он видел не просто толпу. Он видел в горящих глазах этих молодых парней ту самую, древнюю, слепую ненависть ко всему чужому, инакомыслящему, непонятному. Он видел, как летели камни в милицейские цепи, и ему казалось, что он уже чувствует их свих у себя над головой, здесь, в Донецке.

И он понимал. Понимал каждой клеткой своего тела, каждым нервным окончанием. Максимыч, к огромному, леденящему душу сожалению, был абсолютно, ужасающе прав. Там, в Киеве, в этом дьявольском котле из страстей, костров и фальшивого пафоса, рождалась не новая, свободная Украина. Там, под звуки гимна и лозунги о свободе, вызревала новая, тотальная и беспощадная ненависть. Ненависть к ним. К тем, кто здесь, в этом старом, продуваемом всеми ветрами кинотеатре на окраине Донецка.

Все собравшиеся здесь, были для новых киевских вождей и их одурманенных последователей не были гражданами или братьями. Они были расходным материалом в большой геополитической игре, предателями, которых нужно было наказать, пятном, которое нужно было выжечь.

Перед его внутренним взором внезапно возникло лицо Кати. Ее большие, доверчивые глаза, в которых читалась тревога за него, за их будущее. Он представил ее живот, в котором уже шевелилась новая жизнь — их еще не родившийся ребенок. Беззащитный, хрупкий комочек будущего, подставленный под дуло надвигающегося урагана. Острое, леденящее предчувствие беды сжало его сердце стальными тисками, вызвав короткую, почти физическую боль.

Все эти долгие недели — теория в этом самом зале, тактические занятия на заброшенной стройке, отработка перевязок и оказания первой помощи — все это вдруг перестало быть игрой, увлечением, «на всякий случай». Страшный «случай» уже стучался в их двери. И теперь все эти знания, все эти навыки очень скоро, увы, придется применять на практике. На самой что ни на есть настоящей, безжалостной и кровавой практике. И цена малейшей ошибки, одного неверного шага или секундного промедления будет измеряться уже не баллами, а человеческими жизнями. Жизнями его товарищей. Его близких. Его собственной.