На следующий день в «Хиллкресте» занятия были отменены. По университетскому радио, голосом утомлённой секретарши миссис Харт, объявили, что весь день будет отдан подготовке к «Вечеру памяти Клэр Ланкастер». Студенты высыпали в коридоры: кто с чашкой горячего шоколада, кто с альбомами подмышкой, кто в спортивной форме, спеша в тренажёрный зал. Но среди всей этой суеты трое держались обособленно.

Одри, Рони и Джиневра шли по дорожке, ведущей к оранжерее. Джинни — чуть впереди. За ней — Рони, натянувшая поверх формы огромный выцветший свитер и закинувшая гитарный ремень на плечо, хотя репетиции не было. Замыкала процесссию Одри: с идеально уложенными волосами, в кремовой блузке с бантами и юбке Burberry, выглядывающей из-под короткого пальто.

Оранжерея, скрытая за старинной каменной аркой, была любимым местом Клэр. Здесь всегда пахло свежестью — смесью влаги, цитрусовых и чего-то тропического. Пальмы, орхидеи, миниатюрные лимонные деревья в горшках — всё это казалось вырванным из ботанического сада в Монако и пересаженным в этот уголок Нью-Йорка. Из-за стеклянной крыши сверху лился мягкий свет. Кто-то из младших курсов протирал стёкла тряпкой, стоя на шаткой лестнице.

В центре, под куполом, уже установили сцену. По обеим сторонам стояли фотографии Клэр. На одной — она на Рождественском балу в блестящем платье с пайетками, смеётся, держа в руке бокал сидра. На другой — из парижской поездки: она в шелковом белом платье позирует у Эйфелевой башни.

— Одри, вазы с лилиями лучше перенеси к входу, — Джиневра смотрела в блокнот с пометками, зачёркивая выполненные пункты. — Рони, свечи должны быть в шахматном порядке. Мы же не хотим, чтобы вечер памяти превратился в пепелище?

— Её дотошность превзошла даже Клэр, — прошептала Одри, проходя мимо Вероники и бросая на неё кривую ухмылку.

Рони хмыкнула, поправила свитер на одно плечо и вытерла пыль с подсвечника.

Джиневра отбросила список и подошла к стремянке. Она быстро вскарабкалась наверх, закрепила гирлянду из огоньков, скрепляя провода, чтобы всё включилось одним щелчком. Где-то позади шумно сдвигали столы, младший куратор мистер Боули с помощницей Тришей проверяли звуковую аппаратуру, а в стороне трое парней из драмкружка устанавливали прожекторы.

— Свет готов, — сказала Джинни, спускаясь вниз и хлопая в ладоши. — Осталось только программа и финальная репетиция.

Сбоку девочки из команды поддержки — в свитшотах и с высокими хвостами — раскладывали по длинному столу коробочки. В каждой лежал тонкий золотистый браслет с инициалами «К.Л.» и крохотным цветком — в память о том, что именно Клэр Ланкастер когда-то предложила идею весеннего бала. Там же было вложено приглашение — на пергаментной бумаге, с тиснением, украшенное гравюрой оранжереи.

— Джинни, — отозвалась Вероника, задвигая один из кованых подсвечников в сторону. — Ты уверена, что люди с MTV придут на весенний бал?

— Я говорила с ассистенткой продюсера, — ответила Джиневра, затягивая пучок туже. — Они обещали приехать. Увидят Black Hearts вживую. Если вы, конечно, не начнёте фальшивить в середине песни.

Рони усмехнулась и бросила взгляд в сторону, где Карл уже таскал кабели, а Джексон — с татуировкой, выглядывающей из-под рукава, — проверял микрофоны.

— Ладно, — сказала Джиневра. — Мне нужно забежать в библиотеку. Проверю, дали ли нам зал под бал. До вечера!

Она кивнула, слегка улыбнулась и, взяв пальто с плетённого стула, удалилась за стеклянными дверьми оранжереи. Её силуэт еще долго виднелся на фоне белой пелены тающего снега, а после ряда кустов — испарился.

Одри подошла ближе к Рони, положила руки ей на плечи.

— Ты думаешь, она сказала правду? Джинни. Про ту ночь.

— Думаю, да, — ответила Рони, повернув голову. — Она не похожа на убийцу. Мы все были… подругами.

Одри поправила воротничок своей блузки, затянула резинку на запястье и чуть задрала клетчатую юбку — привычка, которую Клэр всегда называла «парижской дерзостью».

— Надеюсь, ты права, — выдохнула она, и на несколько секунд в оранжерее вновь повисла тишина. Только вентилятор на потолке щёлкал, перебирая листья лимонного дерева

* * *

К шести вечера оранжерея «Хиллкреста» наполнилась шумом шагов, приглушёнными голосами и запахами свежих цветов. Сквозь огромные оконные панели проникал мягкий свет уходящего солнца, золотя влажные листья пальм и резных папоротников. Легкий пар от увлажнителей смешивался с ароматом лилий, жасмина и теплой земли.

Гости, облачённые в приглушённые тона, рассаживались на плетёных стульях в центре зала. Были здесь все — от директора Харрисона в тёмно-синем пиджаке с нашивкой университета до уборщицы. За дальним столиком тихо переговаривались повара из столовой. Даже Оливия — бывшая секретарь факультета, та самая, что уволилась вскоре после исчезновения Клэр — приехала, укутанная в старое кашемировое пальто и тёмно-вишнёвый шарф.

Центр зала украшала сцена — простая деревянная платформа, уставленная свечами и белыми лилиями в высоких вазах. По обе стороны — фотографии Клэр.

На заднем плане играла песня Мадонны Crazy for You. Плёнка шуршала на катушечном магнитофоне, стоявшем на столике у стены. Именно эту песню Клэр слушала по ночам, лёжа в кровати в наушниках и крутя в пальцах свой серебряный браслет.

Одри сжимала носовой платок, губы поджаты, глаза покраснели. Она сидела рядом с Рони, которая, хоть и держалась, периодически моргала чаще обычного, скрывая мокрые ресницы за копной рыжих прядей, спадающих с плеча. Обе они, в тёмных юбках и свитерах, выглядели не как студентки, а как скорбящие сестры.

На сцену вышел директор Харрисон. Он поднялся неспешно, держа в руке высокую свечу. Его туфли скрипнули по дощатому настилу. Пиджак слегка топорщился в плечах, и он то и дело приглаживал седину у висков. Помолчав, он взглянул на зал:

— Сегодня мы собрались, чтобы отдать дань памяти удивительной девушке. Клэр Ланкастер была не просто студенткой. Она была сердцем «Хиллкреста». Она умела слушать, умела быть рядом. Она помогала тем, кто никогда об этом не просил. Зейн, наш дворник, рассказывал, как Клэр по собственной воле помогала убирать территорию после бурь. Оливия, — он кивнул в сторону женщины в пальто, — вспоминала, как Клэр отвечала на звонки, когда у Оливии болело горло, а голос Клэр был “приятнее, чем у меня”, как она шутила.

Легкий смешок пронёсся по рядам.

— Мы не знаем, почему звезды загораются и так внезапно гаснут. Но мы знаем — то, что они горели, уже чудо. Спасибо, что пришли. Спасибо, что помните.

Он наклонился, зажёг от своей свечи ближайшую, затем передал огонь студентам в первом ряду. Медленно, одна за другой, свечи вспыхивали, отражаясь в стёклах и в блестящих глазах гостей.

Джиневра поднялась на сцену следом. Платье в винтажном стиле, тонкие колготки и мягкие кожаные балетки. Волосы собраны в привычный пучок. В руке — папка с речью. Гирлянда ламп над головой слегка подрагивала.

Девочки из группы поддержки в третьем ряду что-то перешёптывались. Джемма МакГиннес, как всегда не удержалась и выкрикнула:

— Чёрная Клэр Ланкастер!

Рони моментально обернулась и шикнула, глаза её сверкнули. Джемма фыркнула и отвернулась, не особенно стесняясь.

Но Джиневра не подала виду. Она достала из папки листы, поправила очки и заговорила:

— Я, как и мои подруги, — Вероника Слоан и Одри Блейк, — принадлежала к самому близкому кругу Клэр. Мы знали её лучше всех. И мы, как никто, чувствуем её отсутствие. Она была той, кто вдохновлял, кто собирал нас, кто не давал этому месту стать серым. И именно поэтому мы приняли решение создать мемориал — чтобы её свет не исчез.

Она кивнула в зал, и Рони с Одри поднялись со своих мест, ступая на сцену, поддерживая друг друга.

— На площади за библиотекой появится место — с лавочками, цветами и памятной табличкой. Мы надеемся, что каждый сможет прийти туда, вспомнить Клэр, посидеть, подумать. Возможно, написать пару строк в блокнот. Именно так она жила — строками, жестами, вниманием.

Они стояли вплотную друг к другу — Одри, Рони и Джиневра — прямо перед пьедесталом, где тускло покачивались пламя свечей и серебряный отблеск рамки с фотографией Клэр. Все трое держались за руки. На мгновение в ладони Одри возникло тепло — не телесное, а почти эфемерное, как будто невидимая рука коснулась её пальцев и тут же исчезла. Она машинально обернулась, будто могла кого-то увидеть, но сбоку были лишь мягкие силуэты гостей, полупрозрачные в теплом свете гирлянд, да узкие дорожки между рядами стульев, устланные лепестками.

Со сцены доносился лёгкий скрип динамика — кто-то убирал микрофон после выступления. Где-то в углу хрустнула конфета, кто-то закашлялся. Рядом хлопнул пластмассовый стаканчик, упавший из рук девочки в белом берете.

— Если бы Клэр видела всё это… — сказала Одри шепотом, будто боясь спугнуть тишину. — Она бы… разрыдалась от красоты момента.

Рони не ответила. На её щеках блестели дорожки слёз, а ресницы стали тяжёлыми. Она смотрела прямо перед собой, туда, где на стеклянной витрине отражались мерцающие огоньки свечей. На секунду казалось, будто среди отражений есть и знакомый силуэт — худощавая фигура в белом, светлые волосы, собранные лентой… Но это была только иллюзия. Или тень.

Гости один за другим подходили и ставили свои свечи у фотографии. Кто-то держал их дрожащими руками, кто-то опускал медленно, почти с поклоном. Были там преподаватели, официантка мисс Джуди с ожерельем из пластиковых роз, бывшие участницы балетного кружка. Даже Эдди — тот самый парень с четвёртого курса, которого Клэр когда-то заставила извиниться перед младшекурсницей, — стоял в углу, теребя коробку сигарет и едва заметно кусая губу.

Когда очередь дошла до них, девушки сделали шаг вперёд. Одри положила свечу рядом с рамкой и на секунду прикрыла глаза. Джиневра опустилась на колено, словно желая задержаться в этом моменте чуть дольше. А Рони, держа свечу обеими руками, так и не смогла ничего сказать — она просто оставила её внизу, где уже горели десятки огоньков.

— Я скучаю по ней, — сказала Джинни, и голос её едва дрожал. Она открыла маленькую сумку на кнопке, порылась и вытащила небольшой кулон в форме клевера. Серебро потускнело, но узор всё ещё угадывался. Клэр никогда не снимала его — даже в душ шла с ним.

Одри нахмурилась.

— Откуда он у тебя? — спросила она, прищурившись. Она помнила этот кулон. Видела его в руках Джинни пару дней назад во время обеденного перерыва, когда та спешила по коридору, испуганная, как будто скрывала что-то. Тогда в голове у Одри мелькнула безумная мысль — что Джиневра могла убить Клэр из-за зависти, и что кулон стал трофеем.

— В ванной нашла, после… той ночи. Думаю, он оборвался, когда мы выходили из ванной, — отозвалась Джиневра. Она подошла ближе и повесила кулон на угол рамки. — Хочу, чтобы он остался здесь. Это… часть неё.

Всё происходило так, будто время замедлилось.

Когда они уже собирались отойти, Джиневра вдруг нащупала в своей сумке нечто плотное и вытянула тонкий белый конверт. Бумага была плотная, с чуть пожелтевшими краями — как из набора дорогой канцелярии. На лицевой стороне — только её имя, выведенное твёрдой, сдержанной рукой.

Рони, стоявшая ближе всех, заметила это первой.

— Это что? — спросила она негромко, уже без слёз, но с лёгкой дрожью в голосе.

— Понятия не имею, — ответила Джинни и аккуратно, чтобы не порвать, развернула клапан.

Внутри — всего одна строчка. Крупно. В центре страницы.

«Берегись.»

Воздух между ними будто сгустился. Одри чуть наклонилась вперёд, заглянув в листок, но ничего больше не было. Ни подписи, ни даты.

— Это… какая-то дурацкая шутка? — выдавила она.

— Или не шутка, — отозвалась Рони и машинально обернулась через плечо. Лица у гостей были обычные — усталые, задумчивые, кто-то что-то жевал, кто-то шептался. Всё казалось как всегда.

И вдруг…

За стеклянной стеной, за пальмами, на внешней стороне витрины, где раньше отражались только огни — кто-то провёл пальцем по запотевшему стеклу. Отпечаталась ухмыляющаяся мордашка: простая линия-улыбка, две точки-глаза. Быстрая, дерзкая. Она будто смотрела прямо на них.

— Смотри, — прошептала Рони.

Они замерли.

И прежде чем кто-то из них успел выйти из оцепенения, свет внутри слегка мигнул — гирлянда на секунду погасла, а потом снова вспыхнула, и мордашка уже исчезла.