Кампус стих. Студенты уже разошлись по комнатам, коридоры старого корпуса истории пустели. Одри и Вероника шли обратно из кабинета медсестры. Джиневра, по словам мисс Винтер, слегла с «нервным срывом на почве выгорания», и теперь подготовку к весеннему балу им пришлось делить между собой.

— Каждый раз, когда думаю о бале, страшно представить, что это может быть последний день Джинни, — сказала Вероника, съежившись.

Одри отвернулась к ряду окон вдоль коридора. За стеклом темнело до черноты, только редкие отблески фонарей едва подсвечивали еловые ветви леса. Она не могла представить, что Джиневру ждет то же, что и Клэр. Потерять еще одну подругу было невозможно.

Они вышли на улицу, и в нос ударил запах табака. Одри резко обернулась. На крыльце у черного входа в исторический корпус стоял профессор Миллер, дым сигареты лениво клубился вверх. Он смотрел прямо на них. Девочки напряглись.

— Что он здесь делает? — прошептала Одри, стараясь сохранять спокойный тон, хотя грудь колотилась.

— Подойдём? — спросила Вероника, засунув руки в карманы кожаного бомбера.

— Ты с ума сошла? — Одри замерла. — Он может быть частью культа!

Но Рони уже рванула вперёд. Одри почувствовала, как по коже пробежал холодок, и почти крикнула:

— Подожди!

Миллер будто ждал. Он спокойно стряхнул пепел, выпрямился и замер. Глаза его блеснули в свете фонаря.

— Добрый вечер, леди, — сказал он ровно. — Могу чем-то помочь?

— Можете, — огрызнулась Вероника. — Признаться, что вы часть этого культа.

Одри чуть не застонала. Зачем так резко?

Миллер вскинул брови, но не выглядел ни удивлённым, ни испуганным. Он просто раздавил окурок носком ботинка, развернулся и пошёл в сторону ворот.

— Не здесь. Пойдёмте.

— Нет, мы не пойдём с вами, — Одри скрестила руки и почувствовала, как пальцы мелко дрожат.

— Хотите знать, что случилось с Клэр? — спросил он, даже не оборачиваясь.

Эти слова будто вонзились в воздух. Одри резко посмотрела на Веронику. У той лицо стало каменным, только плечи под курткой выдавали напряжение — казалось, что она готова рвануть хоть в бой, хоть в бегство.

А Одри стало по-настоящему страшно. Лора же говорила: Миллер был на плёнке Клэр. И если он знает правду… значит, он может быть не только свидетелем. Может быть тем, кого Клэр так боялась.

И всё же Вероника шагнула следом за ним. Ни слова, ни взгляда. Только сжатая челюсть и шаги по гравию. Одри осталась на месте, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее, и понимала: если сейчас не пойдёт за ними, то может никогда уже не узнать, что стало с Клэр.

Миллер шел вперед, гравий хрустел под его туфлями. «Брайер-Холл» оставался позади, его окна мерцали тусклым светом, а тьма постепенно съедала весь кампус. Одри ощущала холодный комок в груди — идти за профессором в темноту было страшно, но любопытство дергало за руки сильнее страха.

— Куда мы направляемся? — Рони заговорила, когда заметила, как Одри дрожит.

— Там, где секреты не боятся, что их услышат, — ответил Миллер без поворота головы.

— И как это понимать? — Одри обернулась назад, чтобы увидеть хоть какой-нибудь силуэт, что сможет их спасти если вдруг что-то произойдет, но кампус был пуст.

Миллер промолчал.

— Вы нам тоже не доверяете, да? — спросила Рони.

— Доверие — роскошь, — сказал Миллер, шаг за шагом. — Чтобы его заполучить, нужно заплатить.

Одри сжала ворот пальто, холод пробирал до костей, и весенний ветер только усиливал дрожь. Мысль о Клэр промелькнула в голове: как та шла вперед, смеялась и подталкивала их к этому же лесу, в это же место, где сейчас шаг за шагом приближались к неизвестному.

Дойдя до ворот, Миллер медленно приподнял массивные створки. Взор пронзала темнота леса за шоссе, ведущего в сторону Нью-Йорка.

— Итак, — хлопнул он в ладоши, и звук отразился от стен забора, — я понимаю, доверять мне сложно. Я тоже боюсь проговорить лишнего. Но поймите, в «Хиллкресте» верить можно далеко не каждому.

— Клэр тоже писала про это, — тихо вставила Одри, глаза не отрывая от леса.

— Клэр не знала, что происходит здесь, — сказал Миллер. — И она заплатила за это жизнью. — Он резко повернул голову и шагнул в сторону темного леса. — Идем.

Одри сделала шаг следом. На мгновение тревога ослабла: Миллер шел спокойно, уверенно. Можно было думать, что сейчас ему можно доверять. Но мысль о том, что они идут вглубь леса, и каждый шорох веток за спиной мог скрывать опасность, держала сердце в напряжении.

Ветви хлестали лица, крутясь на ветру, а лунный свет серебристой полосой пролегал между густыми кронами. Одри шла вперед, осторожно обходя сучья, мысли не давали расслабиться. Перед ними проступало старое кирпичное строение, его фасад трещал и покрывался мхом, но дверь выглядела почти целой. Вероника шла рядом, напряженно сжимая руки в карманах бомбера. Девочки молчали, обменялись взглядами — в этом здании таилась история, которую они частично знали.

Одри вдруг вспомнила Клэр. Не сейчас, а той зимой, чуть больше двух лет назад.

13 декабря 1983 года.

Смех Клэр эхом разносился по склону заснеженной горы. Она стояла на вершине, руки на бедрах, взгляд приковывал к себе девочек внизу. Резко схватила деревянные сани и скатилась вниз, снег скрипел под ними, холод брызгами бил в лицо, но смех Клэр делал все ярче.

— Я так рада, что мы здесь, — сказала Клэр, оглядывая всех. — Вижу, вы замерзли. Я знаю одно местечко, недалеко отсюда.

Одри терла плечи, замерзшие сквозь теплое пальто, Вероника шла без шапки, Джиневра закуталась шарфом до носа. Но Клэр шагала уверенно, белый пуховик сливался со снегом, а повязка аккуратно держала волосы.

Тропа вывела их к старому кирпичному зданию. Клэр провернула ручку, и дверь поддалась без усилия. Внутри пахло теплым воздухом и знакомым ароматом — Poison от Dior. Диван, книжные полки, старые полешки в углу — все выглядело так, будто место было жилым.

— Ты была здесь раньше? — спросила Одри, осматривая помещение.

— Я люблю уединенные места, — улыбнулась Клэр. Она сняла куртку, подошла к ящику с дровами, забросила полено в печь. Через минуту комната наполнилась мягким теплом, и девочки скинули верхнюю одежду.

— Это наше убежище, здесь всегда безопасно, — сказала Клэр, смеясь легко и звонко.

* * *

Одри вдруг осознала, что Клэр привела их сюда не просто так. Уже тогда, она всё знала, но Клэр хранила это в секрете, словно знала: они еще не готовы. В голове Одри стоял один вопрос: «Почему она ничего не сказала?»

Миллер распахнул дверь, и девочки вошли внутрь. Ветер с улицы чуть зашел за ними, смешиваясь с запахом дерева и старого камина. Комната была точно такой же, как они помнили: деревянный потертый стол, диван с полосатой обивкой, шкафы, слегка накренившиеся от времени. Но теперь стены были уставлены вырезками из газет, а на столе стояли кипы папок, документов и старых журналов — те самые, которые они рассматривали с Лорой в актовом зале. Каждая деталь будто тянула в прошлое и одновременно давала понять, что все это реальность.

— Мы на месте, — сказал Миллер, сбросив парку на диван. — Здесь безопасно.

— Безопасно? — переспросила Одри, сжимая пальцы в перчатках. Внутри что-то сжалось, дыхание участилось.

— В «Хиллкресте» прослушка, — спокойно произнес профессор. — Любые разговоры о «Белой правде» могут быть опасны.

Одри выдохнула, слегка расслабив плечи, но сердце продолжало стучать.

— Вот почему Оливия не говорила со мной и просила встретиться у реки… — произнесла она, и слова дрогнули.

— Оливия говорила с тобой? Где она? — Миллер ожил, глаза загорелись тревогой.

Одри открыла рот, но ничего не смогла сказать. В голове был только хаос.

— Мертва, — тихо, но резко вырвалось у Вероники.

— Я так и знал, когда она не вышла на связь… — Миллер потер виски. — Зная, что происходит в университете, вы подвергаете себя опасности.

— Но мы не можем стоять в стороне! — сжала пальцы Одри, дергая волосы. — На Джиневру охота, на Лору напали, и каждая из них видела красную ткань — такую же, что у культа «Белой правды».

— Так вы расскажите нам, что вообще происходит? — Вероника плюхнулась на диван, глаза горели.

Миллер прошелся по комнате, разжег костер, и тепло пламени мягко отражалось в их глазах. Он остановился, посмотрел на огонь и заговорил тихо, словно боясь, что стены могут слышать:

— «Белая правда» зародилась в 1878 году в Англии как тайное братство, — начал он. — Основатель, сэр Эдмунд Грейсон, верил в очищение через контроль, порядок и исключение «нечистых» элементов. Первые документы о культе в США относятся к 1902 году, когда группа выпускников Гарварда привезла его в частные школы Восточного побережья.

Одри слушала, прижимая руки к груди.

— В «Хиллкресте» он появился в 1924 году, после реконструкции старого корпуса. Первые сведения о жертвоприношениях, — Миллер сделал паузу, — относятся к 1931 году. Их цель — сохранить власть, богатство и привилегии, чтобы студенты и преподаватели, вовлеченные в культ, всегда оставались на вершине социальной пирамиды.

Он подошел к столу и поднял стопку пожелтевших документов.

— Все ритуалы здесь оформлялись как «университетские традиции» — экскурсии, квесты, зимние катания, маскарады. Но на самом деле, это была проверка лояльности и секретности. В 1967 году именно здесь, в этой мастерской, проводились первые испытания для мальчиков — будущих участников культа. Девочки не участвовали, но следили и иногда становились свидетелями.

Одри глядела на стол, на папки, на вырезки из газет, пытаясь связать все факты в голове.

— Кто сейчас стоит во главе? — спросила она, держа руки у пламени, пытаясь согреться.

— В культе слишком много участников, — сказал Миллер. — Директор, пара преподавателей, некоторые выпускники. Новое поколение студентов, готовых к «обучению» и проверке. И, да, иногда появляются жертвы — те, кто не соответствует правилам или нарушает молчание.

Миллер снова оперся о стол, держа руки на его потрескавшейся поверхности, и начал говорить медленно, будто подбирая каждое слово:

— В жертвоприношениях участвуют только студенты, — сказал он, взгляд устремлен в огонь. — Те, кто выделялся. У кого достижения во всем: учеба, спорт, искусство, социальная активность. Они считаются самыми подходящими. «Чистая кровь» для культа, так сказать.

Одри чуть сжала пальцы, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.

— И это… всегда девушки? — спросила она тихо.

— Не всегда, — Миллер кивнул, — но чаще всего. Их исключительность делает их символами. Престиж и страх — вот инструмент «Белой правды».

Вероника нахмурилась, сдвинув брови, будто пытаясь понять мотивы культа:

— Но ходят слухи… про кампус. Говорят, еще в 50-х маньяк убивал девушек, а легенда об «Белой правде» возникла только потом.

— Легенда есть, — подтвердил Миллер. — Вся эта история о маньяке и ужасах пятидесятых — байка, чтобы скрыть реальный ужас. Никто не должен знать правду. Истинный ужас не в фантазии, а в том, что делают здесь, среди нас.

Одри уткнулась взглядом в огонь. Она видела в нем отражение своих страхов, думала о Джиневре, о Лоре, о Клэр. Все это казалось одновременно невероятным и абсолютно реальным.

— Завтра будет кровавая луна, — продолжил Миллер, голос стал еще ниже, почти шепотом. — Именно эта ночь считается самой значимой для «Хиллкреста». Ритуал будет вершиной всего… того, что готовилось десятилетиями.

Вероника посмотрела на Одри и заметила, как подрагивают ее плечи.

— Мы должны быть готовы, — сказала она твердо, хотя страх проскальзывал в ее голосе.

Одри молчала, мысли рвались в разные стороны. Внутри горел огонь решимости и ужаса одновременно. Она понимала: завтра станет решающим днем. Завтра границы между легендой и реальностью полностью исчезнут.