Циркуляр Политотдела Главного управления военно-учебных заведений Реввоенсовета Республики о лекциях к столетию со дня рождения Ф. М. Достоевского, 5 октября 1921 г. [925]

ЦИРКУЛЯР

Политотдела ГУВУЗ № 1/595087 – 5 октября 1921 г.

Политотделам Окрувуз, Комиссарам, Бюро комячеек и Просветкомам.

В этом году предстоит два литературных события, которые ГУВУЗ, как и все остальные культурно-просветительные учреждения, хочет отметить – исполнится 100 лет со дня рождения Некрасова (родился в 1821 г. 5 декабря по новому стилю) и 100 лет со дня рождения Достоевского (родился в 1821 г. 12 ноября по новому стилю).

Объявляя ниже основные тезисы лекций о Достоевском и программу литературно-музыкально-художественного вечера, предлагаю Окрувузам, комиссарам, комячейкам и просветкомам ВУЗ принять меры к подготовке означенного вечера.

Материалы о Некрасове будут объявлены особо[926].

Замначполитотдела А. <C.> Абрамов

<В. Львов-Рогачевский>[927]

ОСНОВНЫЕ ТЕЗИСЫ ЛЕКЦИЙ О ДОСТОЕВСКОМ.

(Родился 12 ноября нов. ст.)

«ХУДОЖНИК ГОРОДСКОЙ БЕДНОТЫ»

Достоевский резко отличается от дворянской среды, выходцев из дворянского гнезда; он выразитель новых социальных отношений, иной нервной организации, воспитанный современным городом.

Помещичьему слову Достоевский противопоставляет новое слово – слово городской интеллигентной бедноты.

Сын города, связанный с городской мещанской интеллигенцией, он носит на себе все противоречия мещанских отношений. В 1846–47 гг. Достоевский является учеником Фурье, Жорж Занд, Белинского; о своем отношении к социализму он рассказывает в дневнике 1873 г. т. Х стр. 159–164 и 1877 г. т. XII стр. 28–32. Процесс Петрашевцев 1849 г., присуждение к смертной казни, каторга – произвели потрясение в психике – падучая болезнь Достоевского.

Если до 49 г. социалист и атеист Достоевский ищет выхода из противоречий жизни в революции и социализме, то в 60–70 годы националист и византист, церковник Достоевский видит выход в смирении, почвенности, в отказе от борьбы. Автор «Бедных людей» в 60 г. в лице Раскольникова, Ив. Карамазова, Петра Верховенского, Ставрогина ведет борьбу против людей 10‑х <!> и 60‑х годов.

Максим Горький в ряде статей нападает на автора «Бесов» и называет его «злым гением русской литературы», также Михайловский в статье «Жестокий талант».

В душе Достоевского борются Бог с дьяволом, добро со злом.

«Двойник», «Подросток» – произведения, изображающие раздвоенность сознания чувств, характерных для Достоевского. Раздвоенность души у героев Достоевского граничит с душевным расстройством, горячечным бредом, галлюцинацией (Ив. Карамазов).

Мироощущение Достоевского делает его художником больной души, души надорванной, извращенной, подпольной и подточенной. Противоречия, вытекающие из социального положения промежуточного слоя мещанства, создают душевный уклад, полный противоречий в психике Достоевского и его героев (труд Переверзева «Творчество Достоевского»).

К городскому интеллигентскому мещанству принадлежал Достоевский по рождению, воспитанию и профессии.

Любимые герои Достоевского – герои Гоголя петербургского периода: Акакий Акакиевич «Шинель» – Макар Девушкин из «Бедные люди», Поприщин из «Записки сумасшедшего» – Голядкин из «Двойник».

Достоевский не нашел выхода из противоречий современного города, отсюда его пессимизм и героизм его творчества.

Больной сын города Достоевский не знает и не любит пейзажа, не изображает природы.

Писательская манера Достоевского определяется мятущейся, нервной, голодной, торопливой жизнью. Он увековечил трагическую мятущуюся, полную движения жизнь города с быстротой и остротой противоречивых переживаний.

Он явился черным пророком грядущей революции. Он предсказывает, что грядет 4‑е сословие, грядет величайшее потрясение (стр. 312–357–377 заметки из Записной книжки).

Злой гений, черный пророк боялся революции, но никто из русских художников не вскрыл с такой потрясающей силой противоречия современного строя, глубину унижения и оскорбления бедных людей.

Образы Мармеладова, Сонечки, Неточки Незвановой, Илюшечки, герои «Мертвого Дома» – лучшие образы во всей мировой литературе. Образы Достоевского в противоположность его публицистике создают не покорность и не смирение, а будят глубокое возмущение против ненормальных условий жизни (Добролюбов «Забитые люди», Кони «На жизненном пути», т. II стр. 108–113). <…>

Литературно-музыкально-вокальный вечер памяти Достоевского

Вступительное слово.

«Пророк» – муз. Римского-Корсакова (пение).

Чтение: «Идиот» стр. 61–63, 65–67 (6 изд.), что пережил автор на эшафоте.

1) от слов на стр. 61 – «этот человек был», до «чтобы его».

2) от слов на стр. 65 – «он жил в тюрьме», до «князь замолчал».

Музыка: Бетховен «Анданте» из Сонаты <для скрипки> op. 2 № 12.

Чтение: «Записки из Мертвого Дома», гл. VII.

1) Стр. 89–90 от слов «когда вечером» до конца главы.

2) Стр. 271–271 от слов «Накануне последнего дня» до конца.

Музыка: Бетховен. Соната Аппассионата.

Чтение: «Преступление и наказание».

1) Допрос Раскольникова Порфирием, гл. V с. 297–317 от «когда на другое утро» до «как Бог приведет».

2) Раскольников и Мармеладов.

Музыка: Бетховен. Марш Фюнебр <Симф. № 3, ч. 2>.

Чтение: «Братья Карамазовы».

Похороны Илюшечки. Речь у камня. Стр. 263–272.

В смертельных объятьях Достоевщины, очерк А. И. Плюшкова, 1922 [929]

В смертельных объятьях Достоевщины

В начале мая этого года мне в Детском Селе пришлось участвовать в качестве защитника по интереснейшему с психологической и индивидуалистической точек зрения уголовному процессу по обвинению 19-летней А. П. Моисеевой в убийстве 17-летней Е. А. Никитиной. Процесс, разбиравшийся особой сессией народного суда Детскосельского уезда, настолько интересен (эксперт – психиатр проф. <Г. В.> Рейц сказал, что в его 20-летней практике по судебной экспертизе это дело одно из самых интересных) для юриста и всякого деятеля юстиции, что его следовало бы занести в анналы русской криминалистики. Об этом процессе и хочется сказать несколько слов.

Обвинялась гр. Моисеева в убийстве с заранее обдуманным планом с целью ограбления. Обстоятельства дела в кратких чертах таковы. – Вечером 9 февраля 1922 года дома остались гр. Моисеева и Е. Никитина (Лиза); мать последней ушла в хлев прибрать корову. Гр. Моисеева, взяв из чулана колун, подошла к Лизе, поцеловала ее в лоб, укрыла одеялом и нанесла первый удар колуном по голове. Лиза села на кровать, протянула вперед руки, Моисеева прижалась головою к зияющей ране жертвы, а потом еще нанесла 12 ран в голову Лизе и, в конце концов, видя, что Лиза еще трепещет, перерезала ей ножом дыхательное горло, после чего, завязав труп в одеяло, отнесла его в ванную комнату, прибрав все в спальне после убийства. В это время в дверь уже стучалась мать Лизы. Моисеева открыла дверь в сильном волнении и на вопросы матери о причине ее взволнованного вида сказала, что не случилось ничего; в это время раздался хрип Лизы, убийство было обнаружено; Моисеева сперва симулировала налет грабителей, а потом созналась в преступлении. Моисеева жила в доме гр. Никитиных, познакомившись с ними года три тому назад в Москве, где репетировала Лизу в качестве члена семьи и иногда репетитора Лизы. Следователь в своем постановлении указывал на убийство с целью грабежа.

Процесс тянулся два дня и судебное следствие, прошедшее при закрытых дверях в виду необходимости выяснения самых интимных подробностей жизни Моисеевой, дало ценный психологический материал, который, будучи расположен в порядке, даст целую картину, – картину, которую использовал бы Достоевский, ибо герои этого процесса – его герои, ибо мир, в котором совершено преступление и из которого вышла преступница – мир, с которым нас сблизил Достоевский, с которым он так был знаком и который так полно и трагически-отчетливо изобразил в своих томах. Драма души, прошедшая перед судом в процессе, нисколько оказалась не меньше той драмы, реальной драмы, которая совершилась в семье Никитиных 9 февраля.

Родители Моисеевой не отличаются ничем особенным от тех повседневных людей, которых мы встречаем на каждом шагу: отец ее чиновник и выросла Моисеева в чиновничьей, серенькой семье, при ненормальных взаимоотношениях матери и отца, который, в конце концов, оставил жену и всю семью (4 чел. детей), а сам уехал. Детство Моисеевой прошло как-то «беспризорно», она не получала руководства и воспитания, как и впоследствии, при получении среднего образования, когда школьное воспитание тоже не шло параллельно с воспитанием родительским; таким образом, и в детстве, и в отрочестве обвиняемая была предоставлена самой себе, любила ходить с отцом на охоту и, по ее словам, любила смотреть, как трепещет убитая дичь. После окончания среднего образования Моисеева вместе с матерью и семьей, когда уже разрыв между матерью и отцом произошел, переехала в имение одного помещика, где мать получила место экономки; здесь Моисеева сделалась, с ведома матери, жертвой помещика, который насильственным путем привязал к себе Моисееву и, путем насилия, стал ее женихом; эта драма не прошла бесследно для души Моисеевой. И она давно задумалась о самоубийстве, искала и просила у знакомых яда и проч. Октябрьская революция застала Моисееву в имении, помещик бежал, и эта девушка вновь перетерпела тяжелые насилия, которые также оставили свой след в ее душе. Тогда она бежала в Москву к отцу, где и познакомилась с семьею Никитиных и стала репетировать Лизу. С Лизой она совершила поездку в Детское Село, потом жила в Петрограде, училась в <Петроградском> женском медицинском институте, а летом 1921 года служила в качестве руководительницы в детской колонии в Слуцке (б. Павловске) близ Детского Села, где ее любили дети, и она, в свою очередь, любила детей. Тут она случайно встретилась с Лизой Никитиной, которая стала звать ее к себе жить, так как родители последней переехали из Москвы в Детское Село на жительство. Моисеева, оставив колонию и пробыв несколько месяцев у отца в Петрограде, приехала в конце декабря 1921 года к Никитиным и поселилась у них, видя с их стороны хорошее отношение, причем мать – Никитина – на предварительном следствии сказала, что они любили Моисееву, как родную дочь, но на судебном следствии старалась создать противоположное впечатление.

Семья Лизы не имела никакого воспитательного значения для дочери, так как Лиза, учившаяся в школе и по день своей смерти, умственно была более развита, нежели окружавшие ее люди, которые не учитывали, что Лиза уже сложившийся человек, относились к ней по-детски и свое воспитание основывали на «позволении» и «не позволении» Лизе того или другого. Лиза была миловидна, у нее было много поклонников, ей не чужды были эротические настроения цыганских романсов, слова которых она переписывала и хранила у себя, товарищи и подруги относились к ней, как к женщине, а не девушке; Лиза, путаясь в окружавшей ее обстановке и задыхаясь от нее, приняла предложение одного молодого человека, но не порывала близких отношений и с другими поклонниками, что видно из ее дневника. Этот же дневник отражает в себе и другие настроения – приступы меланхолии, возникшие в Лизе от отношения к ней окружающих и от чада затхлой домашней обстановки; еще до приезда Моисеевой в дом Никитиных она пишет в дневнике о том, как ей хочется умереть и бросить проклятую жизнь.

Сталкиваются две натуры: одна надломленная, большая, мыслящая серьезно и определенно о самоубийстве (Моисеева), и другая – веселая, жизнерадостная, но иногда пугающаяся жизни и тоже неясно мечтающая о самоубийстве (Лиза). Отношения между Моисеевой и Лизой были хорошие, хотя Моисеева и отзывалась о Лизе, как о легкомысленном и неуравновешенном человеке. Естественно, Моисеева стала влиять на Лизу, может быть, и сама того не сознавая. Моисеева утверждает, что с Лизой они говорили о двойном самоубийстве и Лиза даже сама предпринимала иногда для этого шаги, закрывая на ночь печку с угаром и подливая в кушанье себе и Моисеевой четыре ампулки морфия для впрыскивания под кожу, но эти попытки не привели ни к чему.

И вот Моисеева, 9 февраля, вспомнив о «сговоре ее и Лизы о самоубийстве», по ее показаниям, увидав топор в чулане, вдруг сразу решила покончить с Лизой и с собой. Невовремя пришедшая мать, услыхавшая предсмертные хрипы Лизы из ванной комнаты, помешала, по словам Моисеевой, ее самоубийству, и она поэтому стала симулировать налет бандитов, дабы, опять-таки по ее словам, не навлечь на себя подозрения, дабы оставили ее в покое в доме Никитиных и тем самым дали бы ей возможность покончить и с собой. Но преступление было раскрыто по кровавым пятнам, обнаруженным на юбке Моисеевой. Моисеева говорит, что она замыслила об убийстве Лизы именно в этот день, сейчас, увидев колун в чулане, что она помнит еще первый удар в голову Лизы, а остального ничего не помнит; на вопрос защиты на суде о том, как Моисеева понимает понятие преступления, она ответить не смогла, а на вопрос эксперта «какие картины на нее произвели большее впечатление в Третьяковской галерее» она ответила: «Иван Грозный, убивающий своего сына».

Эти ответы, судебно-психиатрическая экспертиза, обстановка и смутные поводы убийства заставляют думать, что Моисеева больной, ненормальный человек.

Экспертиза признала, что Моисеева находится на грани нормальности и ненормальности с уклоном в сторону последней, причем у Моисеевой наблюдается уменьшенная вменяемость, неполное сознание своих действий, чувственная тупость, дисгармония между умом и нравственным чувством (раздвоение личности), отсутствие нравственного чувства и болезненная объективность к самой себе и к своим поступкам.

Государственный обвинитель, основываясь на обстановке дела и на заключении эксперта, и защита, ходатайствовали перед судом о применении к Моисеевой ст. 14 Руководящих начал по уголовному праву РСФСР, каковая говорит о том, что субъекты, одержимые душевными болезнями в момент совершаемого деяния или в момент вынесения приговора, подлежат лечению в лечебных заведениях, и к ним применяются меры предупреждения, но не меры наказания. Эксперт проф. Рейц настаивал на этом же.

После двухчасового совещания особая сессия народного суда вынесла свой приговор: признать Моисееву виновной в заранее обдуманном убийстве, но не с целью грабежа, и приговорить к 5 годам содержания в исправдоме с психиатрическим лечением в виду некоторой психической ненормальности Моисеевой. Моисееву это приговор не удовлетворил и теперь она его кассирует в Петроградский губсовнарсуд.

Публика, наполнившая зал суда сверх меры во время прений сторон и чтения приговора, выслушала приговор спокойно, но толпа, стоявшая на улице и не смогшая проникнуть в зал заседания, и не знавшая по делу, кроме темных слухов и сплетен, ничего, была не удовлетворена и это высказалось в выкриках, когда Моисееву из зала суда проводили в арестный дом.

Процесс, прошедший перед нами, – исключительный; он ждет своего тонкого описателя, который бы разобрал все мельчайшие психологические подробности и факты, грубо очерченные здесь, ждет писателя, который на этой канве может создать роман глубокой трагедии несчастной девушки, воспитывавшейся и жившей в слишком ненормальных условиях.

Отзыв А. С. Долинина о диссертации П. П. Жеглова, 26 июня 1936 г. [930]

Отзыв

о диссертации «Достоевский в 40‑х годах» Жеглова П. П.

Начну с положительных сторон.

I. Проработан огромный материал, может быть из этого материала не все самое нужное для решения поставленных в работе тов. Жеглова проблем, может быть более нужное как раз упущено; но все же этот материал, им привлеченный, так или иначе имеет отношение к его теме.

II. Производит хорошее впечатление и «диапазон», сама постановка темы на широком социальном, идейном и литературном фоне; может быть даже слишком широком: 1) писатели и публицисты, группировавшиеся вокруг Белинского (т. Жеглов все время говорит о кружке Белинского – такого кружка не было); 2) петрашевцы; 3) дается обзор журналов: «Москвитянин», «Современник», «Отечественные записки», «Библиотека для чтения», «Финский вестник»; 4) обзор литературных направлений, в частности, особое внимание уделяется физиологическому очерку, на котором будто бы и строилась, главным образом, натуральная школа, что, конечно, неверно. Как увидим дальше, далеко не все носит на себе печать самостоятельности, в еще большей степени далеко не все исследовано полно, глубоко и всесторонне, но в основном самый методический подход – я говорю методический, но не методологический – методический подход правилен.

III. Из всех этих экскурсов по периферии следует особо выделить в главе второй общественно-политические и литературные взгляды петрашевцев, вернее – одни только литературные взгляды, выделенные из «Карманного словаря» Кириллова, если только согласиться с расширительным толкованием тов. Жеглова, что взгляды в Словаре являются типичными для всех петрашевцев, а не для одного Вал. Майкова, может быть, и Штрандмана, авторов этих статей по литературе в Словаре. Это сомнение тем более уместно, что в сущности вряд ли Майковых можно причислить к петрашевцам в их специфической исторической роли. Недаром Вал. Майков отказался от участия во втором выпуске Словаря, вышедшем под редакцией лишь одного Петрашевского. Во всяком случае здесь за тов. Жегловым имеется научная заслуга, поскольку им впервые привлечен свежий материал, до сих пор еще не бывший в научном обороте. Правда, следует поставить вопрос: так ли уж новы и оригинальны эти литературные взгляды в Кирилловском словаре, не представляют ли они если не перепевы, не пропаганду идей, литературных взглядов Белинского, то применение их к некоторым частным проблемам, Белинским случайно обойденным или недостаточно выпукло поставленным? Но так или иначе: исследователи должны безусловно считаться с этим новым материалом, впервые привлеченным тов. Жегловым, с этими литературными статьями в Словаре, хотя бы для того, чтобы правильнее учесть степень влияния литературных взглядов Белинского. Или вернее: так как В. Майков и есть автор этих статей, то для более углубленного анализа сходства и различия во взглядах Майкова и Белинского.

Обследование тов. Жегловым словарного материала занимает в его диссертации около 50 страниц, немногим меньше ¼ всей его работы. Это и есть то ценное, что спасает все построенное им здание.

Я познакомился с работой тов. Жеглова много месяцев тому назад, когда, к великому урону русского литературоведения, марксистский метод в литературе подменялся методом грубого социологизирования. К сожалению, тов. Жеглов за последние месяцы не успел или не смог перестроить свою работу, несмотря на мои настойчивые указания. Порочный метод всегда открывает широкие двери для субъективизма. Строится заранее схема и к ней подгоняется весь материал: что не укладывается в схему, то отбрасывается, факты неправильно истолковываются, это в худшем случае; в лучшем – факты не замечаются, просто пропускаются. Во всех этих грехах тов. Жеглов в значительной степени повинен. 40‑е годы; классовая борьба; классы: крестьянство, крупная и мелкая буржуазия, дворянство. Каждому писателю, каждому критику нужно обязательно дать сейчас же четкую классовую позицию, хотя бы тот ее и не имел, хотя бы этот писатель переживал очень сложную эволюцию, с мучительными колебаниями, подъемами и падениями. Разумеется, Белинскому нужно дать позицию самую левую – крестьянского демократа, сразу с самого начала 40‑х годов. Заодно прихватить Герцена и Некрасова. Так как Тургенев и Григорович с 50‑х годов уже становятся на позиции умеренного крыла либерального дворянства, то почему бы не отделить от них Белинского, для большей хотя бы его славы, и в годы 40‑е. Так как Белинский крестьянский демократ, то В. Майков, его антагонист, должен быть буржуазным демократом. Так как издателем «Современника» с 1847 года стал Некрасов, а критиком Белинский, то, конечно, «Современник» и есть журнал последовательной революционной демократии; а «Отечественные записки» с этого времени? «Отечественные записки» пусть будут журналом беспринципным. Так как Достоевский уже в 60‑х годах исповедует взгляды консервативные, то дадим ему и в 40‑х годах некую позицию, если еще не консерватизм, то во всяком случае тоже беспринципную; основание – он не пошел в «Современник», а остался в «Отечественных записках». Нет нужды <говорить>, что в «Современнике» участвуют в 40‑х годах такие «радикалы», как Дружинин, П. В. Анненков, тот же Тургенев, Григорович, Милютин, Случевский, В. Боткин, Кавелин и тот же В. Майков. А с другой стороны, москвичи, в том числе и Герцен, продолжают печататься в «Отечественных записках».

Схема, заранее приготовленная, с фактами не считается. Достоевский ушел от Белинского. По каким причинам? Очень удобно объяснить тем, что Достоевский отходит от позиции революционной демократии, не хочет или не может отражать в своем творчестве широкие перспективы социального протеста, классовой борьбы. Приводится факт, что Белинский требовал ввода в литературу крестьянина и Достоевский по этому пути не пошел. И еще: Белинский требовал в литературе партийности, Достоевский и на это не был согласен. Но Белинский вовсе никогда не отстаивал преимущества крестьянского типа – это раз, а во-вторых, всегда был врагом тенденции; для этого он и ввел понятие о беллетристике как о полулитературе, в общественном отношении очень полезной, но это не искусство. Достаточно прочитать его рецензии на Тургенева и «Деревню» Григоровича. Но как быть с тем, что Достоевский ушел из кружка «Современника» вовсе не вправо, а к петрашевцам? И кто такие петрашевцы, какова их политическая позиция?

Петрашевцы вообще самое слабое место в диссертации. Страницы, им посвященные, поверхностны. Тов. Жеглов утверждает, что у них не было четких форм борьбы – это с одной стороны, а с другой – они еще настойчивее, чем Белинский, требовали от писателя тенденциозности. Но ни первое положение, ни второе, несмотря на всю их противоположность, абсолютно неверны, как неверно и то, что кружок Дурова, отделившийся от общества петрашевцев, в состав которого входил Достоевский, был самый правый. Как же было на самом деле? Герцен о петрашевцах: они воинственные безбожники, истинные революционеры. Что же касается кружка Дурова, то характерен прежде всего его состав: 1) Момбелли и Львов – они же авторы проекта тайного общества с такими двумя пунктами: а) принимать только республиканцев, б) карать смертною казнью за измену; 2) Филиппов – автор «Десяти заповедей», рассчитанных на религиозное крестьянство, с целью доказать, что сам бог освобождает от присяги и верности царю, если царь не заботится о подданных; 3) Григорьев – автор «Солдатской беседы», распространенной прокламации для войска; 4) Головинский, который резче и последовательнее, чем другие, стоял за освобождение крестьян хотя бы путем восстания; 5) во главе кружка стоял Спешнев, к которому сходятся все нити, человек, о котором Плещеев отзывается, что он единственный среди петрашевцев, у которого слово с делом не расходилось. Он же автор проекта печатания нелегальной литературы за границей. Петрашевский за судебную реформу в первую очередь; дуровцы – за освобождение крестьян. Роль Достоевского в кружке Дурова, вернее: Спешнева, весьма активная. Об этом свидетельствует Григорьев, об этом же свидетельствует письмо Майкова к де-Пуле, об этом же – близость Достоевского со Спешневым; об этом же и сам Достоевский: был заговор, мы верили, что крестьянство за нас. Европейцы о дуровцах: они были левее нас и т. д. – Так приходится констатировать, что тема «петрашевцы» разработана тов. Жегловым поверхностно, схематически.

Не лучше обстоит дело с другим кардинальным вопросом диссертации: с Белинским. Эволюция его воззрений 40‑х годов не прослежена; границы между периодами утопического социализма и критического к нему отношения не установлены; литературные его взгляды намечены слишком общо; реализм как литературное понятие и его взгляды в плоскости общественно-политической смешиваются воедино. Творчество Белинского вообще использовано чрезвычайно скупо.

Что же касается центральной темы диссертации: «Творчество Достоевского в 40‑х годах», то она разработана слабее других. Влияние, например, Гофмана совершенно не учтено; Бальзак и Жорж Занд задеты лишь мимоходом. То же касается и русской литературы 40‑х годов; за исключением «физиологического очерка», она тоже совершенно не освещена, получается творчество Достоевского в каком-то безвоздушном пространстве. Да и эволюция, колебания самого Достоевского тоже освещены весьма недостаточно. Подвергаются анализу только «Бедные люди» и «Двойник»; о «Хозяйке» говорится словами общими, как о произведении романтическом, с наивной уверенностью, что раз романтическое, то обязательно ничего характерного для эпохи в нем не отражается. Другие же произведения: «Слабое сердце», «Белые ночи», «Честный вор», «Ползунков» и т. д. вовсе не принимаются во внимание, как не принимается во внимание и то, что «Хозяйка» была осуждена самим автором. Следовало бы также пристальнее вдуматься и в фельетоны Достоевского, в одном из которых он как раз становится на сторону Белинского, а не Майкова, и это уже после ссоры с «Современниками». Так сказался на диссертации дурной метод голого социологизирования.

Вывод. Однако, несмотря на все указанные недостатки, работу тов. Жеглова можно все же признать удовлетворительной по следующим мотивам:

1) Проработан очень большой материал, что доказывает добросовестность диссертанта.

2) В диссертации обнаружено неплохое знание если не эпохи в целом, то во всяком случае целого ряда моментов.

3) Во второй главе обследование и вовлечение в научный оборот совершенно нового материала из Словаря Кириллова. Эта часть, правда после довольно серьезных исправлений, может быть рекомендована к печати.

А. С. Долинин

Автобиография П. П. Жеглова, 2 мая 1939 г. [931]

АВТОБИОГРАФИЯ

Жеглова Петра Петровича

Родился в июле 1901 года в г. Хабаровске Дальневосточного края. Отец мой работал слесарем, помощником машиниста, машинистом. Мать вела домашнее хозяйство. Из трех сыновей я был младшим. Лет 12-ти ушел от отца и стал работать маркировщиком в артели грузчиков. Зимой учился в начальной школе.

В революцию 1917 года учился в высшем начальном училище. С весны 1918 года стал работать на Дальсельмаше вечером, а днем учился. В июле вернулись братья Николай и Сергей из партизанского отряда, тоже поступили на завод. В Хабаровск вступили японцы. Я жил со старшим братом у <И. К.> Колыбина, где была явочная квартира большевистской организации завода (я тогда этого не знал). Осенью 1919 года организация была арестована, в том числе оказался арестован мой брат и я. Брату удалось бежать по пути в тюрьму, а меня посадили. 18 ноября 1919 года я был сдан воинскому начальнику и зачислен рядовым во 2‑й местный батальон в урочище Славянка. Прибыл туда в начале декабря. Оружия не дали, если не считать берданок без патронов, батальон весь был сформирован из пленных партизан, арестованных рабочих, крестьян, замеченных в помощи партизанам. В начале января дошла весть о разгроме Колчака, о волнениях во Владивостоке. Решили идти во Владивосток. Японцы отняли у нас и берданки, но отряд ушел. Шли двести верст по льду Амурского залива. 27 января 1920 года прибыли во Владивосток, там уже была свергнута власть Колчака и нас влили в 1‑й Советский полк. Большевистская организация во главе с <С. Г.> Лазо, <А. Н.> Луцким и <В. Н.> Сибирцевым очищала Владивосток от белобандитов, организовывала советские органы власти. Я назначен был начальником караула гауптвахты, а затем был начальником охраны Госбанка.

4 апреля 1920 года в бою с японцами был контужен и взят в плен. Раненых отправляли в госпитали и я лечился два месяца. В июне грузчики перебросили меня в Хабаровск. Поступил учиться в педтехникум. Осенью 1921 года отряды белых опять повели наступление на Хабаровск, <я> ушел в партизанский отряд <И. П.> Шевчука. Участвовал в боях под Волочаевкой, а в марте 1922 года был в Хабаровске. Обмороженный лечился около двух месяцев.

Осенью 1922 года опять стал учиться в педтехникуме и окончил его в 1924 году.

Осенью 1924 года был взят на службу в Красную Армию, служил бойцом, комвзвода, а в 1925 году был демобилизован как одногодичник.

С этого года работал преподавателем сначала в школе, а потом в педтехникуме.

В 1932 году уехал в Ленинград, чтобы отдаться научной работе, о которой мечтал всю жизнь. Поступил в аспирантуру в 1932 году и окончил ее в 1935 году. В Хабаровске остались два старших брата. В 1932 году они работали на Дальсельмаше – Николай начальником пожарной охраны, Сергей – литейщиком. Николай – член ВКП(б).

Переписки с ними с 1932 года не веду.

2 мая 1939 года.   П. Жеглов

Постановление Октябрьского райкома ВКП(б) г. Ленинграда, 29 ноября 1940 г. [932]

Октябрьский районный комитет ВКП (б) г. Ленинграда.

Выписка их протокола № 60 заседания бюро РК ВКП(б) от 29 ноября 1940 г.

СЛУШАЛИ:

5. О приеме в члены ВКП(б) т. Жеглова П. П.

Парторганизация 2 Пединститута иностранных языков.

ЖЕГЛОВ, Петр Петрович, г. р. 1901, национальность русский, соцпроисхождение из рабочих, соцположение служащий, образование высшее. Работает во 2‑м Пединституте иностранных языков с 1 октября 1938 г. в должности доцента. Трудстаж с апреля 1918 г. Кандидат в члены ВКП(б) с июня 1939 г.

Тов. Жеглов служил в армии Колчака с 18 ноября 1917 г. по 27 января 1920 г. С его слов к Колчаку он попал вместе с группой арестованных рабочих арсенала в г. Хабаровске. У белых находился в местечке Урочище-Славянке. Подтверждающих документов у тов. Жеглова в том, что он был мобилизован и служил в армии Колчака рядовым, нет. <…>

Парторганизация 2‑го Пединститута иностранных языков решением партсобрания от 1 июля 1940 г. приняла т. Жеглова Петра Петровича в члены ВКП(б).

ПОСТАНОВИЛИ:

Отказать тов. Жеглову Петру Петровичу в приеме в члены ВКП(б) и предложить ему представить документы, подтверждающие, что он в армии Колчака служил по мобилизации рядовым.

Отношение советского правительства к Достоевскому, 1944 г. [933]

Отношение советского правительства к Достоевскому

Верхушка евреев воцаряется над человечеством все сильнее и тверже и стремится дать миру свой облик и свою суть.

В окраинах наших спросите коренное население, что двигает евреев и что двигало их столько веков. Получите единогласный ответ: безжалостность; двигала ими столько веков одна лишь к нам безжалостность и одна только жажда напитаться нашим потом и кровью.

Коммунистический лозунг о «разрушении старого мира» и построении нового был применен захватившими власть большевиками и к русской литературе. В первые же годы после своего воцарения они принялись за разрушение старой литературы и построение особой «пролетарской», «классово выдержанной», «марксистской».

Все русские писатели, и живые и мертвые, должны были предстать перед пролетарским судом, который карал или жаловал, разрешая вопрос «быть или не быть». К живым писателям это «быть или не быть» применялось в прямом смысле (расстрел Н. Гумилева), об умерших решали: считать их за писателей, нужных пролетариату, или же нет.

«Пролетарский» (по составу на 70% еврейский) суд был суров.

Сначала он решил, что вообще большевики могут сами построить свою пролетарскую культуру и совершенно не нуждаются в литературном наследстве «проклятого капиталистического мира». На этом основании было вынесено решение «сбросить Пушкина с корабля современности», как дворянского поэта, Гоголь был осужден, как писатель мелкопоместный, Лев Николаевич Толстой просто объявлен крепостником и землевладельцем. Тургенев получил ярлык бытописателя «разлагающегося» дворянства и на этом основании оказался чуждым пролетариату.

Наконец перед пролетарским судом предстал Федор Михайлович Достоевский. Казалось, Достоевский должен был получить полное безоговорочное признание: он был сыном лекаря Мариинской больницы для бедных и прошел тяжелый жизненный путь. Но пролетарский суд не только не пожаловал Достоевскому лаврового венка, а присудил к высшей мере наказания, изъятию.

Чтобы разобраться в причинах враждебного отношения советского правительства к творческому наследию Достоевского, необходимо кратко остановиться на жизни и деятельности писателя.

В больничном саду, где играл будущий писатель, бродили больные. Смерть была частой гостьей Мариинской больницы. Дома Достоевский слышал жалобы отца на тяжесть жизни малообеспеченных людей.

К этому присоединялись и частые семейные драмы. Мрачный и подозрительный характер отца проявлялся в диких вспышках, от которых много страдали и дети.

Ребенком знакомится Достоевский с жизнью крепостного крестьянства и остро реагирует на всякое унижение человеческого достоинства. С детских лет мучительно переживает будущий писатель пренебрежительное отношение к людям. Он не может видеть без содрогания фактов, мимо которых равнодушно проходили современники.

Много лет спустя после своего первого путешествия в Петербург в 1837 году, Достоевский в «Дневнике писателя» за 1876 год пишет об одном факте, поразившем его во время поездки.

Факт интересен с точки зрения характеристики настроенности Достоевского, сам же по себе он не представляет ничего исключительного.

Юноша увидел на одной из станций, как усевшийся в кибитку фельдъегерь (курьер) принялся хладнокровно и методически избивать ямщика, чтобы тот вез его быстрее. Эта сценка была в то время настолько обычна и распространена, что способна была вызвать у многих лишь смех, а Достоевский через 39 лет с болью пишет в «Дневнике писателя», что отвратительная картина избиения осталась в его воспоминаниях на всю жизнь, что он «никогда не мог забыть фельдъегеря» и что, если бы ему пришлось организовать филантропическое общество, он «непременно дал бы вырезать эту курьерскую тройку на печати общества, как эмблему и указание» (*Достоевский, «Дневник писателя» за 1876 г., С.-Петербург, изд. 1895 г., стр. 34).

Приведенный эпизод характеризует чуткость Достоевского к чужим страданиям.

В 1837 году будущий писатель попадает в Петербург, в военное учебное заведение. Обстоятельства и здесь, как нарочно, складываются так, что Достоевский быстро знакомится с темными сторонами социальной действительности. Тяжелые переживания ждали его в Петербурге.

Угрюмо и неприветливо выглядел Михайловский замок, где находилось инженерное училище. Император Павел выстроил замок, чтобы укрыться от заговоров и измен. Рвы и стены отделяли живущих в замке от внешнего мира. Но ничто не могло помочь обреченному императору, и он был задушен в своей спальне.

На нервного и болезненного Достоевского огромное впечатление производит это мрачное здание и легенды о смерти Павла.

Тяжелая обстановка военного училища давит юношу. Барабанная дробь и беспрерывная муштра доводят его до нервного состояния. К тому же и материальные условия жизни Достоевского были тяжелы. Письма юноши к отцу были наполнены жалобами на нужду и просьбами о высылке денег.

Тяжелые лишения переносит Достоевский и после окончания военного училища. От него далек мир богатых, довольных людей, чужды их радости, непонятно веселье.

Картины людского горя стоят перед глазами начинающего писателя. Социальные противоречия общества привлекают его внимание. Достоевский живет по соседству с бедняками. Перед ним проходят картины не только нужды, но крайней нищеты, при которой человек уже не может сохранять свое достоинство.

Он видит отупевших, забитых судьбою людей, все помыслы и желания которых не идут дальше заботы о куске насущного хлеба. Достоевский наблюдает жизнь тружеников, попавших под пресс капитализма.

Грязны и неприглядны были бедные люди, но Достоевский не испугался грязи, он увидел, что мелкие труженики – тоже люди и часто имеют характеры честные и благородные. В каждом из «малых сих» он признал униженного и угнетенного брата своего. Зрелище людских мук и страданий привлекло на всю жизнь внимание Достоевского. Он отдал все силы и гениальность на служение человечеству.

В своем творчестве Достоевский изобразил мир, мимо которого проходили другие писатели.

Тесен и мрачен мир Достоевского, редко светит там солнце; это – мир нищеты, горя, отчаяния и слез. Туманные тоскливые дни сменяются черными ночами. Безрадостно и безнадежно течет жизнь обитателей ночлежек.

Без надежды на будущее безропотно влачат свое жалкое существование бедняки. Вечная запуганность и приниженность делают их застенчивыми и дикими. Пренебрежительно смотрят на них богатые люди. Не только не хотят помочь они бедняку, но берут у него последнее, отказывают ему в признании человеческого достоинства. Им кажется, что бедные люди – только рабы, не имеющие человеческих чувств.

Внимательным и сочувствующим взглядом смотрел Достоевский на жизнь бедного люда. Он увидел за грубой внешностью нищеты страдающее лицо человечества. Он раскрыл трагедию маленького чиновника. Показал тихих, забитых, голодных детей, не играющих, не смеющихся, а печальных и молчаливых. Достоевский рассказал грустную историю погибшего от бедности студента, осветил мягким состраданием душу падшей девушки… Достоевский много сделал для русского народа благодаря своему творчеству, но он не ограничился литературной деятельностью. Слишком горячо и сильно любил писатель свою родину и свой народ. Слишком много видел людского горя и страдания. Он вступает в революционный кружок Петрашевского, где обсуждались меры борьбы с царящим злом. В 1849 году Достоевский переходит в группу Дурова, настроенную более радикально. В кружке Достоевский выступал с докладами и читал знаменитое письмо Белинского к Гоголю.

В 1849 году Достоевский был арестован по обвинению в революционной деятельности и заключен в Петропавловскую крепость, где провел несколько месяцев, ожидая решения суда. Оно было неожиданно и ужасно. Достоевский с группой товарищей без предупреждения были вывезены на Семеновский плац, где их привязали к столбам, надели саваны и прочли приговор о расстреле. Раздалась команда, защелкали затворы… но потом был объявлен манифест о замене расстрела каторгой.

Достоевский пережил страшные минуты в ожидании смерти. Воспоминания о них не покидали его всю жизнь. Арест, тюрьму и приговор, несмотря на впечатлительность и нервность, Достоевский встретил мужественно; он стойко держался на допросах и приготовился смело встретить смерть. Позднее в своих воспоминаниях он пишет, что петрашевцы стояли на эшафоте и выслушивали свой приговор «без малейшего раскаяния», и что большинство сочло бы за «бесчестье отречься от своих убеждений» (*Достоевский, «Дневник писателя» за 1876 г., т. Х, стр. 341, изд. 1895 г., С.-Петербург).

После помилования Достоевский был сослан в Сибирь. Потянулись тяжелые годы в «Мертвом доме». Многих людей, в том числе товарищей Достоевского, погубила каторга. Многие умерли физически, многие – духовно.

Четыре года пробыл Достоевский на каторге, пять лет в дисциплинарном батальоне. Только в 1860 году возвращается он в Петербург. Каторга и солдатчина не сломили его, как утверждает историк советской литературы Львов-Рогачевский, и писатель совершенно не был похож на «Елеазара, побывавшего во власти смерти долгие годы» (*Львов-Рогачевский, «Новейшая русская литература», Москва, 1927, стр. 122). Наоборот, каторга и ссылка лишь закалили Достоевского. По-прежнему писатель обращается к миру угнетенного и страдающего человечества, и социальные мотивы еще громче звучат в его творчестве.

Кончая грустную повесть о жизни каторжников, писатель обращается с грозным обвинением к правящим кругам, заявляя, что по их вине погибли могучие силы, погибли беззаконно, преступно, безвозвратно. «А кто виноват? То-то, кто виноват?»

Нужно помнить, что приведенные строки принадлежат человеку, только что возвратившемуся с каторги. В Петербурге Достоевский развивает лихорадочную деятельность. Вместе с братом он издает журнал «Время», который пользуется большим успехом у публики, но скоро запрещается цензурой. Попытка издания другого журнала была неудачна. Вскоре умирает жена Достоевского и брат. Сам он бежит от кредиторов за границу. Дальше – вечная нужда и тяжелая, изнурительная работа.

«Я литератор-пролетарий (пишет о себе Достоевский), и если кто захочет моей работы, то должен меня впредь обеспечить» (*Ф. М. Достоевский. «Письма», ГИЗ, Москва 1928, стр. 333).

Приведенные краткие сведения из жизни и творческой деятельности Достоевского свидетельствуют о том, что из всех поэтов и писателей-дворян Федор Михайлович должен был первым выдержать все испытания, устроенные советским правительством литературным деятелям. На это давало ему право «пролетарское происхождение», участие в революционном движении, преследование со стороны самодержавия и социальная насыщенность его произведений. А между тем получилось наоборот. С начала революции творческое наследство Достоевского подвергается запрету. Большая часть произведений писателя варварски уничтожается.

Достоевский сразу же, без доказательств и рассуждений, объявляется писателем черносотенным и реакционным. Его рассматривают, как идеолога «деградирующего разлагающегося мещанства» и «реакционных групп деклассированной городской бедноты».

Шли годы. Жизнь заставила кое-чему научиться и советское правительство. В нескольких постановлениях о литературе Центральный комитет партии большевиков бьет отбой. Большевики решили, что Пушкина с «корабля современности» сбрасывать рано, и поэт получил титул «народного национального русского деятеля». Л. Н. Толстого именуют «зеркалом русской революции» (*Ленин, «Лев Толстой, как зеркало русской революции»). Были реабилитированы и другие писатели. Пришлось простить дворянское происхождение Лермонтову и «мелкопоместную» идеологию Гоголю. Достоевского же общая амнистия не коснулась. Советское правительство, наоборот, стремилось замолчать его творчество. До 1922 года появлялись лишь изредка маленькие статейки о Достоевском, часто ругательного порядка. Имя писателя употреблялось в нарицательном смысле. Всякие разложение и психопатию называли «достоевщиной», подчеркивая этим, что Достоевский был человеком именно такого сорта.

При издании части писем Достоевского в 1928 году в предисловии Г. Горбачев приводит ряд оправданий по поводу их издания, как будто бы оно само по себе было преступлением. Горбачев замечает, что издание писем может вызвать целый ряд возражений. «Возражения могут относиться к самой необходимости или даже возможности распространения Достоевского среди читателей советской страны в период культурной революции и ожесточенной борьбы с мистицизмом, идеализмом, упадничеством и т. д. Больной талант, мистик, реакционер, мучительное творчество, заполненное психопатологическими переживаниями… зачем же его пропагандировать» (*Ф. М. Достоевский, «Письма» (1832–1876). Предисловие III–V). Горбачев признает, что все возражения справедливы, и доказывает, что письма издаются лишь с точки зрения учебы у Достоевского художественному мастерству новых кадров, а «преодолеть же без ущерба достоевщину помогут классовое чувство и диалектика мысли».

Произведения Достоевского не издавались. В средней школе творчество Достоевского не изучалось.

Но, как видно, «закрыть открытую Америку» было не под силу даже советскому правительству. Мировое литературоведение настойчиво и внимательно изучало и исследовало творчество Достоевского. Первое место по количеству книг и статей, посвященных великому писателю, занимает Германия, где насчитывается, как отмечалось в литературной советской энциклопедии, «десятки книг и сотни статей о Достоевском» (*Литературная энциклопедия, «Достоевский», стр. 409).

Творчество Достоевского привлекает также большое внимание исследователей Франции и других стран. Все более и более укрепляется слава Достоевского на Западе, и советское правительство было вынуждено обратить внимание на литературное наследство писателя.

Ряд советских литературоведов (по преимуществу евреев, что очень симптоматично) принимаются «опровергать» Достоевского. Бессильные справиться с огромным творческим размахом Достоевского в целом, они пытаются разорвать его творчество на куски, найти противоречия в его образах и взглядах. Критики стремились снизить социальное значение образов Достоевского, отбросить их философскую суть, заявляя, что у писателя была рядом с «прогрессивной и реакционная струя», и что он был мученик богоискательства, страдал эпилепсией и вообще был анормальным человеком. Разные гроссманы, горбачевские <!>, цейтлины, покровские стремились доказать, что даже демократизм Достоевского был реакционным, и что если художественные произведения писателя еще можно ценить, то публицистические не имеют никакого значения.

Еврейские исследователи, конечно, знали, что в публицистических произведениях Достоевского содержится разоблачение планов еврейства. Но они стремились доказать, что еврейству не страшен Достоевский, что оно не обращает внимания на его высказывания и само занимается исследованием его творчества.

Евреи выхолащивали живую душу произведений великого мыслителя, отбрасывали ведущие идеи и занимались бессодержательными формальными сопоставлениями, ничего не дающими обществу. Евреи пытались потушить интерес к Достоевскому, доказать, что писатель – не мыслитель, а художник, что его публицистика устарела и не имеет никакого значения.

Интересен и тот факт, что никто из исследователей этого сорта не посмел приступить к анализу «Дневника писателя», заключавшего публицистические высказывания Достоевского.

Можно сказать, что в СССР изучение творчества Достоевского стояло на чрезвычайно низкой ступени. Несколько сборников, изданных за все время, не содержали новых открытий, а представляли, в лучшем случае, архивные публикации.

В статьях «разоблачались» и «преодолевались» «вредные стороны» творчества Достоевского. В библиотеках, как правило, его произведения отсутствовали. Роман «Бесы» был изъят, «Дневник писателя» запрещен. Вновь издавать полное собрание произведений Достоевского Советы не считали нужным. Выпуская в миллионных тиражах всякую макулатуру, они за 26 лет удосужились один раз издать собрание художественных произведений великого писателя, исключив, конечно, три тома «Дневника», в которых, помимо публицистики, был целый ряд художественных произведений («Кроткая», «Сон смешного человека», «Бобок» и т. д.)[934].

До настоящего времени не изданы воспоминания о Достоевском его брата Андрея Михайловича.

Юбилейные даты жизни и творчества Достоевского не отмечались. В день 60-летия со дня смерти (в 1941 году) появились отдельные статейки, авторы которых не утерпели, чтобы не обругать писателя и через 60 лет после смерти. Некто Н. Анин в журнале «Красная Новь» (книга II за 1941 год) в статье «Разночинец Достоевский»[935], похвалив Достоевского за то, что тот внес «новую тематику», дальше заявляет, что «к концу своей жизни Достоевский договорился до Коробочки» (*стр. 163), что писатель скатывается до «Бесов» и «Гражданина», до «Мещерского и Каткова» (*стр. 169).

Ненавистническое отношение советского правительства к Достоевскому сказывалось во всем; если, например, именами разных свердловых и володарских назывались города и целые области, то именем Достоевского не сочли нужным назвать даже ту улицу, где стоит дом, в котором родился и жил великий писатель.

Угрюмо и неприветливо выглядит музей Достоевского в Москве. Одну из комнат бывшей квартиры Достоевских занял какой-то еврей. Несмотря на все хлопоты заведующей, выселить еврея из комнаты не удалось. Поражал скудный и бедный вид музея. При нем не было организовано никакой научной работы.

Бюджет музея был настолько мал, что не было половиков, и посетители ходили по полу в грязной обуви. Заведующая музеем на все вопросы обычно отвечала одно: «Вы думаете я не хлопочу? Везде была, и в Наркомпросе и в прокуратуре. Просила, чтобы оказали содействие и выселили жильца из комнаты. Обещали, да нужно ему квартиру предоставить, а квартир нет». И с деньгами так же. Говорят, – «Бюджетом не предусмотрено».

В Москве, где отпускались огромные средства на музеи разных «деятелей», музей Достоевского плохо отапливался зимой. Не был раздевальни. Посетители и служащие музея ходили в пальто и галошах. Уныло выглядела убогая обстановка жилья Достоевского. Печальны и сосредоточенны были лица продрогших посетителей. Казалось, что мир тоски и страданий, горя и нищеты, так ярко описанный в романах Достоевского, остался навсегда в этих стенах.

Писатель, открывший своим творчеством новую страницу в истории литературы, в Советском Союзе игнорировался различными способами. Ненависть советского правительства к Достоевскому проявлялась и в травле его потомков. После октябрьской революции они оказались в тяжелых условиях советской действительности без средств к существованию. Евреи – исследователи творчества Достоевского с усердием, достойным лучшего применения, изучали страдания и муки родственников писателя. В книге «Хроника рода Достоевского» приводятся многочисленные факты самоубийств потомков Достоевского. В книге имеются документальные данные (дневники, письма, стихи), показывающие, как трудно было жить им в обстановке гнусной советской действительности.

Здесь нет возможности остановиться на печальных историях гибели ряда одаренных натур. Притом советское правительство может считать себя «невиновным» в гибели этих людей: ведь не оно же надевало петли на шеи людям, не оно толкало их в пролет лестницы с четвертого этажа.

Советские башибузуки просто могут заявить, что Достоевские были людьми психически неуравновешенными, неустойчивыми, они не поняли «огромных сдвигов», происшедших в стране после революции, а потому погибли.

Все это так, но посмотрим, что проделало советское правительство с одним из потомков Достоевского, не решившимся на самоубийство. С этой точки зрения чрезвычайно интересна история жизни и гибели внучатого племянника Федора Михайловича Достоевского, профессора Милия Федоровича Достоевского[936].

Милий Федорович родился в 1885 году в городе Саратове. Он отличался необычайной одаренностью: окончил Лазаревский институт и владел 14 языками. Кроме того, Милий Федорович окончил археологический институт, получил звание профессора и заведовал кафедрой Московского археологического института. Он имел ряд блестящих печатных трудов по своей специальности («Старина и быт Средней Азии», «История Суздальской Руси», «Русская иконопись с древнейших времен»).

После октябрьской революции Милию Федоровичу Достоевскому было предложено читать свои лекции в духе разоблачения «ошибочных взглядов» Федора Михайловича Достоевского. Когда же он отказался от «разоблачений», его немедленно уволили. Несмотря на все старания, Милий Федорович нигде не мог устроиться на работу. После долгих мытарств его приняли корреспондентом в редакцию искусствоведческого журнала, где редактором был еврей Г. М. Гарадинский. Достоевский не получал основной зарплаты и должен был существовать на гонорар. Скоро ему дали на рецензию безграмотную статью сотрудника того же журнала, еврея Гуревича (он же Глинский и Потапов) и требовали положительного отзыва. Когда же им была написана отрицательная рецензия, редакция решила не печатать статей Достоевского. Отношения к нему установились явно издевательские, его статьи не принимались под разными предлогами.

Чтобы не погибнуть от голода, Милий Федорович должен был перебиваться случайными уроками. Он оказался мужественным человеком, и дикая травля не заставила его пойти на самоубийство. Копеечными уроками он продолжал добывать себе средства к существованию. Тогда советское правительство становится на путь прямых репрессий. Придравшись к тому, что у Достоевского был учеником служащий японского консульства, ГПУ арестовывает Милия Федоровича по обвинению в шпионаже в пользу Японии и заключает в тюрьму.

С доказательством полной невиновности Милия Достоевского выступает его бывший ученик из японского консульства. Разыгрывается неприятный для советского правительства скандал, и Достоевского через 5 месяцев выпускают из тюрьмы. Но это освобождение вовсе не значило, что ГПУ решило оставить в покое свою жертву. Достоевский с семьей уехал из Москвы в Тифлис, где он также не мог найти работу по специальности. В Тифлисе он заведовал хозяйственной частью в институте технических культур. В 1928 году он снова переехал в Москву, а 31‑го марта 1929 года вторично подвергся аресту по обвинению в участии в дашнаковском движении. Никакого участия в этом движении Милий Федорович не принимал, как оказалось, к нему был подослан провокатор из ГПУ, который дал ложный материал.

Жена Милия Федоровича с огромными трудностями получила аудиенцию у Ворошилова и Балицкого. Она документально доказала, что донос на Милия Михайловича был ложен и сделан провокатором. Факты были настолько ясны, что Достоевскому второй раз удалось уйти из лап ГПУ.

С 1929 года по 1931 год семья перебивается случайными заработками, так как работы по специальности Милию Федоровичу опять не давали. В 1931 году Достоевский выезжает в Кривой Рог, где работает директором фабрики-кухни. Милий Федорович ведет себя чрезвычайно осторожно, но, как видно, ГПУ надоело возиться с упрямым ученым. В 1936 году Достоевскому дают несколько часов лекций в местном техникуме, а 6 сентября 1936 года его снова арестовывают по обвинению в рассказывании анекдота на тему: почему Сталин ходит в сапогах, а Ленин ходил в ботинках? Суть анекдота сводилась к тому, что Сталин ходит по колено в крови. Никогда никаких анекдотов Милий Федорович студентам не рассказывал. Суд не дал ему очной ставки с доносчиком (весьма возможно, что доносчика и не было). Наконец НКВД добилось своего: Достоевский был приговорен к 10 годам заключения в один из концлагерей Сибири. Все попытки добиться пересмотра дела были бесполезны, и Милий Федорович был выслан.

Через год жена, приехавшая навестить заключенного, нашла его совершенно одряхлевшим, седым, с сильно расшатанным здоровьем. Милий Федорович жил в бараке и работал по 10 часов в день на рубке леса. Он, шутя, сообщил, что в Сибири столько научных сил, что можно открыть университет. Через несколько месяцев жена, обеспокоенная состоянием здоровья Милия Федоровича, снова едет к нему на свидание. Три с половиной месяца она путешествует по разным лагерям, разыскивая мужа, но ей везде отвечают, что такого нет. Наконец в Иркутске, в главном управлении лагерей, комендант, еврей Меренсон заявил, что М. Ф. Достоевский умер. На вопрос, где умер и похоронен, Меренсон цинично ответил, что он не нянька и у него заключенных несколько миллионов.

Так погиб талантливый профессор, мужественный человек, один из образованнейших людей, потомок писателя, Милий Федорович Достоевский.

Как видно, он погиб не случайно, а был обречен на гибель после мучительной травли. Неслучайно и то, что с особой ненавистью к Милию Федоровичу относились евреи, занявшие в СССР буквально все командные посты.

Подводя итоги, мы можем констатировать, что к творческому наследству Ф. М. Достоевского и к его потомкам со стороны советского правительства было особо враждебное отношение, которое не может быть объяснено ни «классовым происхождением» писателя, ни социальной направленностью его творчества. Но все становится понятным, если учтем одну особенность деятельности Достоевского, отличающую его от других писателей русского народа, а именно публицистические высказывания Достоевского о еврействе и изображение русской революции как страшной пропасти, куда толкали Россию чуждые силы. Советское правительство, по сути правительство победившего еврейства, не могло простить Достоевскому его деятельности, направленной на разоблачение планов еврейства. Не имея возможности просто изъять сочинения писателя и запретить упоминание его имени, как делалось с менее видными литераторами, выступавшими против еврейства (Вс. Крестовский), оно пыталось снизить значение творчества Достоевского, замалчивать его публицистические высказывания, доказать, что между художником и мыслителем был огромный разрыв, что Достоевский вообще не был мыслителем, и что его публицистика устарела и реакционна…

Чем же вызвал Достоевский такую ярую ненависть правящего в СССР еврейства? Чтобы разрешить этот вопрос, необходимо иметь представление о международной деятельности еврейства в России и участии его в подготовке русской революции.

В свете развернувшейся борьбы еврейства против русского народа мы сможем установить значение антиеврейской публицистики Достоевского и как относился великий писатель к евреям.

О пророческом романе Ф. М. Достоевского «Бесы» и Сталине как воплощении образа Петра Верховенского, 1944 г. [937]

О романе Достоевского «Бесы» написаны десятки исследований. Действующих лиц разбирали с разных точек зрения, но, к сожалению, внушенный еврейством страх перед антисемитизмом помешал исследователям взглянуть на роман с точки зрения борьбы Достоевского против еврейского наступления, хотя роман был начальным звеном этой борьбы. В 1871–72 годах печатаются «Бесы», а начиная с 1873 года в выпусках «Дневника писателя» Достоевский обрушивает на еврейство ряд еще более жестоких ударов.

Роман «Бесы» был грозным предостережением русскому народу о готовящейся ему судьбе в случае победы еврейства. С изумительной точностью предсказал Достоевский, что ожидает страну, если придут к власти «бесы». Он нарисовал образ вождей, которые являются палачами страны. Сходство картины, набросанной Достоевским, с тем, что происходило и происходит в Советском Союзе в настоящее время, позволяет видеть в Достоевском гениального провидца, перед которым была раскрыта книга судеб человечества. В романе писатель в образах и картинах показал, что готовит русскому народу коммунизм. Он подчеркнул кровожадную беспощадность деятелей коммунизма, требующих для проведения своих планов переустройства общества 100 миллионов голов.

Чтобы не быть голословными, перейдем к рассмотрению этого произведения.

Появление «Бесов» в печати вызвало целую серию нападок на роман и на автора. Не имея возможность разбирать их в отдельности, постараемся указать на общие черты: Достоевского обвиняли в мракобесии, реакционности и антисемитизме. Обвинение в антисемитизме оказалось особо живучим. Если роман «Бесы» появился в печати в 1871 году, то обвинения в антисемитизме встречаются гораздо позже. В 1913 году в газете соцдемократии «За правду» (№ 30 от 4 октября), рассматривая выступление Горького против постановки романа Достоевского «Бесы» на сцене, редакция писала, что Достоевский принадлежит к миру, «готовому обниматься с реакцией и антисемитизмом».

Примыкавший к большевизму Горький «предлагал здоровым людям… протестовать против постановки романа Достоевского „Бесы“ на подмостках сцены» («Красная Новь», 1931 г., кн. 5–6).

Горький видит в «Бесах» пасквиль на революцию и ставит их в один ряд с произведениями Клюшникова и Вс. Крестовского (писатели-антисемиты).

Советско-еврейские литературоведы, исключив все произведения Достоевского из программы средней школы, все же в учебнике «Русской литературы» сообщили учащимся, что в романе «Бесы» Достоевский изобразил революционное движение 70‑х годов в форме злобной карикатуры. «Достоевский считал революцию „бесовским наваждением“, революционеров изображал преступниками, мошенниками, отвратительными эгоистами» (Русская литература, Г. Абрамович, Б. Брайнина[938], стр. 14, часть II, Москва 1937).

Что же представляли собой «Бесы»? Роман является огромной картиной, раскрывающей планы еврейства в отношении порабощения русского народа. Как отмечалось, Достоевский не мог, помня печальную судьбу ряда писателей, прямо заявить, что революционное движение – дело рук еврейства. Но, верно понимая суть явления, он поставил в прямую связь деятельность героев с Интернационалом, указав этим на еврейское руководство движением.

Эпиграфом к роману «Бесы» писатель взял, кроме отрывка из Евангелия от Луки, несколько строчек из известного стихотворения Александра Сергеевича Пушкина «Бесы».

Стихотворение, несмотря на кажущуюся простоту, отличается чрезвычайно глубоким смыслом. Темные тучи мчатся по небу. Изредка лучи луны освещают летучий снег. Кругом нависла мутная мгла. Ничего не видно в двух шагах. Жутко и страшно в это время в глухой степи одинокому путнику. Он чувствует себя игрушкой в руках каких-то темных и враждебных сил. Кажется, что зловещая мутная ночь полна бесов, которые мчатся вместе с облаками и снегом. Причудливо безобразные фигуры, кривляясь, плывут перед глазами, дуют на путника холодным дыханием. Вечный хаос спускается на землю. Гибнет все живое, и лишь бесконечно-безобразные жуткие бесы торжествуют победу.

Эпиграф раскрывает идейный замысел романа. Россия представляется Достоевскому во мгле. Россия переживает мрачное время, злые и враждебные силы ополчаются на нее, еще немного и она окажется во власти хаоса.

Достоевский подчеркивает цитатой из Пушкина, что Россия сбилась с дороги и кружит в пространстве – чуждые силы водят ее по путям и перепутьям. Эти силы и изображены писателем в романе.

«Бесы», по своей архитектонике, – произведение чрезвычайно сложное. Достоевский, как художник большого размаха, показывает жизнь во всей ее многосторонности. Деятельность «бесов» развертывается на фоне жизни губернского города, олицетворяющего Россию.

У богатой помещицы Ставрогиной живет воспитатель ее сына, Степан Трофимович Верховенский. Он настроен чрезвычайно либерально и критически по отношению к существующему строю, но либерализм Верховенского беспечен, бездеятелен. Степан Трофимович, герой фразы, герой красивого жеста, в действительности же он – эгоист. Верховенского нельзя рассматривать, как образ отдельного лица, так как все образы романа отличаются громадной обобщающей силой.

В лице Верховенского Достоевский выводит целую прослойку русской интеллигенции – честную, мечтательно настроенную, но беспомощную и слабую. Герои слова, а не дела, они, по существу, проводили вредную работу, так как либеральными фразами подрывали общественные устои, не имея в то же время никаких положительных идеалов. Они попросту расчищали дорогу темным силам.

У Степана Трофимовича Верховенского есть сын, Петр Степанович, являющийся представителем нового поколения революционеров. На характеристике Петра Верховенского нам придется подробнее остановиться позже, а пока ограничимся замечанием, что в образе Петра Верховенского Достоевский изобразил деятеля, выполняющего планы мирового еврейства. Петр Верховенский прежде всего тиран, обладающий бесконечным самолюбием, жестокий угнетатель, связанный с Интернационалом. Он честолюбив и настойчив, упрям и дерзок. Умело играя на людских слабостях, не останавливаясь перед преступлениями, он идет к своей цели. Достоевский показывает причины успехов Петра Верховенского, которые заключаются в слабости правительства (губернатор Лембке), в отсутствии твердых жизненных идеалов у лучших представителей правящего класса (Ставрогин), в оскудении общества, разъедаемого язвой капитализма.

Серо и однообразно проходит жизнь обывателей губернского города. Сплетни, клубные скандалы, карточная игра заполняют досуг. Полное равнодушие к религии, просвещению и морали, страшная боязнь прослыть недостаточно либеральным, отсутствие своих убеждений – вот что характерно для губернского общества. На этом фоне – приволье дельцам типа Петра Верховенского. В городе живет ряд лиц, увлекающихся утопическим социализмом. Среди них есть идеалисты, есть и мошенники. Идеалист Кириллов находится во власти человекобожества. Шатов обоготворяет русский народ. Мелкий чиновник Виргинский мечтает о лучшем будущем.

Лямшин – революционер-еврей. Шигалев – теоретик коммунизма. Липутин – тиран и семейный деспот, мошенник и прирожденный шпион.

Петр Верховенский, приехав в город, организует из этих лиц революционную тайную группу, привлекает к деятельности группы уголовные элементы и приговаривает к смерти как шпиона своего личного врага Шатова. После убийства Шатова Петр Верховенский скрывается, чтобы продолжать свои эксперименты.

В русской действительности 60‑х годов было происшествие, напоминающее сюжетную линию романа. Студент Нечаев организовал революционный кружок, выработал ряд узурпаторских правил и объявил себя чуть ли не диктатором. Он приговорил к смертной казни не подчинившегося ему студента Иванова. Приговор был выполнен членами кружка.

Марксистская критика упорно утверждает, что Достоевский в романе «Бесы» описал нечаевскую историю. Чрезвычайно важно установить: верно ли это.

Если Достоевский изобразил в романе «Бесы» только нечаевское дело, то тем самым снижается огромная познавательная ценность романа. Снижается значение его образов. Какое значение может иметь роман, если в нем Достоевский описал дело Нечаева? Каждый критик враждебного лагеря смог бы заявить, что действительно в России жил студент Нечаев, организовавший свой кружок и убивший студента Иванова, но все это является частным случаем и никакого отношения к революции не имеет. Чтобы внести полную ясность в этот вопрос, достаточно обратиться к Достоевскому и выслушать его объяснение по поводу творческого замысла «Бесов». Роман «Бесы» был напечатан в «Русском Вестнике» за 1871–1872 годы, а в «Дневнике писателя» за 1873 год Достоевский пишет:

«Некоторые из наших критиков заметили, что я в моем последнем романе „Бесы“ воспользовался фабулой известного нечаевского дела, но тут же заявили, что, собственно, портретов или буквального воспроизведения нечаевской истории у меня нет, что взято явление, и что я попытался лишь объяснить возможность его в нашем обществе и уже в смысле общественного явления, а не в виде анекдотическом, не в виде лишь описания московского частного случая. Все это, скажу от себя, совершенно справедливо. До известного Нечаева и жертвы его Иванова в романе моем лично я не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно, непохоже на лицо настоящего Нечаева. Я хотел поставить вопрос и сколько возможно яснее, в форме романа (подчеркнуто нами) дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны не Нечаев, а нечаевы и каким образом может случиться, что эти нечаевы набирают себе под конец нечаевцев?» (**Стр. 331).

Достоевский решительно отрицает всякое копирование нечаевского случая, но он возражает против недооценки силы революционеров нечаевского образца и изображения их как «шалопаев».

Когда в «Русском мире» в 1873 году появляется статья, утверждающая, что учащаяся молодежь не пошла за Нечаевым и что он нашел своих последователей среди «праздной, недоразвитой и необразованной молодежи», Достоевский выступает против такого упрощенческого подхода. Он пишет, что нечаевы совершенно не являются идиотами и фанатиками, подбирающими себе сторонников среди праздношатающейся молодежи: «Да, из нечаевых могут быть существа мрачные, весьма безотрадные и исковерканные, с многосложнейшей по происхождению жаждой интриги, власти со страстной и болезненно ранней потребностью высказать личность, но почему же они „идиоты“? Напротив, даже настоящие монстры из них могут быть очень развитыми, прехитрыми и даже образованными людьми» (**Стр. 335).

Достоевский имел ясное представление о людях данного толка и не отказывал им ни в уме, ни в образовании, но в то же время он не верил в порядочность и идейность вожаков, так как весьма часто вожаки бывают «не фанатиками, а мошенниками очень хитрыми, изучившими великодушную сторону души человеческой, всего чаще юной души» (**Стр. 336).

Гениальный прогноз Достоевского, как увидим впоследствии, блестяще оправдался.

Рассмотрев авторское объяснение творческого замысла романа, мы можем сказать, что писатель сам указывает на обобщающую силу образов романа, подчеркивая его глубокую идейную сущность.

В романе изображена деятельность тайной революционной организации. В основе программы Петра Верховенского стоит пункт о перестройке существующего порядка, о разрушении старого и построении нового мира. Построение «рая» при условии уничтожения 100 миллионов человек. Один из членов кружка, характеризуя программные установки, говорит, что до нравственной стороны вопроса им (товарищам) нет дела, к этому они не прикасаются и даже отвергают, и «держатся новейшего принципа всеобщего разрушения, для добрых окончательных целей, требуя 100 миллионов голов для водворения здравого рассудка в Европе» (*Стр. 79).

Петр Верховенский со своими сообщниками в первую очередь стремится к захвату власти. Захват предполагали провести любыми способами и не мыслили без разрушения и кровопролития.

«Мы провозгласим разрушение… почему, почему, опять-таки, эта идейка обязательна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим легенды… Тут каждая шелудивая кучка пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут, да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал. Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам» (*Стр. 344).

Программное заявление «вождя» пятерки, Петра Верховенского, чрезвычайно характерно; в нем раскрываются замыслы, которые лелеяли еврейские высшие круги, направляющие деятельность подобных Верховенскому руководителей революции.

<…>[939]

В лице Лебядкина и Федьки-каторжного Достоевский с гениальной прозорливостью показал, какое значение будет иметь в революции уголовный элемент. Он предсказал и дальнейшую судьбу этих людей. После выполнения своих функций они уничтожаются. По указу Верховенского были убиты Лебядкин и Федька. По приказу Сталина расстреливаются Ягода, Ежов и тысячи им подобных деятелей.

Мы рассмотрели сброд, составляющий кружок П. Верховенского. Что же представляет собой связанный с центром «вождь» этой шайки?

Образ этого необычайного в подлости человека так всеобъемлющ и близок к советской действительности, что заслуживает подробного рассмотрения.

Достоевский создал тип революционера-деспота, тирана и убийцы. Петр Верховенский отличается непомерным честолюбием, он стремится к власти, не обращая внимания на средства к ее достижению. Насильник и эгоист, он способен с невообразимой легкостью уничтожать людей.

Верховенский чужд морали; он атеист, сторонник уничтожения религии и разрушения общества. Он не отличается одаренностью, у него нет выдающихся способностей. П. Верховенский олицетворяет собой срединность и серость русской жизни. Верховенский проводит теорию Шигалева об устройстве рабского социализма. Он хлопочет об установлении равенства, при котором все люди могли бы быть равными в рабстве. Являясь воплощением серости и убожества русской действительности, П. Верховенский поднимает знамя бунта против одаренности и гениальности… «не надо высших способностей» (*Стр. 342). Но сам Верховенский – прежде всего деспот. Он жалеет, что в мире недостает послушания… «Чуть-чуть семейство или любовь – вот уже и желание собственности. Мы умерим желание, мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство. Необходимо лишь необходимое – вот девиз земного шара… У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность… Скука есть ощущение аристократическое, в шигалевщине не будет желаний. Желание дня нас, а для рабов – шигалевщина» (*Стр. 342).

За спиной Верховенского стояли темные силы еврейства.

Для них был нужен и полезен этот бездушный, туповатый честолюбец и поэтому не случайно после победы еврейства над русским народом образ Петра Верховенского возрождается в верном холопе мирового еврейства – палаче русского народа Джугашвили-Сталине. Достоевский, как человек, умевший смотреть в глубь времени, прекрасно представлял себе, каким должен быть деятель коммунистической еврейской революции, и вполне понятно, что образ Верховенского явился прототипом Иосифа Сталина.

Чтобы убедиться в этом, достаточно привести беглое сравнение методов действия героев.

Огромной кровавой всероссийской смутой начали свою деятельность большевики. Методы действия главы СССР – Сталина, как и Петра Верховенского, одинаковы: насилие, демагогия, террор. Сталин осуществил на практике то, о чем мечтал Верховенский. В СССР было построено «социалистическое общество», в котором все были «рабами, равными в рабстве». Сталин, ревниво оберегая власть, уничтожал тысячи талантливых и способных людей. Среди населения в неслыханных размерах были развиты доносы. Все население СССР имело, как когда-то мечтал Верховенский, только необходимое. Не могло быть у граждан СССР скуки, так как им было некогда скучать за тяжелой работой.

Петр Верховенский ставил своей целью проникнуть в народ и развратить его, пустить разврат и подлость в неслыханных размерах. Сталин перевыполнил это намерение, основываясь на еврейской теории «борьбы классов». Он развратил русский народ, натравил одну его часть на другую. Уничтожил чувство братской взаимопомощи и в неслыханных размерах развил шпионство. Верховенский думает, что при хаосе ему скорее удастся захватить власть в стране. Он провозглашает разрушение и смуту, рассчитывая, что если при этом погибнет 100 миллионов человек, то тем легче будет остальных превратить в рабов. Перед членами пятерки ставится цель все рушить, и «государство и его нравственность» (*Стр. 495). Пусть при этом погибнет большинство, все же часть останется и можно будет «на глупых поехать верхом». Верховенский понимает, что население враждебно встретит новую тиранию, и он ставит вопрос о перевоспитании поколений, «чтобы сделать достойными свободы». Для пояснения методов «перевоспитания» он сейчас же заявляет, что еще «много тысяч предстоят Шатовых» (то есть убийств).

Сталин претворил дикие мечты Верховенского в дела. Не тысячи, а миллионы людей погибли от рук его палачей.

Рассматривая образ Верховенского как прототип Сталина, необходимо остановиться на взаимоотношении «вождя» с членами организации. Казалось бы, в конспиративной партии должны господствовать товарищеские взаимоотношения, взаимное уважение и доверие друг к другу.

Ничего подобного нет в кружке П. Верховенского. Изречение капиталистического общества «человек человеку волк» всецело относится к рассматриваемой группе. Петр Верховенский никого не любит, никому не доверяет, против каждого держит на всякий случай камень за пазухой. Он не останавливается ни перед предательством (если ему выгодно), ни перед уничтожением бывших друзей. После симптоматической расправы над Шатовым Верховенский заявляет другим членам, что они объединились в организацию «свободного собрания единомыслящих», чтобы «наблюдать и замечать друг за другом» (подчеркнуто нами) (*Стр. 495). Как видно, Петр Верховенский не верит своим коллегам. Он мечтает о рабском послушании и в будущем проектирует создание карательного органа, который бы заставил дрожать и членов партии. «Нет, эта демократическая сволочь со своими пятерками – плохая опора; тут нужна одна великолепная, кумирная, деспотическая воля, опирающаяся на нечто не случайное и вне стоящая. Тогда и пятерки подожмут хвосты повиновения» (*Стр. 340).

Петр Верховенский, требуя от членов пятерки слепого повиновения, обвиняет их в своеволии. Он организует наблюдение за ними.

Так, обвиняя Толкаченко в подстрекательстве к поджогу, он приводит факт беседы Толкаченко с рабочими (хотя последний говорил об этом в 4 часа утра, шопотом в углу). Улыбающемуся Липутину Петр Верховенский сообщает, что тот четыре дня тому назад, в 12 часов ночи, в спальне исщипал свою жену, и Липутин бледнеет. Как видно, Петр Верховенский свое отношение к членам организации строит не на основе товарищеской солидарности, а на терроре.

Вполне понятно, что при таких взаимоотношениях многие члены организации питают к «вождю» не горячую любовь, а лютую ненависть.

Липутин без дрожи ненависти не может вспомнить Петра Верховенского, он «возненавидел Петра Степановича уже давно» и если бы мог убить его, не погубив себя, разумеется, непременно бы убил (*Стр. 450). Липутин еще имеет возможность критиковать действия Петра Степановича, но он уже не смеет отказаться от выполнения приказаний. Когда Верховенский предлагает ему отпечатать прокламации, Липутин пробует заявить: «Нет-с, уж извините, я не могу взять на себя, отказываюсь».

– «И однако ж возьмете. Я действую по инструкции центрального комитета, а вы должны повиноваться» (*Стр. 452) – спокойно обрывает Верховенский. Он чувствует силу и грубо издевается над Липутиным. На робкое сомненье со стороны последнего Петр Степанович отвечает грубой руганью. «Тем презреннее для вас, что вы, не веря делу, побежали за ним… и бежите теперь за мной, как подлая собачонка».

Липутин чувствует, что он не в силах сопротивляться, что теперь он только грубое, бесчувственное тело, что им движет посторонняя ужасная сила.

С глубокой ненавистью относится к «вождю» Кириллов. Собираясь стреляться, он жалеет, что в минуту смерти подле него будет «такая гадина, как Петр Степанович». Ненавидит Петра Верховенского убийца, Федька-каторжный. «Ты всего только – тьфу, ты меня с самого первого разу зачал обманывать, потому ты выходишь передо мною настоящий подлец. Все равно, как поганая человеческая вошь, вот я тебя за кого почитаю» (*Стр. 456), – заявляет он Петру Степановичу.

Шатов величает «вождя» клопом, невеждой, дуралеем. Но вождь на критику и недовольство отвечает террором. По приказу Верховенского Федька-каторжный убит. Сообщая об этом намеченном убийстве Липутину, Верховенский угрожает последнему такой же участью.

«Видели, что пил Федька сегодня на кухне?» – спрашивает он присутствовавшего при этом Липутина. «Что пил? Водку пил», – отвечает тот. «Ну, так знайте, что он последний раз в жизни пил водку, рекомендую запомнить для дальнейших соображений» (*Стр. 458).

На другой день Липутин, решавший гамлетовский вопрос «быть или не быть», то есть бежать ему до убийства Шатова или после, узнает, что Федька утром найден с проломленной головой, и Липутин перестает колебаться.

Переходя к Сталину, мы можем отметить, что свои взаимоотношения с членами партии он построил по принципу Петра Верховенского. Его власть основана на страшном беспощадном терроре.

Троцкий писал, что большинство членов партии, крича ура «великому» Сталину, проклинают его всеми силами души. Это замечание верно отражает действительность. У большинства членов компартии СССР (за исключением евреев) есть достаточно оснований ненавидеть «вождя». Всякий мыслящий член партии прекрасно понимает свое рабское бесправное положение. Хорошо знают члены партии, как и беспартийные, что Сталин постоянно лжет и обманывает народ. Он не выполнил ни одного своего обещания. Социализм не построен, и жизнь народа не улучшилась, а ухудшилась. Глубокое отвращение вызывает у населения и части членов партии кровожадная жестокость Сталина.

Отсюда не только глубокая и искренняя ненависть к «вождю», но и желание избавиться от него. Это желание вполне понятно, так как в СССР почти все основано на лжи и демагогии. Достаточно вспомнить комедию выборов согласно «сталинской конституции», когда население могло выбирать только заранее намеченных людей.

Спрашивается, как совместить понятия «конституция» и «диктатура»? Как можно было свободно выбирать в стране, где весь режим держался на терроре, а у власти стояла спевшаяся еврейская клика? Неужели найдется в СССР наивный человек, который может подумать, что удастся переизбрать Сталина, Кагановича и прочих? Ложь и демагогия усиливают ненависть к Сталину со стороны многих членов партии. Различные группировки в партии, оппозиции, убийство Кирова Николаевым показывают степень этой ненависти.

Эпитеты, характеризовавшие Петра Верховенского, целиком относятся к Сталину. «Гадиной, подлецом, поганой человеческой вошью» является в глазах части членов партии и народов России этот убийца с уголовным прошлым.

Обладая упрямством и неограниченным честолюбием, Сталин в полном смысле является невеждой. Он малограмотен и совершенно не разбирается в искусстве. Его речи сочиняются для него Кагановичем[940]. Как и Петр Верховенский, Сталин безгранично честолюбив и признает только свою особу. Его мысли, как и мысли Петра Верховенского, «спокойны и окончательны». Он уверен, что всегда изрекает абсолютную истину.

Что же является основной силой Сталина? То же, что является силой Петра Верховенского – демагогия, террор и организованное подавление всякого сопротивления в зародыше. Сталин ввел среди членов партии слепое послушание. В этом он намного опередил Петра Верховенского. Если члены пятерки осмеливались возражать Петру Степановичу, то Иосиф Виссарионович терпеть не может никаких возражений и категорически запретил не только критиковать его деятельность, но и думать иначе, чем это положено по уставу партии.

Сталин, как и Петр Верховенский, установил обязательный шпионаж членов партии друг за другом с обязательными доносами в соответствующие органы. Однородны методы действий Петра Верховенского и Сталина. Петр Степанович, чтобы захватить власть, намечает произвести в селениях «недоумение, зародить цинизм и полное безверие во что бы то ни стало, жажду лучшего и, наконец, ввергнуть страну даже в отчаяние» (*Стр. 446).

Сталин пошел далеко вперед. При помощи ВЧК, ГПУ, НКВД он ввергнул народы СССР не только в отчаяние, но и в ужас.

Анализируя образ Верховенского, мы можем сделать вывод, что в лице своего героя Достоевский воплотил все черты, свойственные беспощадному, бесконечно честолюбивому, совершенно беспринципному политическому интригану, мечтающему о захвате власти не для улучшения жизни народа, а для удовлетворения своих честолюбивых замыслов.

Достоевский видел, что люди такой категории не могут обладать большим умом, не могут быть талантливыми, а тем паче гениальными.

Сталин является копией Петра Верховенского. Все черты, находившиеся у последнего в эмбриональном состоянии, достигают полного развития у Сталина. Сталин, как и Верховенский, является образцом ограниченности, серости и убожества русской жизни. Он и Петр Верховенский ненавидели все, что возвышалось над средним уровнем. Сами нищие духом, они старались уничтожить одаренных. Петр Верховенский говорил, что гении опасны. «Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали больше, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывают язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается камнями… Рабы должны быть равны. Без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство… В мире только одного недостает – послушания» (*Стр. 342).

Все сказанное целиком относится и к деятельности Сталина. В СССР нельзя найти ни одного самостоятельного мыслителя, крупного поэта, философа. Эти люди есть, но они не имеют возможности проявить свои способности, свою одаренность, начинающих проявлять свои способности – уничтожают. Образовательный ценз Сталина ниже, чем у Петра Верховенского; если последний – студент, то Сталин – только недоучившийся семинарист. Оба героя не обладают физической красотой, оба одержимы одной манией честолюбия и стремятся к власти при помощи террора и насилия. В начале карьеры они совершают уголовные преступления: Петр Верховенский убивает Шатова, Сталин организует ограбление тифлисского банка, причем лично бросает бомбу и убивает около 30 невинных жителей.

Что готовил Петр Верховенский для народа, в случае прихода к власти, ясно видно на примере СССР. Сталин и руководящее им еврейство не могли, да и не хотели создать для народа счастливую и свободную жизнь. Сталин, послушный еврейству, проводил в жизнь тезис Шигалева: «Все рабы в рабстве равны». Народы СССР были обращены в рабов.

Внизу, как мечтал Петр Верховенский, была бесправная закрепощенная масса народа, над ней возвышалась партия, а над партией – фигура тупого истребителя человечества – «вождя».

В чьих же интересах велось это ожесточенное истребление и угнетение русского народа? Конечно, в интересах мирового еврейства, верным холопом которого является Сталин.

Безотрадную картину положения России нарисовал Достоевский в романе «Бесы». Россия тяжело больна, на огромных просторах ее бушует метель. Белым плотным саваном обволакивает она страну. Нет дороги, не видно следов, некуда идти. Во мгле и мути носятся безобразные бесы, влекущие страну на край пропасти.

Но Достоевский твердо верил, что Россия вынесет все испытания, русский народ не погибнет, а стряхнет с себя тяжелый бесовский дурман и, грудью разметая препятствия, проложит дорогу к светлому будущему. Эпиграфом к роману «Бесы» Достоевский, кроме отрывка из стихотворения Пушкина, взял несколько строк Евангелия от Луки VIII, 32–36. «Тут на горе паслось большое стадо свиней и они, бесы, попросили Его (Христа), чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедшие из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням, и вышли жители смотреть случившееся и пришли к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся».

Отрывок символически объясняется в конце романа умирающим Степаном Трофимовичем: «Видите, это точь-в-точь, как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, – это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы, все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!.. Но великая мысль и великая воля осеняет ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и больной исцелится…» (*Стр. 533).

Рассматривая роман «Бесы» мы видим, что писатель прекрасно разбирался в создавшейся ситуации и верил в грядущую победу русского народа над еврейством. Это подтверждается позднейшими публицистическими высказываниями Достоевского. Он, презирая опасность (а всякое прикосновение к еврейскому вопросу было очень опасно), рассказал то, что стало известно много лет спустя после опубликования «Протоколов сионских мудрецов».

Если в романе «Бесы» Достоевский в художественных образах показал, что готовит мировое еврейство народам России, то в «Дневнике писателя» он предупреждает, к чему стремятся евреи не только в России, но и во всем мире.

М. К. Айзенштадт-Железнов. О Достоевском, 20 июля 1954 г. [941]

<О Достоевском>

Достоевский принес русскому народу великую славу и очень много вреда. Быть может, столько же вреда, сколько и славы. Он дал каждому из нас возможность выкидывать самые удивительные коленца, объясняя это достоевщиной и карамазовщиной. Иностранцам он дал готовую марку, легкий и легкомысленный подход ко всем русским несчастьям, ко всем, свойственным каждому народу, противоречиям национального характера.

Никому не приходит в голову подражать Пьеру Безухову. Но на подражание братьям Карамазовым, даже отцеубийце Димитрию, охотников сколько угодно.

Какой-нибудь головорез, напившийся до белой горячки и избивший до полусмерти свою жену, мнит себя Карамазовым и этакой, видите ли, сложной русской натурой. Преступники и головорезы водятся во всем мире, среди всех народов. Ничего привлекательного в них нет. Наши преступники и головорезы – иной складки. Они режут и убивают не просто, а по Достоевскому. И сами этому верят.

Но хуже всего дело обстоит с иностранцами. Для них Достоевский своего рода ключ к русской загадке. Без Достоевского, возможно, не было бы никакой русской загадки, но не в этом суть.

У иностранцев на все один и тот же ответ. Достоевский. Крепостное право? Достоевский. В Америке тоже было рабовладельчество, и процветало оно несколько столетий без Достоевского. Революция? Достоевский. Гражданская война? Достоевский. Во многих странах были революции и во многих странах, в том числе и в Америке, были междоусобные войны. Но то, что мы делаем, непременно объясняется Достоевским. Красный террор – Достоевский. Чистка и сознания[942] – Достоевский. В любой стране найдутся полицейские, которые вас так начнут допрашивать, что вы подпишете любое сознание и покаетесь в любом преступлении. Но когда бывший чекист, допрошенный сущим чекистом, подписывает сознание, оба чекиста объясняются Достоевским – и тот, который сознался, и тот, который добыл сознание.

Я уверен, что Иден, Смит, Мендес-Франс и другие западные делегаты сидят сейчас против Молотова и выслушивают его гнусные речи, не только терпеливо, но даже с уважением, потому что устами Молотова тоже глаголет ведь Достоевский.

Сколько раз имя Достоевского упоминалось всуе во время чисток! Сколько ученых статей было написано на эту тему, сколько книг на скольких языках!

Среди своих соотечественников я встречал гораздо больше Хлестаковых, Маниловых, Собакевичей и Ноздревых, нежели Иванов или Димитриев Карамазовых, но сейчас ведь принято и их наделять сложными психоневрологическими свойствами по рецепту Достоевского.

Кое-что по этому поводу следовало бы предпринять. Организовать, что ли, какое-нибудь «Общество по разъяснению иностранцам, что огромное большинство русских людей не братья Карамазовы» и что Достоевский никакого отношения не имеет к нашему поведению.

А то слишком уж все легко и непринужденно выходит, слишком легко и непринужденно находятся объяснения для всего того, что сейчас происходит у нас на родине. Иностранцев надо убедить, что в Кремле сидят не братья Карамазовы, а самые обыкновенные разбойники.

Письмо Ф. И. Евнина А. С. Долинину, 2 марта 1955 г. [943]

Москва, 2 марта 1955 г.

Глубокоуважаемый Аркадий Семенович!

Б. Я. Бухштаб сообщил мне, что Вы хотели бы прочесть мою <диссертационную> работу «Поэтика философского романа Достоевского». Посылаю Вам единственный сохранившийся экземпляр ее (прочие погибли во время войны). Это – мой «рабочий» экземпляр, поэтому он испещрен помарками, пометками и т. д. Не взыщите, что Вам при чтении придется преодолеть кое-какие трудности.

По поводу этой моей кандидатской диссертации позвольте сказать Вам следующее. Я работал над ней в 1939–41 годах. Это моя первая серьезная литературоведческая работа. В ней многое методологически не только устарело, но звучит порой одиозно, «компрометирует» меня. Я вполне полагаюсь в данном случае на Вашу скромность. (Просил бы, однако, никому не показывать ее. Мне кажется, ее можно было бы показать лишь Б. В. Томашевскому – если он заинтересуется ею.) С другой стороны, в работе встречаются наивности, пошлости, ужасные стилистические обороты. Мои попытки «реабилитировать» Ф. М. порой очень примитивны и неудачны. От ряда отдельных суждений и оценок я «отмежевываюсь». Сейчас я, вероятно, выполнил бы подобную работу гораздо удачнее. Однако за основное содержание моей диссертации я и сейчас готов нести полную ответственность, полагая, что после некоторой переработки она и теперь «теоретически» «могла бы быть» опубликована – с точки зрения идейной направленности. ее. Я ставил перед собой в этой работе 3 цели:

1) представить основные черты поэтики философского романа Достоевского как единую, цельную, внутренне-связанную систему художественных средств;

2) показать, что в субъективном плане вся эта система вплоть до мелочей обусловлена мировоззрением писателя, воплощает собой религиозно-идеалистические концепции Достоевского;

3) с другой стороны, показать, что объективно поэтика Достоевского во многом является отражением русской действительности 1860–70‑х годов, выражает собой глубочайшие закономерности капиталистического строя и капиталистического человека.

Хотел бы сказать еще следующее.

Я, понятно, не разделяю ни религиозно-философских, ни социально-политических взглядов Достоевского. Но я считаю его величайшим из всех когда-либо существовавших на свете психологов и гениальным художником – основоположником всей той литературы, которая изображает новую послефеодальную эпоху исторического развития. Не оставляет меня равнодушным и этика Достоевского (взятая в отрыве от ее религиозной основы).

Считаю, что приблизить Достоевского к актуальным целям и задачам нашей действительности можно не столько на путях открытия внутренних противоречий в его взглядах (хотя такие противоречия, конечно, были), сколько на путях показа того, что объективное художественно-познавательное значение его произведений неизмеримо ближе нам, чем его субъективные религиозно-идеалистические концепции.

Позволю себе заметить, что помимо моего друга Б. Я. Бухштаба, мою диссертацию весьма лестно для меня оценивали также Н. Л. Бродский, Д. Д. Благой и одно время – Л. П. Гроссман (теперь я с ним в довольно неприязненных отношениях).

Посылая свою работу Вам, сделавшему в советский период больше всех для науки о Достоевском (столь долго находившейся в загоне), хочу Вас уверить, что независимо от каких бы то ни было утилитарных соображений, я придаю исключительное значение Вашему отзыву, Вашей оценке – и прошу их высказать с той же прямотой и откровенностью, с какими написано это письмо.

Глубоко Вас уважающий   Ф. Евнин

Письмо Е. И. Нестеровой И. В. Сталину, Ижевск, 2 января 1948 г. [944]

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Это почти фантастически, что я пишу Вам, но я обращаюсь к Вам за справедливостью по вопросу исторической важности и сейчас требующему своего окончательного решения.

Недавно в газетах «Культура и жизнь» и «Литературной газете» были опубликованы статьи Заславского и Ермилова по поводу творчества Достоевского, которые у многих вызвали недоумение и окончательную путаницу вокруг колоссальной фигуры сложнейшего писателя. Разрешите мне высказать Вам свои сомнения в надежде на Ваше внимание и справедливое решение этого вековечного спора.

Ермилов и Заславский очень уверенно признали Достоевского реакционным писателем, творчество которого, по их мнению, не должно иметь почти никакой ценности для нашего народа. А с другой стороны они довольно грубо обвинили Кирпотина и А. Долинина якобы в приукрашивании Достоевского. Так ли все это, не слишком ли это легкое решение сложного вопроса?

Обвинения Заславского и Ермилова идут главным образом по следующим линиям:

1. Достоевский – человеконенавистник, унижающий и оскорбляющий человеческую природу своей клеветой на человека.

Если мы согласимся, что это так, то куда же мы денем: образ Ивана Карамазова, с его глубиной мыслей и чувств, с его жгучей любовью к детям и страдающему человеку, с его жаждой мести за человеческие страдания, с его страстной привязанностью к жизни; образ Алеши Карамазова с его чистой привязанностью к детям и верой в будущее; образ князя Мышкина, которого Салтыков-Щедрин назвал попыткой «изобразить человека, достигшего полного нравственного и духовного равновесия», попыткой показать «конечную цель, в виду которой даже самые радикальные разрешения всех остальных вопросов, интересующих общество, кажутся лишь промежуточными станциями»; целую семью Мармеладовых, погибающих и заносимых грязью, но необыкновенно чистых и прекрасных душой! А куда мы денем тот спор о человеке, который идет в «Легенде о великом инквизиторе» и в котором Достоевский решительно становится на сторону того, кто верит в благородство и нравственные силы человека. Заславский и Ермилов упирают на Голядкина. В этом вопросе я вполне разделяю мнение Кирпотина в главе «Двойник». Достоевский усомнился в возможностях чиновника переделать жизнь. Он увидел в нем, кроме забитости, еще черты всепоглощающего карьеризма, подхалимства и предательства. Не волен ли был Достоевский рисовать чиновника таким, каким он был, может быть, в подавляющем большинстве? Как известно, наша партия тоже никогда не видела в чиновнике решающей силы в социальных переворотах.

2. Достоевский проповедует ницшеанскую философию о сверхчеловеке.

В этом плане мне определенно кажется, что Достоевскому приписывают то, против чего боролся сам писатель. Об этом говорит судьба Раскольникова, об этом говорит неприятие Достоевским «великого инквизитора». Достоевский боролся против идеи о сверхчеловеке за идею воссоединяющейся интеллигенции с народом. В этом единении он видел первый шаг, видел начало великого дела, а что будет дальше, он не представлял себе точно, да и не мог представить в силу исторических условий. На эту тему уже есть достаточно удивительные высказывания в «Огоньке» № 46–47 за 1946 год[945], но Ермилов упорно возвращается к старой песне.

3. Достоевский пугает революцией.

Нужно спросить, какой революцией, знал ли Достоевский опыт пролетарской революции в полном смысле этого слова и знал ли он вообще пролетариат, русский пролетариат? Он знал борьбу французского пролетариата, в которой кровопролитие не привело ни к каким результатам. Достоевский, конечно, не сделал марксистского вывода, не увидел в ней предвестника победной революции. Он еще больше усомнился в правильности этого пути к «вечной гармонии», к будущему счастью человечества, о котором никогда не переставал страстно мечтать. Другой путь, помимо революции, он видел, как и Толстой, в постепенном самосовершенствовании, в котором главенствующую роль должна была сыграть религия. Идею христианского коммунизма Достоевский развил в романе «Братья Карамазовы», в образе старца Зосимы, но, как известно, образ старца Зосимы Достоевского не удовлетворял, и он сам чувствовал ущербность этой идеи. А. Долинин в своих работах очень убедительно доказывает, что Достоевский до конца жизни не мог найти твердого решения, какой же путь к «вечной гармонии» действительно верный. Путей он намечал много: через кровопролитие и без кровопролития, с религией и без религии. Организованной борьбы пролетариата Достоевский не знал, а бунту мелкого буржуа он не доверял и имел все основания не доверять, имел все основания увязывать этот бунт со страшной картиной: «Восстание в Париже, победа, 200 миллионов голов, страшные язвы, разврат, истребление искусства, библиотек, замученный ребенок. Споры, беззаконие, смерть». Но в то же время Достоевский чувствовал логику, неотразимую, как восклицание А. Карамазова – «Расстрелять!» Вот почему Версилов говорит Подростку:

«О, не беспокойся, я знаю, что это было „логично“, и слишком понимаю неотразимость текущей идеи; как носитель высшей русской культурной мысли, только я один, между всеми петролейщиками, мог сказать им в глаза, что их Тюильри – ошибка, и только я один, между всеми консерваторами и отомстителями, мог сказать отомстителям, что и Тюильри „хоть и преступление, но все же логика“».

В этом мы видим трагическое противоречие Достоевского, которое Ермилов не признает и обвиняет А. Долинина в грубой фальши. Для нас сейчас, конечно, все ясно, понятно, но не нужно Ермилову забывать, что тогда-то далеко не все так было ясно и понятно, что вся суть той эпохи заключалась в сомнениях и противоречиях, из которых родилась истина.

4. Достоевский клевещет на революционных демократов.

Вопрос этот в основном увязывается с романами Достоевского «Записки из подполья» и «Бесы».

«Записки» являются яркой иллюстрацией к глухому бесперспективному времени, о котором Достоевский в романе «Подросток» устами Крафта говорит:

«Нынче все безлесят Россию, истощают в ней почву, обращают в степь и приготовляют ее для калмыков. Явись человек с надеждой и посади дерево – все засмеются: „Разве ты до него доживешь?“ С другой стороны, желающие добра толкуют о том, что будет через тысячу лет. Скрепляющая идея совсем пропала. Все точно на постоялом дворе. И завтра собираются вон из России, „все живут, только бы с них достало“».

Пропала скрепляющая идея между будущим и настоящим. Нет цели, то есть не отвлеченного представления о благе, а настоящей достижимой цели, которую можно было бы любить и безусловно верить в нее. Ее место занимают довольно туманные и сбивчивые рассуждения о том, что будет через тысячу лет. Но могли ли эти рассуждения удовлетворить «униженных и оскорбленных», которым нужно было жить сейчас? Нет, автор «Записок» ненавидит «подполье»: «К чорту подполье! Я жажду чего-то другого, совсем другого, но которого я никак не найду!». Он хочет верить в будущее и жаждет найти свой идеал.

«Я, может быть, на то только и сердился, – говорит он, – что такого здания, которому можно было и не выставлять языка, из всех ваших зданий до сих пор не находится. Напротив, я бы дал совсем отрезать язык из одной благодарности, если бы только устроилось так, чтобы мне самому уже более никогда не хотелось его высовывать».

Но автор «Записок» не знает выхода из «подполья», не видит своего врага, не верит, хотя и хочет верить в будущее. Он иронизирует над идеалами социалистов-утопистов, во-первых, как над недостижимыми, а во-вторых, как над несовершенными. Имел ли «человек из подполья» право на эту иронию? Мне кажется – да, потому что он не знал подлинного, научного социализма, а социализм в трактовке Зайцевых, «зайцевская хлыстовщина» вызывала иронию не только у героев Достоевского, но и у Салтыкова-Щедрина. Не верю, чтобы Достоевский, автор «Сна смешного человека», мог смеяться над тем, что несло бы подлинное благо человечеству. Об этом, конечно, можно только предполагать, но и в предположение не верю.

Роман «Бесы» посвящен процессу Нечаева, и изображение в нем нечаевцев недалеко от истины. Упрек в том, что Достоевский якобы обобщил в «Бесах» вообще все революционное движение, в каких бы формах оно ни проявлялось и каких бы идей оно ни выдвигало. Действительно, в романе нечаевцам никто не противопоставляется и такой вывод естественно напрашивается. Сделал ли это Достоевский намеренно, с целью оклеветать вообще все революционные силы, или здесь есть другие причины? Мне кажется, что заслуживает серьезного внимания высказывание А. Долинина по этому поводу в его статье «Достоевский и Герцен»:

«Нигилизм он (Достоевский) оставил, – бежав за границу, – огрубелым, доведенным до последней степени пошлости; шигалевщина вовсе не отрицание революции: страстью Достоевского, силою негодования его руководит не сущность движения, не сама цель, а средства и способы ее осуществления. Недаром в письмах за период „Бесов“ не одно только торжество утоленной злобы, – в них нет достаточной уверенности в своей правоте, и ощущается ясно тревога: „Он оторван от России и, может быть, многого уже не знает в ней“».

5. Достоевский видит оплот в самодержавии.

Эта линия меняющегося мировоззрения Достоевского сказалась больше всего в публицистике, а не в художественных произведениях. Поэтому судить об этом мне трудно, но и по тому же самому мне кажется, что эта тема менее всего важна, ибо мы расцениваем сейчас художественное наследие Достоевского и оно прежде всего представляет для нас цену.

Я не допускаю сомнения в том, что творчество Достоевского имеет огромное познавательное значение. В его героях мы находим глубочайшую ответственность за свои поступки и через это – невиданную чистоту их души; в его книгах мы чувствуем на каждом шагу любовь к человеку и нестерпимую боль за «униженных и оскорбленных», сливающуюся со страстной мечтою о будущей гармонии и счастье человечества. А когда мы знакомимся с его мучительными и бесплодными поисками путей к будущему, мы получаем возможность еще лучше, еще ярче понять великую историческую роль нашей партии, уверенно ведущей нас к тому, о чем только мечтал Достоевский.

В свое время Горький был прав, выступая против Достоевского. В то время начала ХX века, время борьбы партий и мнений, Горький был даже обязан резко отстаивать свое право вести людей за собой и указывать, что путь Достоевского – это не путь, а только попытка найти путь через сыпучие пески. Горький боролся в Достоевском по существу против того же самого, против чего боролся и Ленин в Толстом. Но ленинская оценка Толстого несравненно стоит выше горьковской оценки Достоевского. Борьба есть борьба. Достоевский нашел у Горького несколько однобокую и пристрастную оценку. Брать ее за основу и ставить на этом точку – сейчас уже нет никакой необходимости. Неужели мы без борьбы отдадим Достоевского на съедение буржуазному миру? Мне кажется, у нас есть все основания гордиться им так же, как мы гордимся Пушкиным, Гоголем и Толстым, а не стыдиться, как это делают Заславский и Ермилов.

Я не специалист, возможно, ошибаюсь, но я искренне высказываю Вам свои убеждения, сомнения в надежде на внимание и справедливое решение этого волнующего для всех вопроса. Дорогой Иосиф Виссарионович, возможно ли это? Хочется верить, что – да.

2 января 1948 г.   Ижевск

Черновик рассказа А. С. Долинина «Голос в будущее», 9 октября 1949 г. [946]

9 октября 1949

В голове вертится цикл «снов». Основа фабулы: воскрешение мертвых, по <Н. Ф.> Федорову, силами атомной энергии. Взрыв, который произошел где-то в Сибири, раздался дважды; первый, на пробу – воскресли вдруг неожиданно белогвардейцы, встали из гроба Колчак со всеми министрами, восстали чехословаки, семеновцы, вместе с ними и японские интервенты, все в полном вооружении; население же было совершенно безоружно; возникла страшная опасность второй гражданской войны; тогда раздался второй взрыв и их всех уничтожили. Трумэн узнал о втором взрыве и был особенно возмущен, а <Дж.> Форрестол сошел немедленно с ума, в состоянии неполного помешательства находится и <Д.> Ачесон, и <У.> Остин, и Бовцин, и Макиель.

Так как опыт, и первый и второй, оказался очень удачным, то возник вопрос: кого же воскресить? Ученые-атомщики, абсолютно засекреченные, удаленные совершенно от мира, не читавшие даже газет, начиная с 1946 года, решили воскрешать людей по старой памяти и по последним, до момента их удаления, статьям Ярославского, Заславского и Ермилова. Воскресили они Белинского, Некрасова, Чернышевского, Серно-Соловьевича, Людмилу Шелгунову, графиню Салиас, Нежданова и Соломина из Тургеневской «Нови», и многих других, им подобных.

И вдруг спохватились: «Как же это мы забыли деятелей, которые пишутся в списке В. И. Ленина как заслуживающие памятника?» Первый в этом списке Радищев[947]; второй – Достоевский. Воскресить их сразу обоих нельзя было, по отдаленности расстояний между ними. Воскресили первого Радищева, как раз к юбилею. Восторг необычайный. <Г. П.> Макогоненко, <Л. И.> Кулакова, Вл. Орлов, <Н. К.> Пиксанов, <Н. Ф.> Бельчиков и многие другие особенно ликовали. Второго воскресили Достоевского, но его сейчас же заключили в концлагерь, так что даже Долинину не дали с ним свидания. «Действуйте с осторожностью! Ждите решений общественности!» – телеграфировали атомщикам сверху.

Весть о событии приняла огромные размеры; во всех учебных заведениях открылись многочисленные собрания по вопросу о кандидатах в воскресенье из мертвых. Особенно многолюдны и шумны они были в Пушкинском доме, в Союзе писателей и в университете – под председательством <А. Г.> Дементьева, <Г. П.> Бердникова, Пиксанова и Бельчикова. Были образованы комиссии по специальностям и по эпохам для выдвижения кандидатур, в прениях участвовали не только профессора и преподаватели, но и аспиранты, и студенты, даже первого курса. Дебаты происходили, разумеется, на высочайшем уровне принципиальности. Шутку ли сказать – ворвется в современность такая масса пережитков буржуазных, мелкобуржуазных и даже феодальных, если воскресить всех хотя бы по словарю Советской энциклопедии, не говоря уже о словаре Брокгауза или Литературной энциклопедии.

Особенно было много разговору, например, о Чаадаеве. И тут сразу обнаружилось, насколько человек идеологически выдержан. Полемика разгорелась очень острая между Бельчиковым и Пиксановым, на стороне которого оказался и Бердников, и Дементьев. Бельчиков, ссылаясь на отношение к Чаадаеву Герцена, высказался за воскресение. Кто? Кто? – послышалась тысяча голосов. Кто такой Герцен, что это за авторитет? – Как, вы не знаете кто такой Герцен? И вам не стыдно! Автор гениального произведения «Былое и думы»! – Но ведь его фамилия Герцен, а не Серцен! – Бельчиков возмущенно: Вы что? Ученики Эйхенбаума, что ли? Преклонение перед Западом! Это буржуазные литературоведы дали ему фамилию Герцен: Герц и есть по-русски сердце. Студенты было смутились и хотели уже голосовать за. Но вдруг выступил Пиксанов и произнес яркую, вдохновенную речь против. Он указал на связи Чаадаева с Ватиканом, на преклонение перед Западом, на неверие в силы русского народа. Впечатление было потрясающее. Посрамленный Бельчиков пролепетал было: «Чаадаев признал свои ошибки в „Апологии сумасшедшего“, покаялся». Но Пиксанов тут же нашелся и ответил ему с убийственной иронией: «Знаем эти покаяния! Перестраховка! Это вы и Жирмунского воскресили бы?». Очень умную речь, в полном согласии с Пиксановым, произнес и Бердников, и Дементьев со своим мелодичным окающим Вологодским говорком. При голосовании 5573 голоса было против, за – только двое: Бельчиков и <Г. А.> Бялый (Бялый, конечно, по обтекаемости своей натуры).

Не меньше шуму было и с Тургеневым, за которого особенно горячо заступились многочисленные ученики, вернее ученицы профессора Бялого. Дошло дело почти до драки. Ученики Долинина вопили: Тургенев контрреволюционер, его идеал – Потугин! Он преклонялся перед Западом! А те еще громче: «Клевета! Это выдумка вашего Достоевского! Григорий Абрамович это точно доказал в своем многотомном труде о „Дыме“». Так как учениц Бялого было гораздо больше, то, казалось, вот-вот они-то и победят. Спас положение опять же Пиксанов: «А Виардо вы забыли!» и произнес громовую двухчасовую речь против воскресенья Тургенева. Голосование дало следующие результаты: 1521 голос – за, против – 1523 голоса; остальные 2739 голосов воздержались, в том числе и <И. П.> Лапицкий. <Б. С.> Мейлах, <Л. А.> Плоткин, <И. Я.> Айзеншток и <Е. И.> Наумов все время голосовали вместе с Пиксановым.

Рецензия Г. М. Фридлендера на составленный Д. Л. Соркиной раздел «Достоевский» для сборника «Русские писатели о литературном труде», 11 апреля 1955 г. [948]

Рецензия

на раздел «Достоевский» для сборника

«Русские писатели о литературном труде», т. 3

Я считаю, что как подборка высказываний Ф. М. Достоевского, так и вступительная заметка составителя к этой подборке нуждаются в переработке.

Составитель начинает вступительную заметку с утверждения, что «Достоевский занимает среди русских писателей XIX века довольно своеобразное место», однако в дальнейшем своеобразие это никак не раскрывается. В заметке не затронуты ни исторические проблемы, стоявшие в центре внимания Достоевского, ни те конкретные художественные проблемы, которые он решал в своем творчестве. Взгляды Достоевского рассматриваются слишком внеисторически и отвлеченно, а его высказывания несколько механически делятся на «ложные» и «правильные».

В заметке содержится ряд небрежных формулировок:

Стр. 1.

Достоевский… «выступал с публичным чтением письма Белинского к Гоголю». Разумеется, не с «публичным» – он дважды читал его на собраниях петрашевцев.

Неверно, что уже в «Двойнике» Белинский отметил «отступление от принципов реализма». Отношение Белинского к «Двойнику» и к «Хозяйке» было разным.

Последний абзац сформулирован так, как будто Достоевский попал на каторгу в 60‑е годы!

Стр. 4.

«Не вызывает возражений (?) и… мысль об общественном значении искусства». Формулировка по меньшей мере странная.

Стр. 5.

«…Положения, выдвинутые Достоевским, казалось бы (?), совпадали с основными принципами эстетики революционеров-демократов». В принципиальном признании идейности искусства, его «связи с действительностью» и его воспитательного воздействия еще нет ничего, специфического именно для революционных демократов. Никакого «кажущего единомыслия» между Достоевским и революционными демократами, конечно, не было: весь вопрос как раз и состоит в том, как понимали одни и те же проблемы эстетики Достоевский и революционные демократы.

«…теоретически правильно определяя сущность реализма (?), …Достоевский в своей художественной практике нередко отступал от его принципов». Как раз наоборот! Как у всякого великого писателя, в романах Достоевского гораздо больше реализма, чем в теоретических рассуждениях. Иначе мы ценили бы в Достоевском, в первую очередь, теоретика, а не писателя.

Стр. 6.

«…не имеет никакой реальной почвы сделанное им противопоставление своего реализма… творческому методу других писателей XIX века». Итак, составитель считает, что между реализмом Достоевского, Некрасова и Толстого можно поставить знак равенства? Как раз наоборот. И Достоевский отнюдь не ошибался, говоря об особенности своего творческого метода, он ошибался совсем в другом – в том, что считал свой метод более высоким и совершенным.

Но это уже вопрос другой!

Мне кажется, составитель должен переписать заметку заново – связав взгляды Достоевского на литературу более тесно с его творческой практикой и теми конкретными задачами, которые Достоевский перед собой ставил как писатель. В этом смысле полезной автору может явиться статья на эту тему Н. Степанова («Литературная учеба», 1931, №№ 9 и 10), а также книги Г. Чулкова («Как работал Достоевский») и А. С. Долинина («В творческой лаборатории Достоевского»). Единственным местом заметки, не вызывающим принципиальных возражений, по-моему, является анализ статьи «Г-бов и вопросы искусства» (стр. 4–5), который целесообразно сохранить, несколько выправив его стилистически.

Составленная т. Соркиной подборка высказываний Достоевского имеет три общих недостатка:

1) В ней не использованы художественные произведения Достоевского, хотя в них содержатся чрезвычайно важные высказывания, которые необходимо использовать (см. об этом далее).

2) Составитель уделил в подборке непропорционально много места двум статьям, приписываемым Достоевскому («Рассказы Н. Успенского» и «Выставка в Академии Художеств»), принадлежность которых писателю до сих пор не доказана. Извлечения из этих статей содержатся почти во всех разделах, а раздел «Реализм» открывается пятью отрывками из них, которые даются подряд, причем именно эти отрывки являются главным теоретическим материалом данного раздела. При этом составитель никак не оговаривает того, что статьи эти лишь приписываются Достоевскому.

Встает вопрос, уместно ли в сборник данного типа вводить отрывки из статей, принадлежность которых Достоевскому не доказана? Вопрос этот должен решить редактор сборника.

Я лично склонен думать, что некоторые отрывки из названных статей могут принципиально быть включены в сборник, но, конечно, в значительно более скромном объеме и с соответствующей оговоркой во вступительной заметке. Так, было бы жалко отказаться от первых двух заметок отдела «Реализм», в которых более развернуто сформулированы мысли, близкие к другим высказываниям Достоевского. Оба эти отрывка заимствованы из статьи о выставке, принадлежность которая Достоевскому наиболее вероятна. Другие же отрывки из этих статей я считал бы целесообразным исключить, заменив их высказываниями на аналогичные темы из статей, вошедших в основной корпус сочинений Достоевского, из которых многие (например, статья «По поводу выставки» из «Дневника писателя» за 1873 г.) составителем, по-моему, недоиспользованы.

3) В трех первых разделах составитель объединил по 2–3 темы, что привело к своеобразной «чересполосице» в расположении материала. В особенности необходимо отделить раздел «Значение искусства» от раздела «Национальное своеобразие русской литературы», так как объединение их привело к хаотическому смешению разнородного материала.

Перехожу к отдельным разделам подборки:

I. Значение искусства. Национальное своеобразие русской литературы

№ 6 (о Шиллере) – не соответствует тема данного раздела. Кроме того, на эту же тему есть ряд других, более важных высказываний (см., напр. «Дневник писателя», 1876, июнь, глава 1, 1).

№ 7 (о Толстом) – также, по-моему, не соответствует теме данного раздела. В разборе же «Анны Карениной» в «Дневнике писателя» за 1877 год есть более яркие страницы, где оценка Толстого связана прямо с вопросом о национальном своеобразии русской литературы, но они в подборку не включены. Кроме того, эта выдержка (1870 г.!) дана не на месте.

№ 8 (о В. Гюго) – относится скорее к теме «Искусство и общество». Может быть, так и следует назвать этот раздел?

Необходимо из высказываний, касающихся национального своеобразия русской литературы, добавить анализ «Рудина» («Дневник писателя», 1880, гл. III, 1), а также полнее использовать речь о Пушкине, заменив ряд представленных в подборке более ранних высказываний о Пушкине более поздними формулировками тех же мыслей, данными в пушкинской речи.

II. Искусство и действительность… Проблема типического

О первых 5 №№ этого раздела см. выше.

Раздел нуждается в ряде дополнений. См., например «Униженные и оскорбленные», ч. 1, глава VI; (может быть, и «Бедные люди», письма Девушкина от 26/VI, 1 и 7).

Очень важно письмо Достоевского к Ю. Ф. Абаза от 15/VI 1880 (газета «Новое время», 1906, № 10866 от 15 июня).

Важны также следующие высказывания: «Дневник писателя», 1879, гл. XII «По поводу новой драмы» – второй и пятый абзацы; гл. XVI «Одна из современных фальшей» – первый абзац.

Для Достоевского очень существенна тема о связи художественных форм и типов с развитием общества и изменением характера общественной жизни. Здесь наиболее интересны эпилог к «Подростку» (глава III), «Дневник писателя» 1877 г., гл. II, раздел 4 «Именинник» (окончание).

См. еще «Письма», т. II, стр. 102–103 (приписка); стр. 170 (об «Идиоте»), стр. 245 (о романе), стр. 258 (то же), заметку о Э. По (т. Х, 523).

III. Вопросы художественной формы

В разделе есть ряд малосущественных высказываний, которые без ущерба можно исключить, напр. № 1 (о лирике), № 2 (о драме). О №№ 4 и 7 см. выше.

Непонятно, почему отсутствует предисловие к «Кроткой»?!

IV. Творческий процесс

Здесь не использовано много первостепенного материала.

См., например, «Униженные и оскорбленные», ч. 1, гл. I (абзац 1) – автобиографический характер этого высказывания засвидетельствован А. Г. Достоевской. Ср. также гл. V («Если я был счастлив когда-нибудь…»).

Важны воспоминания А. Г. Достоевской (диктовка «Игрока»), письма к В. Ф. Пуцыковичу от 28/VII 1879 г. («Русский гражданин», 1879, V, стр. 4–5), к Н. А. Любимову от 16/XI 1879 г. («Былое», 1919, № 15).

К письму к П. Е. Гусевой от 15/VIII 1880 г. составитель в скобках ошибочно указывает, что речь в нем идет о «Бесах». Между тем, как свидетельствует дата, речь идет о «Братьях Карамазовых»

V. Язык

Непонятно, почему не дана «История глагола „стушевать“»?!

Письмо к Любимову 1879 г. (о слове «кал») не кажется мне необходимым.

VI. Литературная критика

О №1 – см. выше.

VII. Писатель и читатель

Последнее письмо (Озмидову) выпадает из этого раздела. Его следует дать отдельно («Отдельные замечания»).

VIII. Дополнения

№1 (о «Дворянском гнезде»), по-моему, не нужен.

№№ 2 и 4 целесообразно ввести в раздел III; № 3 (об «Идиоте») – в раздел II (речь идет о проблеме положительного героя).

В заключение необходимо обратить внимание составителя на некоторую небрежность в подготовке текста (см., например, мои исправления в тексте отрывка о Петрушке и И. Ф. Горбунове, заключающем III раздел; кстати, нет никакой надобности печатать этот отрывок с черновыми вариантами, как это сделано сейчас – надо их снять). Другие замеченные мною неточности (опечатки, отступления от авторских абзацев) также отмечены на полях рукописи. Обращаю внимание также на то, что подборка представлялась на рецензию без комментария к ней.

Г. Фридлендер

11 апреля 1955 г.

Реферат статьи в газете «Нью-Йорк таймс» о 75-летней годовщине со дня смерти Ф. М. Достоевского в служебном вестнике иностранной информации ТАСС, 9 февраля 1956 г. [949]

9 февраля 1956 года.

«Нью-Йорк таймс» о 75‑й годовщине со дня смерти Достоевского.

Нью-Йорк, 9 февраля (ТАСС).

Газета «Нью-Йорк таймс», комментируя в редакционной статье 75‑ю годовщину со дня смерти великого русского писателя Достоевского, пишет: Советский Союз, пытаясь скрыть свое замешательство, – причем это плохо ему удается, – с некоторым запозданием приходит к мнению о необходимости признать величие Достоевского, публикует его книги, «нагло пытаясь утверждать, что если бы Достоевский жил сегодня, он поддерживал бы коммунизм. Однако ясно, что это тщетная попытка».

Газета утверждает, что вопросы, мучившие Достоевского, являются прямой противоположностью философии Ленина, Сталина и Хрущева, и пишет в заключение: «Хорошо, что теперь радиостанция „Освобождение“ доносит до советского народа поздравления от свободных ученых, как американцев, так и русских, которые оценят должным образом Достоевского и укажут, что все его труды были направлены против авторитарного принципа».

Передача Всесоюзного радио об открытии новой экспозиции Музея-квартиры Ф. М. Достоевского, 11 февраля 1956 г. [950]

ПЕРЕДАЧА. «Москва за неделю» (специальный выпуск «Московских известий»), 11 февраля 1956, 18 часов 30 минут, диктор <Т. Д.> Соболева.

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Новая Божедомка… Теперь она называется улицей Достоевского. Мы проходим вдоль железной ограды, за которой расположился красивый ансамбль зданий, построенных еще в начале прошлого века архитектором Жилярди. В одном из этих зданий когда-то была Мариинская больница для бедных, и в ней в 1820 году работал штаб-лекарем Достоевский – отец великого русского писателя. Семья Достоевских жила в левом небольшом флигеле. В квартире первого этажа этого флигеля прошли детские и отроческие годы писателя.

Теперь здесь находится «Музей-квартира Федора Михайловича Достоевского».

Сегодня в четырех комнатах музея открылась новая, расширенная мемориально-литературная экспозиция, рассказывающая о жизни и творчестве гения русской литературы. Вместе с научным руководителем музея Любовью Эдуардовной Медне мы подошли к бюсту, который стоит в углу крошечной прихожей.

МЕДНЕ. – Это работа скульптора Гаврилова. Но мне бы хотелось обратить внимание вот на те слова Достоевского: «Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов русских (или там сколько их тогда народится) будут все когда-нибудь образованы, очеловечены и счастливы».

Верно ведь, прекрасные слова! И нам хочется, чтобы каждый посетитель, начиная с осмотра музея, прочитал эти слова нашего великого соотечественника…

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Ну а теперь, Любовь Эдуардовна, расскажите пожалуйста о новой экспозиции Музея-квартиры.

МЕДНЕ. – Прежде всего я хотела бы обратить ваше внимание на две работы, выполненные в дереве нашим известным скульптором Коненковым. Впрочем, одну из них вы уже видели. Это – бюст писателя, другая – вот эта: «Достоевский на каторге». Оба произведения отличаются высоким мастерством.

Основные разделы экспозиции сосредоточены в этой комнате. Вот первый роман Достоевского «Бедные люди». Он был издан в 1847 году… Белинский и Чернышевский горячо приветствовали появление в свет этого произведения.

Теперь прошу вас к этой витрине… Видите экземпляр газеты?

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Это «Ведомости Санкт-Петербургской городской полиции». Почему они здесь?

МЕДНЕ. – Потому, что в этом номере сообщалось о том, что отставной инженер-поручик Федор Достоевский за участие в преступных замыслах, распространение одного частного письма, наполненного дерзкими выражениями против православной религии и верховной власти, подвергается смертной казни…

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Какое «частное письмо» имеется здесь ввиду?

МЕДНЕ. – Знаменитое письмо Белинского к Гоголю… Вот фотокопия с рукописного списка…

В квартире, где родился писатель, сохранились многие его рукописи, книги, которыми он пользовался, бытовые предметы и другие мемориальные экспонаты.

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Ну а эти вещи, расположенные на столе, по-видимому принадлежали писателю?

МЕДНЕ. – Да, и письменный прибор, и портсигар красной кожи с сигарами и папиросами, и вот эти очки, и эта ручка с пером, и коробочка с перьями – всё это личные вещи Федора Михайловича.

В третьем зале экспонированы материалы, посвященные годам каторги и ссылки Достоевского и его возвращению в Петербург… Здесь представлены книги, фотографии, художественные иллюстрации к произведениям… В этот период Федор Михайлович создал «Записки из Мертвого дома», «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Идиот».

Экспонаты четвертого зала рассказывают о последних годах жизни писателя…

Но хочется еще показать вам маленькую комнатку, примыкающую к этому залу. Это детская братьев Достоевских – Федора и Михаила. Видите на столе книгу – это сочинения Пушкина, 1833 <!> года издания… Пушкин был любимым писателем Достоевского и неудивительно, что в детской всегда были его книги…

КОРРЕСПОНДЕНТ. – Экспозиция Музея-квартиры Достоевского дает яркое представление о жизни и творческом пути выдающегося мастера слова, лучшие страницы которого принадлежат к самым замечательным достижениям русской и мировой классической литературы.

Стенограмма беседы, посвященной 75-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского, в Бюллетене специальных передач Британской радиовещательной корпорации на русском языке, автор Г. М. Катков, 24 февраля 1956 г. [951]

Бюллетень

специальных передач Британской Радиовещательной Корпорации на русском языке № 48 от 25 февраля 1956 г.

Лондон, русский язык, 24 февраля, 0 ч. 15 м.

Слушайте беседу, посвященную 75-летию со дня смерти Достоевского.

О Достоевском как о гениальном писателе написано много книг. Но о Достоевском можно также говорить как и о гениальном читателе. Поэтому в его творчестве мы находим не только отображение окружающей его действительности, но и подчас острую полемику с его великими литературными предшественниками – Сервантесом, Бальзаком, Диккенсом, Пушкиным, Гоголем.

Эту полемику Достоевский вел, конечно, не прямо. Его герои не выступают с литературной критикой Сервантеса или Бальзака. Но если в каком-нибудь литературном произведении характер героя или сюжетная ситуация захватывали его воображение и если он не был удовлетворен тем, как автор решает связанные с этим человеческие проблемы, Достоевский вводил аналогичную ситуацию в свой роман, преобразовывал героев и обстановку и решал проблему по-своему. С этой точки зрения романы Достоевского являются как бы перекличкой с великими произведениями мировой литературы, которые почему-либо захватили его воображение.

Особенно интересна в этом отношении реакция Достоевского на творчество его великого английского современника Чарльза Диккенса. Мы знаем, как высоко он ценил английского писателя.

На самой вершине своей славы, после речи на пушкинских торжествах, Достоевский сперва отправился к памятнику Пушкину и положил у подножья памятника лавровый венок, которым его венчала восторженная толпа. Этим Достоевский подчеркнул все, чем он был обязан своему предшественнику и соотечественнику, о котором он говорил другим русским писателям: «Все мы вышли из Пушкина». А на другой день на обеде с друзьями он произнес горячую речь, в которой подчеркнул и то, чем он был обязан Диккенсу как одному из своих предшественников.

В Диккенсе Достоевский ценил то исключительное мастерство, с которым английский писатель излагал интересующие его человеческие проблемы путем создания живых людей в естественной, почти повседневной сюжетной обстановке. Уже само знакомство Достоевского с Диккенсом представляет исключительный интерес.

В Омской каторжной тюрьме, где он провел четыре года, не было библиотеки, и заключенным запрещалось читать книги, кроме священного писания. Однако сосланные в наказание на службу в тюремной охране кадеты Морского корпуса, заинтересовавшиеся Достоевским и другим заключенным с ним петрашевцем Дуровым, не раз предлагали им для чтения новинки мировой литературы. Дуров с удовольствием брал эти книги. Но Достоевский, угрюмый и необщительный, ушедший в себя, сперва упорно отказывался и только раз, наконец, взял две книги для чтения: «Посмертные записки Пиквикского клуба» и «Давид Копперфильд».

Естественно, что книги, прочитанные в такой обстановке, должны были глубоко запасть в душу писателя. Естественно, что мысли о собственной судьбе, об эпохе и стране, в которой он жил, теснейшим образом переплелись с размышлениями о тех проблемах, которые ставил Диккенс. И неудивительно поэтому, что во всех его последующих романах мы встречаем следы глубоко продуманного чтения Диккенса. И тут начинается творческая полемика с Диккенсом.

Жизненный опыт Достоевского трагичнее и острее жизненного опыта Диккенса. Соответственно и образы, на которые его вдохновляет Диккенс, заострены и трагичны. Так, например, легкомысленный и вечно надеющийся на благой исход своих затруднений Микобер и его плаксивая жена из «Давида Копперфильда» превращаются у Достоевского в глубоко трагические образы Мармеладовых в «Преступлении и наказании».

Но, может быть, наиболее интересной и систематической является творческая полемика Достоевского с Диккенсом в «Бесах». «Бесы» – одно из самых сложных по своей структуре произведений Достоевского. Первоначально оно было задумано как обличительный роман, направленный против революционных идей и кругов 70‑х годов. Сюжет романа был подсказан Достоевскому действительным событием.

В 1869 году революционная ячейка Сельскохозяйственной академии в Москве убила члена ячейки Иванова за неподчинение руководителю группы Нечаеву. Попытка объяснить психологическую обстановку, в которой было возможно такое убийство, одними условиями русской революционной среды семидесятых годов Достоевскому не удавалась. Ему было необходимо раскрыть те пути, которыми зло проникает в человеческое сознание и подчиняет себе лучшие силы человеческого духа – ум, обаяние, душевную энергию. Заблуждения и ограниченность людей типа Петра Верховенского и его сообщников, легкомыслие старшего поколения, не сумевшего осознать ответственность образованных кругов русского общества за политическое будущее и общественное развитие своей страны, – всего этого Достоевскому казалось мало для того, чтобы объяснить то чудовищное озверение и искажение самых основ человеческих взаимоотношений, которые могут привести к такому злодеянию.

Для того чтобы уяснить проблему победы зла в человеческом духе, Достоевский создает нового героя – Ставрогина, которого нет в первоначальной версии обличительного антиреволюционного романа.

Литературным критикам прототип этого образа давно представляется загадочным. Одни отождествляли его с петрашевцем Спешневым, другие – с Бакуниным.

Материалы к «Бесам» не подтверждают ни той, ни другой теории. Сам Достоевский писал, что взял Ставрогина из своего сердца. Это, несомненно, верно.

Но тут возникает вопрос, как попал Ставрогин в сердце писателя. Тут-то и вспоминается герой из «Давида Копперфильда» – Стирфорс, характер которого во многом напоминает Ставрогина. Оба они – единственные сыновья любящей и заботливой вдовы-матери, гордость ее и утешение. Оба они занимают высокое социальное положение в своей среде. Оба они одарены от рождения исключительными способностями, привлекают сердца, властны, богаты, красивы и физически сильны. У обоих за внешней обаятельностью и светской вежливостью скрывается полное пренебрежение к окружающим их людям, на которых они смотрят исключительно как на средство для удовлетворения своих страстей и прихотей.

Но не только это сходство в общей характеристике обоих героев позволяет нам сблизить их и предположить внутреннюю связь между образом Ставрогина и образом Стирфорса. И тот и другой состоят в сложных и странных отношениях с живущей при их матерях бедной родственницей – Розой Дартель у Диккенса и Дашей – у Достоевского. И тот и другой вступают в связь с девушкой значительно более низкого социального происхождения и тем создают непреодолимый конфликт между собой и матерями.

Это сходство героев становится еще более ярким при сравнении отдельных сцен обоих романов. Стирфорс сознается Копперфильду в том, что в минуты мрачных раздумий ему кажется, что его сознание раздваивается и что в нем живет какой-то его злой двойник.

Нечто подобное рассказывает и Ставрогин про себя Даше в первой версии «Бесов», которая была напечатана в «Русском вестнике».

Таких сравнений можно было бы привести множество. Но идеологически существенна не столько связь между двумя героями, сколько цель, которую Достоевский преследовал, вводя новый образ Ставрогина в свой роман. У Диккенса Стирфорс вносит в роман элемент трагедии. Он соблазняет невинную девушку – первую любовь Копперфильда и бросает ее, навсегда разбив ее жизнь. Копперфильду эта история открывает глаза на легкомысленность его оценки своего аристократического друга, под обаянием которого он находился со школьных дней. Диккенс показывает, что ни высокое дарование, ни личная привлекательность не обеспечивают той элементарной порядочности в человеке, на которой единственно могут строиться прочные и надежные человеческие взаимоотношения, являющиеся основой всякой здоровой общественной жизни. Гордость и холодность являются той брешью в характере Стирфорса, через которые в его душу проникает преступное начало.

Ставрогину Достоевский уделяет в своем романе аналогичное место. И неудивительно, что, разрабатывая образ этого человека, Достоевский, может быть, сам того не сознавая, видел духовным взором Стирфорса, с которым он впервые встретился, читая «Давида Копперфильда» на омской каторге.

Гордость и холодное пренебрежение к человеческой личности остаются и у Достоевского главным проводником сил зла в человеческом сознании. Но тогда, как у Диккенса трагедия или мелодрама ограничена пределами личной жизни героев и их жертв, у Достоевского зло, захватившее душу Ставрогина, приобретает социальные размеры. Оно заражает среду бичуемых автором революционеров.

Это расширение темы о проникновении зла в сознание отдельного человека до размеров возникновения социальной опасности можно ярче всего показать, сравнив две сцены из «Давида Копперфильда» и «Бесов».

У Диккенса есть трогательная сцена, в которой простой честный рыбак Пегготи является в гостиную госпожи Стирфорс и просит ее узаконить связь ее сына с его племянницей, разрешив ему заключить брак.

Гордая патрицианка отвечает ему отказом, хотя она и готова признать вину своего сына и возместить нанесенный семье Пегготи ущерб, выплатив ему значительную денежную сумму. Пегготи отказывается и уходит возмущенный.

Трагедия и, как нам теперь кажется, мелодрама возникает в изображении Диккенса в результате косности сословных предрассудков, против которых Пегготи произносит горячую и трогательную речь. Выходит, что следует только устранить эти предрассудки и все устроилось бы ко всеобщему удовлетворению.

Благодушие Диккенса Достоевского не удовлетворяет, и он вступает с английским писателем в скрытую полемику, воспроизводя в «Бесах» аналогичную сцену, которая по существу является едким обличением благодушия Диккенса. В «Бесах» Лебядкин тоже является в гостиную генеральши Ставрогиной просителем и защитником своей пострадавшей родственницы. В уста пропойцы и прохвоста Лебядкина Достоевский с затаенным сарказмом вкладывает все доводы добродетельного Пегготи, высмеивая их. Поступок Ставрогина с хромоножкой никаким преодолением социальных предрассудков исправить уже нельзя, а за высокопарной болтовней Лебядкина ничего, кроме гнусного шантажа, не скрывается. Кажущееся благородным негодование на существующую социальную несправедливость разоблачается здесь как лицемерие.

Таким же лицемерием является и революционный пафос группы, возглавляемой Петром Верховенским. Они не представляют народных масс, к страданиям которых Достоевский был полон самого жгучего сочувствия. Они – выученики безответного самодура Ставрогина. Их обличительный пафос лишь плохо прикрывает холодность и пренебрежение к человеческой личности, которыми он их заразил. Эта порочность человеческих взаимоотношений в революционной среде и делает возможным, по мнению Достоевского, чудовищное убийство Иванова – этот первый пример радикальной партийной чистки в истории русского революционного движения.

Очерк литературы о Ф. М. Достоевском за 1931–1956 годы, подготовленный А. С. Долининым, 1956 г. [952]

…Прошел почти незамеченным юбилей в 1931 году – пятидесятилетие со дня смерти Достоевского. Был только издан однотомник под редакцией и с предисловием А. В. Луначарского. Но, как во всех своих работах, Луначарский сказал в этой небольшой статье свое слово о крайнем своеобразии, в идеологическом плане, творчества Достоевского: Достоевский никогда и никак не сумел побороть титана революции, и сколько бы он ни нагромоздил на него своих громоздких зданий, чтобы тот оказался похороненным в его сердце навсегда, титан неизменно восставал, чтобы сказать свое могучее слово. Мы слышим голос этого титана и у Раскольникова, и у Ивана Карамазова, и у других его героев, несмотря на все усилия писателя заглушить их голоса голосами их противников, на стороне которых он сам стоит.

С таким пониманием творческой основы Достоевского следует поставить в связь несколько работ о нем в плоскости идеологической: «Достоевский и Герцен» (1922), «Достоевский и петрашевцы» (1925). И дальше о Достоевском умалчивают до следующего юбилея (в 1946–47 гг.) – 125 лет со дня рождения. Вышло в 1947 две книги, о которых стоит упомянуть: Кирпотина «Молодой Достоевский» и Долинина «В творческой лаборатории Достоевского», представляющая собою попытку им на основании черновых материалов романа «Подросток» исследовать все этапы творческой работы писателя над романом – с первого возникновения замысла в связи с образами предыдущих его произведений, и как замысел осложнялся в зависимости от фактов и событий недалекого прошлого или фактов и событий, совершающихся сейчас в окружающей действительности русской и западноевропейской. Не мне судить, насколько удачна эта книга: что в ней убедительно доказано, что только намечено или совсем неверно. Важен самый характер и тип работы – сама задача, стоявшая перед исследователем, согласно завету Белинского войти в мир художника без всяких страстей и пристрастий, восстановить как можно полнее идеологическую, общественно-политическую и литературную среду эпохи, факты, события и лица, послужившие материалом художника и, прежде всего, главнее всего те идеи и те же образы, которыми он был одержим, чтобы в них себя обнаружить, свои намерения и цели. Автор хотел быть в этой книге только исследователем, подавив в себе свою любовь и свои пристрастия к кому и чему бы то ни было.

В том же 1947 выходит книга Кирпотина «Молодой Достоевский». Эта работа честная, достаточно вдумчивая. Кирпотин не принадлежит к натурам, страстно отстаивающим свою мысль, как бы ни была она мала и слабооригинальна. Он добросовестно излагает факты, собирает их из самых различных источников, на Достоевского не очень сердится за его религиозно-реакционные взгляды, и, к чести Кирпотина, – признает за Достоевским истинное и искренное увлечение идеями социализма в эпоху 40‑х годов.

И опять всё замолкает до последнего нашего юбилея в феврале 1956 года (75 лет со дня смерти). Потому ли, что он застиг исследователей, так сказать, врасплох, поскольку условия нашей жизни до юбилея не очень благоприятствовали занятиям творчеством Достоевского, – юбилей, так громко торжественно провозглашенный в размерах всемирных, ознаменовался у нас коротеньким критико-биографическим очерком Заславского, двумя статьями Евнина о мастерстве Достоевского, книгой Борщевского «Щедрин и Достоевский», которая была задумана и исполнена задолго до юбилея, книгой Шкловского «За и против (заметки о Достоевском)», интересной и оригинальной, как все, что выходит из-под пера этого умного, своеобразно-капризного… как назвать его? исследователя? это было бы неверно – писателя, у которого имеется очень много от фельетона, но это, конечно, не фельетон, словом писателя, для которого очень трудно придумать жанровое определение. Знание о Достоевском в научно-исследовательском отношении книгой Шкловского не обогащается.

Осталось сказать несколько слов о самой популярной книге наших дней: о книге В. В. Ермилова «Ф. М. Достоевский». Что и говорить: Ермилов – человек талантливый и, прежде всего, необычайно отзывчивый. Юбилей Чехова – Ермилов пишет книгу о Чехове. Юбилей Гоголя – о Гоголе. Когда развернулся талант Ермилова, по Достоевскому отмечалось два юбилея. И Ермилов выпускает два произведения. Он всегда пишет самоупоенно, вдохновенно, всегда чувствует свою аудиторию, поет о том и так, как это нужно ей, вот в эту минуту. Человек крайне внимательный. И не удивляйтесь поэтому, что вчера Достоевский был для Ермилова писатель только вредный и лучше бы, если б его совсем не было в нашей литературе, а сегодня – он великий писатель, который так горестно писал об «униженных и оскорбленных», и особенно сокрушался, зачем плачет дитё. И тут же перевернется несколько страниц, и оказывается – тот самый роман, где он горюет о плачущем дитё, Достоевский писал по заказу правительственных кругов!!

Достоевский в одном месте цитирует слова одного талантливого историка о Ламартине: «Это не человек, это лира!» Разумеется, инструмент, на котором играет Ермилов, грубее нежной лиры: [тромбон, скорее барабан] нечто вроде гобоя, в лучшем случае флейта, на которой он выводит свои «очень прекрасные» рулады – сегодня одни, завтра другие – противоположные.

Книга Ермилова – это книга символическая. В ней нашла свое выражение вся зыбкость, которую проявило наше литературоведение по Достоевскому. Безмерно колоссальны наши достижения во всех областях творчества. Но по отношению к этому одному из гениев человечества мы оказались, в своем роде, на положении «пролеткультовцев», что ли, почти уже совсем готовы были выбросить его с «корабля» нашей современности. А А. М. Горький однажды сказал: «Два величайших гения, величайшие русские писатели, Толстой и Достоевский, силою своих талантов потрясли весь мир, обратили на Россию изумленное внимание всей Европы, и оба стали как равные, в великие ряды, чьи имена [– Шекспир, Данте, Сервантес, Руссо и Гете»].

Отзыв В. В. Ермилова об иллюстрациях Б. М. Басова к роману Ф. М. Достоевского «Униженные и оскорбленные», 27 июля 1958 г. [953]

Об оформлении книги «Униженные и оскорбленные»

Представленные образцы работы тов. Басова чрезвычайно интересны, своеобразны и талантливы. В этой работе, несомненно, передан суровый, сумрачный и мрачный колорит произведений Ф. М. Достоевского. Очень интересна композиция. Метко и остро схвачен типаж – особенно это относится к образу Нелли, в которой переданы и печальная ее судьба, и трагически-напряженная взволнованность, и недоверие к жизни: она как бы вглядывается в мрак окружающей ее действительности. Хорош и дедушка, – правда, он слишком «оправдан» художником. А ведь он – не только жертва, а и в какой-то мере мучитель, отчасти виновный в тяжести судьбы своей дочери и внучки. Этих штрихов у художника не нашлось, – может быть, не хватает какого-то одного маленького штриха. Несмотря на этот недостаток, все же облик его верен; тонко передан и петербургский, и некоторый иностранный налет. Хорош и облик главной героини, с ее раздумьем, горем и чистотой душевной.

Жаль, что в изображении улицы, домов, которое само по себе изящно, совсем нет петербургской атмосферы, это может быть отнесено к любому городу – и русскому, и немецкому, и к большому и к маленькому, – полная нейтральность. Тут художнику необходимо поработать над внесением штрихов, которые могли бы намекнуть на петербургскую атмосферу.

Черную краску в связи с произведениями Достоевского, и общий скорбный колорит я считаю верным. Достоевский – не оптимист, это – не Толстой, не Поль, не Тургенев и т. д., и художник имеет полное право на такой колорит. Скорбь здесь – не упадническая, а благородная.

Меня смущает только одно. «Униженные и оскорбленные» не принадлежат к числу лучших, наиболее значительных произведений Достоевского (см. главу об этом романе в моей книге «Ф. М. Достоевский», Гослитиздат, 1956 г.). Сам писатель считал это произведение «фельетонным романом», хотя и признавал в нем несколько очень хороших мест. Если бы предложенный тов. Басовым проект оформления относился к роману «Преступление и наказание», то я, не колеблясь, высказался бы за этот проект. А сейчас у меня сохраняется все же некоторое колебание. Не получается ли оттенок некоторой претенциозной значительности в таком оформлении произведения, которое так уступает по своей художественной силе и значению капитальным произведениям Достоевского?

Впрочем, можно рассуждать и иначе. Проект, предложенный тов. Басовым, отражает общую атмосферу Достоевского, во многом верно отражает и атмосферу данного произведения – а следовательно, имеет право на существование. Я склоняюсь скорее именно к этому решению, и делюсь своими замечаниями и раздумьем только для того, чтобы талантливый художник еще раз подумал над своей работой и, может быть, обогатил бы ее еще теми или другими штрихами. Во всяком случае, для меня ясно, что проект художника должен быть принят, может быть, – если художник согласится, конечно! – с известной доработкой.

В. Ермилов

27 июля 1958

Отзыв Ю. Ф. Карякина о вступительной статье В. Я. Лакшина к «Запискам из Мертвого дома» в издании Гослитиздата, 21 июля 1965 г. [954]

Ф. М. Достоевский. «Записки из Мертвого дома»

Статья В. Я. Лакшина не нуждается в положительных оценках, но все же подчеркну главное: она помогает глубже прочитать «Записки», выдвигает вопросы, обычно не замечаемые или опускаемые сознательно.

Несколько замечаний.

1) Быть может, стоит более кровно, конкретно связать «Записки» (как оно и было в действительности) с другими произведениями писателя. Мир столичный, мир петербургский столкнулся с миром каторжным. Предельно абстрактные для тогдашней России социалистические идеи окунулись в предельно конкретную жизнь. Достоевский увидел на каторге как бы первоначальные стихии, неразложимые элементы, формы человеческого духа, людские страсти в их «чистом» виде – и потом всю жизнь пользовался этим опытом. Об этом есть в статье, но, может быть, это стоит подчеркнуть?

2) «…более привычные и благополучные сюжеты „Села Степанчикова“ и „Дядюшкиного сна“ (стр. 11)».

Не создана ли традиция недооценки этих произведений? И так ли уж верна эта традиция? «Дядюшкин сон», например, это же и образ старой России, которая все еще пудрится, красится и даже готовится к браку…

3) «До каторги Достоевского можно было считать талантливейшим прозаиком гоголевской школы…» (стр. 38). Не категорично ли это?

Сам Достоевский больше всего, кажется, ценил открытия, сделанные им в «Двойнике». Тогда он впервые (пусть, так сказать, в лабораторных условиях) расщепил человеческий атом и ужаснулся той колоссальной «отрицательной» энергии, которая в этом атоме содержится.

4) А что если сказать хотя бы несколько слов (или дать справку) о других работах, посвященных «Запискам»?

21 июля 1965 г.   Ю. Карякин