Значительное внимание партийных органов уделялось и такой науке, как текстология, почему эта академическая дисциплина разделила тяготы, которые испытывала гуманитарная наука в целом. Издание текстов Ф. М. Достоевского не могло производиться вне создавшихся идеологических требований.

То, что Сталин хотя бы и по-своему, но проявлял внимание к изданию текстов художественной литературы, общеизвестно. Приведем строки из введения к монографии А. Л. Гришунина:

Обстановка идеологического диктата и культа Сталина породила бюрократическую систему усиленного конъюнктурно-перестраховочного редактирования и саморедактирования писателями текстов литературных произведений, исходя из некомпетентных и примитивных, вульгаризаторских представлений о литературе, что чрезвычайно запутало и осложнило текстологическую работу над произведениями современных писателей, создававшимися или переиздававшимися в это трудное время. Попытка войти в историю текста произведений даже самых ортодоксальных советских писателей – Фурманова, Фадеева, Гладкова, Н. Островского – обнаружила трагедию и порчу текстов почти всех их произведений на этой основе.

«Руководящие указания» на этот счет исходили от самого Сталина, которому, по свидетельству очевидцев, в качестве панацеи от реальных текстологических затруднений принадлежало такое наставление: «Давайте канонический текст».

Так родился термин «канонический текст» и его чрезмерное обожание.

24 марта 1953 года А. Фадеев обрушился в Союзе писателей на статью Н. К. Гудзия и В. А. Жданова «Вопросы текстологии», которая, как он писал, ревизует «государственные указания», «представляет собой замаскированную полемику с государственным требованием упорядочить издание классиков».

В этом «государственном указании» и заключалось всё дело. Оно несомненно вызывалось побуждениями цензурного порядка и было главным, если не единственным, двигателем внезапной и интенсивной текстологической «кампании» 50‑х годов. Обнаружилось неблагополучие в деле издания классиков – отчасти действительное, отчасти и мнимое, вызванное недовольством идеологических чиновников иными текстами классиков, звучавшими «не в струю». Критике подверглись издания сочинений Гоголя, Глеба Успенского, Демьяна Бедного… В мае 1954 года состоялось готовившееся с 1952 года всесоюзное совещание по вопросам текстологии.

Мероприятие, проведенное более чем через полгода после смерти «корифея всех наук», уже не выявило единой точки зрения, как на это рассчитывали. Ряд текстологов оспорили возможность применения в текстологии единого принципа «ненарушимости воли автора», отвергли понятие «канонический текст», как неправомерно категоричное; главным путем текстологии объявили изучение истории текста[418].

Хотя Андрей Леопольдович не приводит документов о влиянии аппарата ЦК на текстологию, линия партии прослеживается им точно; тем более, что он был свидетелем многих событий начала 1950‑х годов и одним из наиболее авторитетных специалистов послевоенной эпохи. И он, конечно, видел, что причина внимания партии к вопросам текстологии связана не столько с поиском «канонического текста» или разночтений, сколько с вопросами цензуры – возможности публикации каких-то текстов в принципе или же необходимости купюр в массовых изданиях. Но это давало возможность разрабатывать научные вопросы текстологии как таковые.

Из советских классиков, если говорить о классиках литературы, особенное внимание партии всегда было обращено на Горького. Каждое его издание обычно согласовывалось в ЦК, а выпуск собрания сочинений требовал не только партийного решения об издании в принципе, но и скрупулезного утверждения каждого тома аппаратом ЦК (с неминуемым снятием ряда текстов). Для разработки наследия классика ЦК ВКП(б) учредил в 1945 году Редакционную комиссию по архиву А. М. Горького, к которой в 1947 году присоединилась и Комиссия ЦК ВКП(б) по архиву А. М. Горького под председательством А. А. Фадеева; причем в 1949 году было принято еще одно постановление ЦК, которое предписывало публикацию архивных документов Архива А. М. Горького производить только с разрешения Секретариата ЦК, а на руководство обеих комиссий возлагалась «полная ответственность перед ЦК ВКП(б) за хранение и использование архивов»[419].

Чтобы понять идеологическую насыщенность текстологической работы, приведем с некоторыми сокращениями текст подготовленного под руководством М. А. Суслова[420] решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 23 июля 1949 года «Об издании нового собрания сочинений М. Горького»:

ЦК ВКП(б) отмечает, что в издании сочинений М. Горького имеют место существенные недостатки.

По вине главным образом редактора И. Груздева в собраниях сочинений М. Горького допущены многочисленные отступления от горьковского текста; начальное число художественных произведений, публицистических и литературно-критических статей М. Горького не вошло в изданные собрания сочинений. Из опубликованных в печати произведений М. Горького объемом свыше восьмисот авторских листов в вышедшие собрания сочинений писателя включено не более четырехсот листов.

Крупные недостатки в издании сочинений М. Горького являются следствием того, что подготовку к печати сочинений писателя Гослитиздат отдал на откуп отдельным литературным работникам, не понимая, что издание классической литературы является делом большого политического значения, за которое должны нести ответственность государственные литературные организации. ЦК ВКП(б) осуждает подобную практику в работе издательства как порочную, наносящую вред советской культуре.

ЦК ВКП(б) постановляет:

1. В целях обеспечения широкого распространения произведений М. Горького среди читателей принять предложение президиума Академии наук СССР и Союза советских писателей СССР об издании нового собрания сочинений М. Горького объемом 30 томов по 25–30 печатных листов каждый том, тираж – 300 тыс. экз. Установить подписную цену за отдельный том – 12 рублей.

В новое собрание сочинений Горького включить художественные произведения (тт. I–XXII), литературно-критические и публицистические статьи (тт. XXIII–XXVII), а также избранные письма писателя (тома XXVIII–ХХХ), имеющие широкое общественное значение.

2. Отметить, как неправильную, практику издания произведений М. Горького, при которой подготовка к печати горьковских текстов передоверяется отдельным редакционным работникам.

Возложить ответственность за подготовку текстов произведений М. Горького для нового собрания сочинений, подбор и назначение составителей отдельных томов на Институт мировой литературы имени А. М. Горького Академии наук СССР. Обязать Институт мировой литературы имени А. М. Горького обеспечить такой порядок подготовки текстов произведений писателя к печати, который исключал бы возможность искажения его произведений[421].

Так что основное внимание редколлегии полного собрания сочинений Горького было направлено не столько на текстологию, сколько на идеологию, то есть на изъятие ряда произведений или их фрагментов по идеологическим мотивам (купюры). Для закрытого обсуждения Институтом мировой литературы было отпечатано специальное служебное издание – «Материалы к изданию нового собрания сочинений М. Горького» (подписано в печать 13 июля 1949), экземпляр которого отложился в архиве ЦК[422]. Обратим внимание лишь на те произведения, которые в своей «текстологической» части касаются высказываний Горького о Достоевском (с. 74, 80, 157). Приводим их в соответствии с таблицей этого печатного экземпляра:

Аппарат ЦК зорко следил за тем, чтобы «текстология» собрания сочинений Горького соблюдалась. Этому имеется объяснение: от вскрытых критикой «идеологических ошибок» могли бы пострадать и сотрудники редколлегии, и их начальство, и сотрудники ЦК. Причем беда обычно приходила неожиданно, и не от высокого партийного руководства: много чаще находились деятели литературы, которые привлекали внимание власти к «ошибкам». Так случилось и с упомянутым собранием сочинений Горького, однако оргвыводам в отношении редколлегии помешала смерть Сталина. Незадолго до его кончины известный литературовед, член редколлегии серии «Литературное наследство» И. С. Зильберштейн, некогда уже обращавшийся к вождю с личными письмами[423], направил ему в январе 1953 года еще одно:

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Новое тридцатитомное собрание сочинений А. М. Горького, подготовляемое Институтом мировой литературы АН СССР, несмотря на многие достоинства, страдает рядом серьезных недостатков. Но почему-то редакции наших газет и журналов упорно уклоняются от разговора в печати о тех ошибках в композиции и в составе издания, о тех изъянах в примечаниях к тексту и в самом тексте, которые наличествуют в этом издании.

Летом прошлого года редакция «Литературной газеты» предложила мне написать статью о новых собраниях сочинений Некрасова, Чехова и Горького, осуществляемых Гослитиздатом. В части, которая касалась изданий Некрасова и Чехова, статья была напечатана в «Литературной газете» от 14 августа 1952 года (прилагаю ее). И хотя ни одно положение, ни один факт той части статьи, в которой я касался нового издания сочинений Горького, не оспаривались «Литературной газетой», напечатана эта часть все же не была.

Явное нежелание ставить вопрос о недостатках данного издания и дать место критической статье на эту тему было проявлено также гл. редактором «Нового мира» т. Твардовским, хотя такая статья была заказана мне, а по написанию одобрена заместителем гл. редактора т. Тарасенковым.

Таким образом, получается некий «заговор молчания» вокруг тех ошибок, которые имеются в новом собрании сочинений Горького.

По-видимому, без соответствующих указаний наши органы печати не будут публиковать статей, в которых отмечаются недостатки в подготовке Институтом мировой литературы нового издания сочинений Горького.

Поэтому я решил направить статью свою на Ваше рассмотрение. Был бы счастлив, если бы Вам когда-либо удалось прочитать ее. И в случае, если замечания, которые я делаю по поводу указанного издания, будут признаны в какой-то степени существенными, прошу решить вопрос о возможном напечатании статьи.

При обращении была приложена не напечатанная «Новым миром» статья И. С. Зильберштейна «Новое издание произведений Горького»[425], где наряду с действительными упущениями собрания сочинений мы видим и такие, которые инспирированы самим аппаратом ЦК, – например, купюры даже без отточий. Впрочем, сам тон этой рецензии обвинительный, а мелкие ошибки текстологов под пером И. С. Зильберштейна превращаются в политические, как в случае с повестью «Мать», где, по его словам, «испорченный текст, искажающий один из главных эпизодов эпического произведения, напечатан тиражом в 300 тысяч экземпляров»; кроме того, И. С. Зильберштейн сообщает о том, что редакторы собрания заняли «глубоко неверную позицию», сократив комментарии, тогда как в случае с одной из «Русских сказок» необходима отсылка к статье И. В. Сталина «Беспартийные чудаки». Завершал же он цитатой:

«У Максима Горького – говорил В. М. Молотов в речи, произнесенной на траурном митинге 20 июня 1936 г. на Красной площади, – много миллионов читателей-поклонников. Ряды их будут еще долго расти и расти». Вот почему всякая ошибка в композиции или в составе издания, в примечаниях к тексту или в самом тексте наносит изданию серьезный ущерб.

4 февраля 1953 года состоялось заседание Секретариата ЦК под председательством Г. М. Маленкова, где вопрос был рассмотрен (прот. 10, п. 245 – «Письмо И. Зильберштейна») и принято постановление «Поручить т. т. Михайлову Н. А., Суслову М. А. и Кружкову В. С. разобраться в этом деле и доложить свое заключение и предложения»[426]. Судя по тому, что один из экземпляров постановления был направлен А. Н. Поскребышеву, Сталин лично интересовался этим вопросом. Но события марта 1953 года не позволили состояться оргвыводам в отношении тех, кто так халатно отнесся к делу издания собрания сочинений великого пролетарского писателя.

Вопрос же принял даже международный резонанс: когда в мае 1953 года директор Института мировой литературы им. Горького И. И. Анисимов посетил Восточную Германию, то разговор зашел и об этом собрании сочинений:

Исключительный интерес вызывает выходящее в Советском Союзе тридцатитомное собрание сочинений А. М. Горького и предстоящие новые издания немецких классиков.

Все относящееся к Горькому передовые немцы принимают близко к сердцу, и сейчас группа исследователей занимается собиранием материалов, связанных с пребыванием Горького в Германии, стремясь послужить этой работой делу дружбы немецкого народа с народами Советского Союза.

В связи с новым изданием Горького немецких филологов интересуют вопросы, имеющие для них не только теоретическое, но и практическое значение: что признается за основной текст при издании писателя, как относиться к наличию нескольких вариантов одного и того же произведения? Стремясь искоренить текстологический произвол, исследователи немецкой литературы внимательно учитывают наш опыт[427].

И. С. Зильберштейн впоследствии, в эпоху оттепели, решил все-таки опубликовать эту рецензию. Она вышла в несколько отредактированном виде в «Литературной газете» под названием «Недостатки большого труда»[428]. В пространном оправдательном письме, которое тогда вынужден был написать в ЦК КПСС по поводу этой отповеди директор Института мировой литературы им. Горького И. И. Анисимов, указывается также обстоятельство, о котором И. С. Зильберштейн прекрасно знал:

Раздувая вопрос о купюрах и «пропусках», дискредитируя новое собрание сочинений Горького в глазах советских и зарубежных читателей, «Литературная газета» пользуется тем обстоятельством, что Институт, по понятным причинам, не может дать в печати разъяснений по этим вопросам.

Купюры были вызваны общей обстановкой тех лет, когда выходили соответствующие тома данного издания. Определенные куски текста в большинстве случаев все равно не могли быть в то время пропущены Главлитом. Институт ни одной купюры самовольно не сделал, а представлял соответствующие материалы в ЦК КПСС получал решающие указания[429].

Расскажем о другом случае – академическом собрании сочинений Н. В. Гоголя, изданием которого занимался Пушкинский Дом. Речь о событиях начала 1952 года, когда накануне пышного юбилея писателя (столетия со дня смерти) литературовед А. Л. Слонимский – сам текстолог, в прошлом ленинградец, – выступил на страницах «Литературной газеты» со статьей «О редакторском произволе»[430]. Касался Александр Леонидович лишь двух томов, напечатанных в 1937 и 1938 годах, а персональной критике был подвергнут текстологический подход И. Я. Айзенштока, Б. М. Энгельгардта и Н. Л. Степанова.

Вероятно, в 1952 году у А. Л. Слонимского были веские причины для того, чтобы не только порочить в газете издания пятнадцатилетней давности, но и склонять имена их редакторов; заметим, что ни один из них уже и ответить даже не мог – Б. М. Энгельгардт умер от голода в блокадном Ленинграде; равно умерли в блокаду и не имели возможности сказать слово в свою защиту титульные редакторы критикуемых А. Л. Слонимским томов академического издания – В. В. Гиппиус и В. Л. Комарович.

Отчасти эти события открывают нам «войну текстологов», то есть противостояние ученых Института мировой литературы им. Горького и Пушкинского Дома; именно эти события привели к тому самому «текстологическому совещанию» 1954 года.

Дело в том, что эта статья А. Л. Слонимского стала предметом обсуждения на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) 31 января 1952 года. Руководство страны уже иначе повернуло проблему и разбирало вопрос «об извращениях, имеющих место в издании текстов Н. В. Гоголя», после чего сотрудники ЦК В. Кружков и В. Иванов подготовили записку по данному вопросу на имя Г. М. Маленкова, которая была разослана и другим секретарям ЦК, в том числе М. А. Суслову и Н. С. Хрущеву[431].

В этой записке сообщалось, что «в Отделе художественной литературы и искусства имеются материалы, свидетельствующие о безответственном, преступном отношении ряда работников к текстам писателей при подготовке их к изданию, что указывает на явное неблагополучие в текстологической науке». Критиковались работы ведущих текстологов: «Возьмем, например, книгу Б. Томашевского „Писатель и книга. Очерки текстологии“ (Изд. Прибой 1928)» – «В этой книге вопрос о подлинном, окончательном варианте произведения писателя освещен очень путанно и неверно», автор «делает потуги обосновать эту теорию критического отношения к текстам», но в действительности

в книге Б. В. Томашевского «теоретически» обосновывается необходимость текстологу выступать в роли критика текста, в роли соавтора, то есть, иначе говоря, оправдывается произвольное вмешательство редактора в текст автора. Подобного же рода «теория» развивается и в книге Г. Винокура «Критика поэтического текста» (М., 1927).

Пролагались и пути решения столь критического состояния:

Область текстологии в течение длительного времени не привлекала к себе внимания научной общественности и руководящих органов Академии наук СССР и оказалась запущенной. Необходимо в ближайшее время укрепить этот участок литературной науки свежими, новыми силами, поднять уровень работы текстологов, подвергнуть критике порочную практику отдельных текстологов и редакторов, очистить состав текстологов от лиц случайных и недобросовестных, утративших чувство ответственности за свою работу.

Именно в этой записке, которая учитывала мнение Гослитиздата, прокламировался принцип коллегиальности, который уже был применен при издании собрания сочинений Горького и будет применен впоследствии при подготовке собраний сочинений, в том числе и Ф. М. Достоевского.

Издание собрания сочинений Ф. М. Достоевского происходило в момент наиболее серьезных столкновений между ленинградской школой текстологии (основы которой заложены Б. В. Томашевским, К. И. Халабаевым, Б. М. Эйхенбаумом) и московской (ее представлял Институт мировой литературы им. Горького, где в 1952 году был организован сектор текстологии во главе с В. С. Нечаевой). Если ленинградцы решали текстологические вопросы в рамках каждого произведения в отдельности, то ИМЛИ настаивал на подведении под текстологию широкой теоретической базы, которая в действительности могла существовать в качестве научной дисциплины, но практической текстологии классиков лишь создавала излишние препятствия. Е. И. Прохоров, самый радикальный из текстологов ИМЛИ – которого А. Л. Гришунин называет «наиболее оголтелым поборником текстологического догматизма»[432] (1963), писал:

Текстология рассматривалась Б. В. Томашевским как «система приемов критики текста», как «практическая дисциплина, во многом являющаяся особого рода прикладной филологией». А коль скоро так, то ни о какой теории текстологии не могло быть и речи. Больше того, немало текстологов-практиков, опираясь на вполне правильное положение о том, что текстология каждого писателя индивидуальна, вообще отрицали возможность существования теории текстологии.

И все же понимание необходимости такой теории с годами взяло верх, и в мае 1954 года в ИМЛИ им. А. М. Горького АН СССР прошло всесоюзное совещание текстологов, на котором лишь небольшая группа участников во главе с Б. В. Томашевским продолжала отстаивать сугубо практический характер текстологической работы, состоящей в подготовке текстов к изданию. Большинство же признало текстологию областью научной деятельности, у которой может и должна быть своя теория, однако и в этом случае текстология понималась как научная деятельность по изданию классической литературы. Никаких других задач текстологи не видели, никаких других задач перед ней не ставили.

После совещания разработкой теории текстологии начали интенсивно заниматься отдельные ученые и научные коллективы…[433]

По счастью, эти веяния, по сути, не коснулись текстологии собрания сочинений Ф. М. Достоевского: поскольку издание было неакадемическим, издавалось Гослитиздатом, то несмотря на введение коллегиального органа в виде «текстологической комиссии» вопросы текстологии решались преимущественно той инструкцией, которая была разработана в 1955 году В. А. Десницким, А. С. Долининым и Г. М. Фридлендером[434]. Их текстологический подход зримо отличался от установок издания, готовившегося Б. В. Томашевским и К. И. Халабаевым, однако сформулированное ленинградцами требование публикации текстов по последнему (или единственному) изданию, напечатанному при жизни Ф. М. Достоевского, не было категорическим:

В случае, если историко-филологическое изучение текста приведет редактора в отдельных случаях к выводу о необходимости печатать тот или другой текст в другой редакции и по другому источнику, его выводы выносятся на обсуждение Главной редакции, которая принимает об этом мотивированное решение, заносимое в протокол.

Кроме этого, насущные текстологические вопросы – выбор источника или варианты прижизненных изданий – оказались оттенены многочисленными идеологическими претензиями к комментариям. Более того, отмечается даже текстологическая свобода редакторов томов, которая имела иную причину: Гослитиздат, традиционно запаздывавший с выходом книг по самым различным причинам (от рутинной задержки редакцией сдачи в печать до непрекращающегося дефицита книжной бумаги), очень спешил с этим изданием, и собрание сочинений действительно было выполнено в очень сжатые сроки.