Первые месяцы после смерти Сталина, когда страна почувствовала ослабление гнета тоталитаризма, современниками именовалось «Маленковской весной»[322]. Фактически именно Г. М. Маленков стал главой государства (заняв пост председателя Совета министров СССР), а реальное принятие решений в Секретариате ЦК с марта по сентябрь 1953 года носило коллегиальный характер. И только когда в сентябре 1953 года верховная власть оказалась в руках Н. С. Хрущева, память о «Маленковской весне» стала стираться как сама собой, так и усилиями нового руководителя государства.
Изменения политики государства по отношению к великому русскому писателю стали заметны очень быстро, уже в 1953 году, после чего в 1954 году можно отметить устойчивую линию на реабилитацию Ф. М. Достоевского. Едва ли не определяющую роль в этом сыграло не столько желание кого-либо внутри СССР, включая членов высшего руководства, сколько бурно развивающиеся внешнеполитические связи. Руководству СССР трудно было оставить без внимания то, что не только в странах Запада, но и в странах так называемой народной демократии имя Достоевского упоминается наравне с Львом Толстым, а переводы его произведений постоянно выходят в свет и привлекают внимание (из языков народов СССР отдельные произведения писателя к тому времени выходили кроме русского лишь на белорусском, идише, казахском, литовском, молдавском, узбекском и эстонском языках[323]). Нарочитое же игнорирование советской властью творчества Ф. М. Достоевского использовалось средствами западной пропаганды в качестве иллюстрации цензурного гнета в СССР. В этих условиях в 1953 году оказалось более выгодным выпустить Достоевского из застенка – руководство страны осознало, что дальнейшее замалчивание классика становится уже политически вредным.
О том, что на Западе существует устойчивое мнение о запрещении Достоевского в СССР, было известно. Любой публичный факт преследования писателя оказывался в западной прессе. Скажем, когда в ходе антикосмополитической кампании В. Я. Кирпотин был уволен из ИМЛИ, то Запад увидел в этом шаге исключительно выпад против Достоевского, и 21 марта эта новость была отражена в ленте агентства «Рейтер»[324]; появились даже статьи более широкого осмысления произошедшего:
Когда упоминаются имена Шекспира или Гете, то в уме возникает и Достоевский. Как ни относиться к жизненной философии этих людей, ни один из их поклонников никогда не подвергался порицанию со стороны их соотечественников. Но теперь родина ополчилась против своего великого сына – теперь те, кто восхваляют Достоевского, подвергаются изгнанию и запрету[325].
О столь трепетном отношении Запада к Достоевскому знали и в руководстве страны, и в советском обществе. Показательным в данном случае является опубликованный в сентябре 1950 года в «Новом мире» очерк А. Т. Твардовского «На хуторе в Тюре-фиорде», где писатель приводит свой диалог с норвежским фермером:
Речь зашла о литературе.
– О, я люблю русскую литературу, – сказал хозяин. – Толстой, Достоевский…
Правда, в дальнейшем обнаружилось, что Льва Толстого он путает с Алексеем Николаевичем Толстым. Достоевского он читал в молодости – это была книга о том, как бедный студент убивает богатую старуху…
– Почему у вас запрещен Достоевский? Ведь, казалось бы, он касается таких социальных мотивов…
Это была одна из басен, которые в таком ходу за границей, и этому любителю русской литературы она давала право в упор задать свой вопрос. Пришлось ответить, что это неверно и что Достоевский после революции издан у нас в неизмеримо большем количестве экземпляров, чем за все прежнее время, и что это все же не мешает нам в своем большом литературном наследстве по-хозяйски подходить к воззрениям или утверждениям того или иного из великих писателей[326].
Когда в мае 1953 года Президиум ЦК КПСС одобрил поездку советских деятелей культуры на IV конгресс Общества германо-советской дружбы[327], главой делегации был назначен директор Института мировой литературы им. Горького И. И. Анисимов. Во время поездки этот функционер от науки уделил время публичным мероприятиям – выступил на встречах со студентами университетов Йены и Лейпцига, а также пообщался в Берлине с представителями интеллигенции. В этих беседах возникал все тот же вопрос. В отчете, который опубликовала «Литературная газета», глава делегации сообщал следующее:
Как ни хорошо осведомлена была аудитория о культурной жизни Советского Союза, все же некоторые недоразумения приходилось разъяснять. Так, в Лейпциге спросили, запрещен ли в СССР Достоевский? Выслушав сообщение о том, что произведения Достоевского у нас переиздаются, что реакционный характер его творчества подлежит разбору и оценке нашей литературной критики, а не является предметом для разбора в административных инстанциях, присутствовавшие оказались вполне удовлетворенными, и еще одной американской «уткой» стало меньше[328].
И хотя к тому времени еще ничего не «переиздавалось», сам факт публикации этих сведений в общесоюзной газете говорил, что к тому моменту был начат процесс подготовки сочинений Достоевского к изданию. В начале 1954 года А. С. Долинин встречался с А. А. Сурковым, который пообещал содействие в издании работ по Достоевскому, в первую очередь в завершении издания «Писем»[329].
О том, что в руководстве страны наметился курс на реабилитацию писателя, говорит и напечатанная 6 мая 1954 года статья Б. С. Рюрикова, с именем которого мы связываем активизацию этого вопроса в целом. Редактор «Литературной газеты», ведя речь об изучении наследия М. Горького, неожиданно выступил с критикой литературоведов, но совсем по другому вопросу:
Так, за последние годы ни один исследователь не обращался к творчеству такого большого писателя, как Достоевский. В сборнике статей «Классики русской литературы», выпущенном Детгизом, нет статьи об этом писателе. Советская общественность справедливо раскритиковала работы о Достоевском В. Кирпотина и А. Долинина, содержащие идеализацию творчества Достоевского, смягчавшие реакционность его взглядов.
Но партийная печать, указывая на необходимость критики ошибок, допущенных советскими исследователями, и разоблачения злонамеренной путаницы реакционных авторов, указывала вместе с тем:
«Можно приветствовать каждый новый труд, разоблачающий эту путаницу и помогающий лучшему пониманию сложного и противоречивого творчества Достоевского, не приукрашивая его и не пытаясь высокой художественной формой оправдать реакционную сущность мировоззрения писателя» («Культура и жизнь», 20 декабря 1947 г., № 35)[330].
Через день, 8 мая, Б. С. Рюрикову направил письмо А. С. Долинин, в котором настаивал на возобновлении издания научных работ о писателе, обращая внимание на отставание науки о Достоевском в СССР, одновременно обличая робость партийного критика:
Многоуважаемый Борис Сергеевич!
В Вашей последней статье «Некоторые вопросы изучения творчества Горького» несколько поражают своей неожиданностью те строки, где Вы вдруг заговорили о положении в нашем литературоведении с Достоевским. В том, что за последние семь лет ни один исследователь не обращался к его творчеству, Вы видите проявление нашей робости, нашей боязни затрагивать вопросы, решая которые можно впасть в ту или иную ошибку. Вы, конечно, правы: у нас действительно так бывает, и не иногда, как Вы пишете, а часто, увы, даже слишком часто: «Человека раскритиковали – он замолкает, указали на недостатки определенного участка – замирает деятельность на этом участке».
Но виновата ли в этом только трусость исследователя? Вы-то уж должны знать лучше, чем кто-либо, что дело обстояло гораздо хуже. Достоевский в сущности был весь у нас под запретом; его перестали издавать в виде даже небольших однотомников, не появлялись о нем не только монографии, но и статьи, и не потому, что их не писали, – их не печатали. Диссертационные темы об его жизни и творчестве уже давно исчезли из всех рекомендательных списков; в средней школе о нем даже не упоминали. А ведь, кажется, должно было быть всем ясно, насколько такое отношение к Достоевскому не только не разумно, но и вредно, решительно ничем не может быть оправдано. <…>
В Европе его читают усиленно, наравне с величайшими нашими мировыми писателями, наравне с Толстым, с Горьким, с Чеховым; там пишут о нем не только друзья наши, но и враги. Враги-то особенно много пишут, используют его в своих целях, используют слабые, вредные стороны его творчества. А мы молчали, так и отдавали его на «съедение», на искажение тех ценностей, которые имеются в его произведениях. Вот Вы называете его «большим русским писателем». А Горький, который так сурово осуждал его реакционные идеи, назвал его гением…[331]
Одновременно ЦК продолжал получать сигналы о том, что замалчивание Достоевского все больше привлекает внимание западной пропаганды. Типичный пример этого встречается в докладной секретаря Ленинградского обкома КПСС Н. Д. Казьмина в Отдел науки и культуры ЦК от 27 мая 1954 года:
5 мая в Доме писателей имени Маяковского г. Ленинграда была организована встреча ленинградских писателей с делегацией английских студентов. Делегация выразила пожелание, чтобы на встрече присутствовали писатели Зощенко и Ахматова. На беседе с английскими студентами присутствовали: <В. М.> Саянов, <Б. Ф.> Чирсков, <А. Л.> Дымшиц, <Е. И.> Катерли, <В. Ф.> Панова, <В. Н.> Орлов, <В. С.?> Чепурнов, секретарь парторганизации Ленинградского отделения Союза советских писателей <Н. П.> Луговцов, секретарь горкома ВЛКСМ <Л. С.> Бусько и несколько работников обкома и горкома комсомола. Беседа продолжалась в течение трех с половиной часов. В ходе беседы один из студентов Англии заявил, что он не является сторонником Советского строя. Далее был задан ряд вопросов, носивших провокационный характер. Например: почему в Советском Союзе всюду висят портреты руководителей и плакаты, призывающие к повышению производительности труда, рекордам в спорте и т. д.; не надоело ли все это народу? Почему не издаются произведения такого крупного писателя, как Достоевский? Какие взаимоотношения писателей и Правительства? Как пишутся литературные произведения: по заданиям или как хочет писатель? Почему так узко знают английскую литературу студенты? Один из делегатов поставил вопрос в такой форме: «Где бы я ни был, всюду видел плакаты, лозунги, призывающие к чему-то. Все это надоедает человеку, он ищет легкого, бежит от всего этого. Так было после войны. Не кажется ли вам, что социалистический реализм тоже надоедает?». Руководитель делегации английских студентов, ссылаясь на статьи Ольги Берггольц и Ильи Эренбурга о задачах советской поэзии, опубликованные в «Литературной газете» и прокомментированные английской радиостанцией Би-би-си, заявил, что из статей якобы явствует, что в нашей поэзии наметились новые тенденции, объясняющиеся некоторым послаблением в политике.
На все эти вопросы были даны четкие и правильные ответы и показано последнее издание произведений Достоевского в Советском Союзе[332].
Еще более интересно мнение французского писателя Жан-Поля Сартра, который вместе с супругой Симоной де Бовуар не раз посещал СССР. Первый визит состоялся в 1954 году и продолжался с 25 мая по 24 июня 1954 года (из них десять дней Сартр провел в больнице – поездки в СССР дружественных иностранцев очень часто носили не только туристический, но и медицинский характер). По возвращении он дал большое интервью корреспонденту газеты «Либерасьон» Жану Беделю, которое печаталось с 15 по 20 июля в шести номерах газеты. В напечатанной 16 июля части беседы Сартр касается вопроса об отношении к Достоевскому в СССР.
Приведем фрагмент этого интервью по тому переводу, который был сделан для Секретариата ЦК КПСС и, значит, прочитан членами руководства СССР летом 1954 года:
Дискуссия на тему «За или против героического романа».
– Вы говорите, что могли свободно беседовать с советскими гражданами. А они задавали вам много вопросов?
– На каждый мой вопрос следовали всегда контрвопросы. Я наблюдал это в разговорах с рабочими, интеллигентами и даже случайными встречными.
– Какие же вопросы задавали Вам чаще всего?
– Больше всего интересовались Францией. Приведу вам в пример любопытный разговор; он является, кстати, ответом на некоторые критические высказывания об СССР. Как известно, у нас любят говорить о том, что Достоевский там изъят из обращения. Распространял эту легенду, в частности, Андрэ Жид. Так вот, пятнадцатилетняя школьница спросила меня, какие русские классики наиболее популярны во Франции. Я назвал ей Толстого, Чехова, Тургенева и сознательно упомянул Достоевского, чтобы услышать, как она будет реагировать на это. Она знала, кто такой Достоевский, читала его книги и негодующе спросила:
– За что вы любите Достоевского?
Я ей ответил, что многие предпочитают Толстого Достоевскому, но остальные любят больше Достоевского. Снова негодование:
– К чему такое сравнение с нашим великим Толстым? То, что я читала у Достоевского, мне не особенно понравилось…
Как видите, это она вызвала меня на разговор и хотела знать, почему французы любят этого злосчастного Достоевского.
– Чем объяснить непопулярность Достоевского в СССР?
– Это довольно трудно сказать. Но все говорят, что не любят его. Некоторые, наоборот, говорили мне, что Достоевский им нравится, но что читать его сейчас бесполезно, учиться у него нечему. Придет, мол, время и им снова заинтересуются, но пока что чтение его книг приносит скорее вред, чем пользу. Другие говорили, что это большой писатель, но книги его устарели. Как видите, две противоположные точки зрения, причем высказываются они совершенно открыто.
– Как вы полагаете, правильно ли утверждение о том, что Достоевский устарел?
– Не думаю, чтобы содержание его произведений устарело, и мне лично Достоевский очень нравится. Но интересы советских людей сейчас действительно совсем не совпадают с тем, что интересовало Достоевского. Они никогда не совпадут в некотором смысле, но не исключено, что там еще заинтересуются отдельными сторонами его творчества. Советские люди против мессианства и всякой негативной психологии, именно против этого они и ведут борьбу в повседневной жизни. Интересно, однако, что Достоевского читают там не так уж мало, если 15-летняя девочка знает его произведения, может на них реагировать[333].
В сентябре 1954 года уже сами работники аппарата ЦК, выступая в главном журнале страны – теоретическом и политическом журнале ЦК КПСС «Коммунист», – настойчиво реабилитируют опального писателя. Сотрудники Отдела науки и культуры ЦК И. С. Черноуцан и В. И. Иванов выступили с направляющей статьей «Литературоведение и критика – важный участок идеологической работы», где опять пеняют на недоработки в отрасли:
В изучении русской классической литературы имеются серьезные пробелы. До сих пор нет обобщающих работ о некоторых крупнейших писателях, без углублённого исследования творчества которых нельзя создать целостную историю литературы. Нет научных монографий о Рылееве, Лермонтове, Тургеневе, Достоевском[334].
Этот новый курс руководства был непривычен и чиновникам и литераторам, причем даже аппарат ЦК, несмотря на декларации, остерегался опального Достоевского. Еще с августа в аппарате ЦК рутинно рассматривался вопрос о публикации статьи В. Каверина «Горький и молодые»: писатель предполагал обнародовать фрагменты писем к нему М. Горького, а любая публикация наследия великого классика требовала санкции ЦК. Однако сотрудники аппарата ЦК обратили внимание на другое. В. Каверин подытоживал свой очерк «тремя заповедями», первая из которых гласила:
Нужно внушить начинающим писателям, что в литературе не бывает легких побед. Загляните в черновые рукописи Пушкина, Некрасова, Достоевского, и вы увидите, что пафос преодоления трудностей осенял три четверти того, что было создано этими гениями нашей литературы. Я уж не говорю о трудностях не-литературных, об инерции, усталости, горечи обид, наконец, просто лени. «Не пишется» – как часто приходится слышать эти слова от товарищей по работе! «Первое желание, когда подходишь к письменному столу – бежать от него», – сказал мне однажды один известный писатель. Но многие превосходные книги не были бы написаны, если бы создатели их прислушивались к подобным желаниям. Впрочем, это относится не только к молодым. Писатели, доказавшие своими первыми книгами, что у них есть о чем рассказать народу, не имеют права не работать[335].
Хотя текст статьи главный редактор журнала «Знамя» В. В. Кожевников подал в аппарат ЦК еще 19 августа[336], аппарат ЦК почти два месяца не мог дать ответ, и потребовалось привлечение Секретариата ЦК. Неразрешимая сложность текста была изложена в служебной записке от 12 октября 1954 года, подписанной зав. отделом науки и культуры ЦК КПСС А. М. Румянцевым и его замом П. А. Тарасовым:
Некоторые места в статье вызывают возражения.
Так, на стр. 15 В. Каверин цитирует то место из письма М. Горького, где он призывает его быть «независимым» от всяких «учителей и хулителей».
На стр. 19. В. Каверин называет Ф. Достоевского гением, безоговорочно приравнивая его к Пушкину и Некрасову.
Считали бы целесообразным исключить эти места.
В остальном статья возражений не вызывает и может быть опубликована в журнале[337].
Но времена менялись, и Секретариат ЦК поначалу усомнился в необходимости изъятий (в обоих случаях были поставлены знаки вопроса), а 18 октября ЦК «дало указания»: если в первом случае купюра была одобрена (снята фраза «чувствовать себя независимым от учителей, хулителей»), то перечисление Достоевского в ряду гениев в тексте было сохранено, и вышло в свет в ноябрьской книжке «Знамени»[338].
23 ноября 1954 «Литературная газета» помещает направляющую статью И. В. Сергиевского – ученого секретаря Отделения литературы и языка АН СССР, ранее сотрудника аппарата ЦК «До конца преодолеть схематизм и вульгаризаторство», по тексту которой очевидно дыхание новой эпохи. Автор затронул тему более широко, в принципе поставив под вопрос причисление к апологетам реакции таких писателей, как В. А. Жуковский, Ф. И. Тютчев… Но особенно коснулся Ф. М. Достоевского:
Имя Достоевского давно уж если по необходимости иногда и упоминается, то исключительно со знаком минус, как имя писателя, достойного забвения.
Почему это происходит? Не потому ли, что противоречия литературного прошлого мы все еще часто приносим в жертву схеме и всё, что выпадает из схемы или нарушает ее кажущуюся стройность, стыдливо обходим.
Бесспорно, что реакционные тенденции в мировоззрении и творчестве названных писателей выражены вполне отчетливо, и замалчивать или приуменьшать их – значило бы впадать в лакировку исторической действительности, не только никому не нужную, но и явно вредную. Но позволительно ли забывать, что о Жуковском Белинский писал как о поэте, давшем русской поэзии душу и сердце; что Достоевский не только в «Бедных людях» или «Записках из Мертвого дома», но и в ряде позднейших романов выступает как художник огромной силы, вплоть до сегодняшнего дня привлекающей к себе пытливое и сосредоточенное внимание.
Очень легко и просто раз навсегда отнести творчество Жуковского, Тютчева, Достоевского к культуре эксплуататорских верхов и на этом основании держаться подальше от них. Но не будет ли это повторением старой вульгарно-социологической погудки на новый лад?[339]
Такие направляющие статьи соседствовали на газетных полосах с как будто случайными упоминаниями о том, что за рубежом произведения Ф. М. Достоевского не сходят с подмостков: режиссер Малого театра П. А. Марков, вернувшийся из командировки в Исландию, говорит о постановке «Преступления и наказания» на исландском[340], а в декабре 1954 года «Советская культура» обращает особое внимание читателей на постановку «Братьев Карамазовых» в Миланском драматическом театре Мандзони – «автор инсценировки известный французский драматург Жан Кокто»[341].
Пренебрегая идеологическими лекалами позднего сталинизма, газеты возвращают на свои полосы забытые, казалось бы, тезисы о влиянии западноевропейских писателей на русских классиков, а не только наоборот:
Чем был бы французский роман начала ХX века без Толстого и Достоевского? А разве Толстой и Достоевский в свою очередь не обязаны великим французским романистам первой половины XIX века и Бальзаку, в частности?[342]
Однако главное событие 1954 года в области изучения Ф. М. Достоевского – это точка зрения руководства страны, которая была изложена 20 декабря с трибуны Второго Всесоюзного съезда советских писателей. Речь о выступлении Б. С. Рюрикова «Основные проблемы советской литературной критики», состоявшемся в шестой день съезда.
Чтобы Б. С. Рюриков смог качественно подготовиться, правление Союза писателей попросило ЦК дать ему творческий отпуск на полтора месяца, с 1 июля по 15 августа, но аппарат ЦК (и лично П. Н. Поспелов) отказали, опасаясь оставлять «Литературную газету» без надежного руководства, и доклад создавался автором без отрыва от основной работы[343]. Однако важнее то, что после летнего написания текст несколько месяцев проходил сквозь всевозможные партийные и писательские инстанции, выверен до слова, прежде чем был зачитан с трибуны Колонного зала Дома союзов. Доклад отражал переживаемую эпоху:
На съезде произошли первые робкие попытки ревизии сталинских схем. Наиболее отчетливо это проявилось в содокладе «Об основных проблемах советской критики», с которым выступил Борис Рюриков. Опытный партийный функционер, он сумел «упаковать» пересматриваемые догматы таким образом, чтобы соответствующая идеологическая упаковка сохраняла видимость преемственности в условиях, когда содержание менялось нередко на противоположное. Так, началась осторожная реабилитация компаративистики, практически изгнанной из литературоведения серией кампаний 1946–1953 годов («борьба с веселовщиной», с «низкопоклонством перед Западом», с «космополитизмом», «за русские приоритеты» и т. д.)[344].
Сразу нужно сказать, что этот обширный доклад Б. С. Рюрикова в полном виде в открытой печати опубликован тогда не был: «Литературная газета» поместила его текст с серьезными купюрами. Это устанавливается при сравнении отпечатанного в том же 1954 году доклада с газетной публикацией, где от тезиса о Ф. М. Достоевском осталась лишь одна фраза: «Заслуживает осуждения стремление многих литературоведов уклониться от исследования сложных явлений – таких, скажем, как творчество Достоевского, Тютчева»[345]. Однако полный текст доклада, который, подобно многим документам эпохи, распространялся в закрытом режиме, содержит тезис о писателе целиком:
Заслуживает осуждения стремление многих литературоведов уклониться от исследования сложных явлений – таких, скажем, как творчество Достоевского, Тютчева. Разве правильно, например, что на критику двух содержащих ошибки работ, посвященных Достоевскому, литературоведы ответили тем, что вообще перестали писать на эту тему, а издательства и научные организации проявили ничем не объяснимую боязливость? А ведь Достоевский – большое, сложное явление в истории русской и мировой литературы, и мы обязаны дать читателю правильное, глубокое, научное освещение этого явления[346].
На печатном экземпляре доклада Б. С. Рюрикова, как и на других отдельных изданиях докладов и содокладов на съезде, нет сведений о подписании к печати. Как указывают исследователи материалов этого съезда,
когда эти тексты были подписаны в печать и каким тиражом вышли, в брошюрах не указывается, но, судя по карточкам из каталога РНБ, они были учтены Всесоюзной книжной палатой уже 27 декабря, то есть сразу по окончании съезда[347].
По нашему же мнению, напечатаны они были предварительно, непосредственно к съезду, а текст их был многократно выверен и утвержден в ЦК КПСС. Что же касается купюр, которые мы видим в публикациях прессы, то объясняться они могли как цензурными соображениями, так и произвольными сокращениями, которые сами ораторы позволяли себе на трибуне. Тем более что «официальные» тексты докладов и содокладов были напечатаны предварительно и стали руководством к действию. В стенографическом отчете съезда, изданном полтора года спустя (сдан в набор 31 декабря 1955, подписан к печати 19 мая 1956), текст о Ф. М. Достоевском был напечатан в полном виде[348].