Победа в Великой Отечественной войне, вырвавшая Ф. М. Достоевского из вражеских рук, казалось, открывала ему широкие перспективы, в том числе и на возобновление научных исследований о писателе. Особенно был активен А. С. Долинин, который, пользуясь приближением юбилейного 1946 года, постарался вернуть писателя в когорту разрешенных авторов. 25 мая 1944 года ученый выступает в Пушкинском Доме с докладом о работе Достоевского над романом «Подросток»[216] и готовит обзор «Творчество Достоевского в историко-литературной науке 1918–1945 гг.»[217].
О своих грандиозных планах А. С. Долинин решил поставить в известность и тех, от кого зависело их осуществление, – литературоведов в аппарате ЦК ВКП(б). Прежде всего, 14 сентября 1945 года он отправил письмо зам. зав. отделом художественной литературы Управления пропаганды и агитации ЦК Г. И. Владыкину, с которым был давно знаком по Ленинграду:
Дорогой Григорий Иванович,
Кончается 1945‑й год и приближаются юбилейные даты Достоевского, из которых третья дата – 125 лет со дня рождения – не может не быть отмечена[218].
Вы знаете о тех работах моих, которые вполне готовы к печати: 1) т. IV Писем, 2) том первый моей монографии и 3) черновые материалы к «Подростку», приготовленные мною для Издательства Академии наук по заказу Пушкинского дома. Судьба т. IV Писем Вам хорошо известна. Монография была дважды поставлена в план Госиздата и дважды снята. Материалы к «Подростку» дошли уже до типографии, помешала война.
Горестно мне очень, дорогой Григорий Иванович, видеть плоды моих долголетних трудов в состоянии, – ну, как бы это сказать, – в состоянии анабиоза, что ли. Но речь не обо мне. Мне кажется, события последних лет в связи с Отечественной войной, наша роль общеевропейская, вернее мировая, наше место среди славянских народов и т. д. должны изменить кардинально отношение к Достоевскому. Отметая все ненужное и отжившее в его творчестве, сделать достоянием масс то великое, что имеется в его искусстве, за что Горьким был приравнен он, по гениальности, к Шекспиру. Не мне судить, насколько мои работы нужны и ценны в этом отношении, я ведь хочу только одного – движения с мертвой точки, чтобы больше не замалчивали его.
Одновременно с письмом к Вам пишу А. М. Еголину. С Вами говорю откровенно. Вы будете ответственны перед историей, если совершите, с моей точки зрения, величайший грех против памяти величайшего из мировых писателей в наступивший год юбилейный[219].
А. М. Еголин работал в тот момент там же, где и Г. И. Владыкин – он занимал пост начальника отдела печати и зам. начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), и его точка зрения важна для понимания текущего момента. А. М. Еголин в целом сочувственно относился к А. С. Долинину (вообще, старые ленинградские литературоведы видели в этом чиновнике скорее своего союзника, нежели врага); он ответил ученому 14 ноября 1945 года:
С окончанием войны появились перспективы издания литературоведческих книг. Вашу монографию <о романе «Подросток»> следует представить в Гослитиздат на рассмотрение. Юбилей нашей общественностью будет отмечаться один – 125 лет со дня рождения Достоевского.
Но статьи могут печататься в журналах и в январе и в феврале. Возобновлен с 1 января 1946 года журнал «Литературное творчество» (прежнее название его «Литературная учеба»), редактор Ф. М. Головенченко, там Вы и можете поместить свои статьи о Достоевском[220]. 4 том писем <Достоевского> надо выпустить в 1946 году[221].
По-видимому, так оно и предполагалось, однако не осуществилось: в 1946 году общественность юбилей практически не заметила, хотя робкая статья критика В. Б. Александрова к 125-летию Ф. М. Достоевского в «Огоньке», казалось, прокладывала пути к будущему очищению имени классика – начиналась она с того, что Достоевский был назван «одним из величайших русских и мировых писателей», а когда речь шла о его реакционности, то делались многочисленные оговорки: «„Поздний“ Достоевский отказался не от всех стремлений и чаяний своей юности. В его позднем творчестве не только мистические беседы старца Зосимы, но и знаменитый „бунт“ Ивана Карамазова; не только проповедь смирения, но и требование подвига»; «Достоевский верил, что будущее русского народа неразрывно связано с будущим свободным и справедливым обществом <…>; он верил в это будущее всем сердцем»; в противовес Бальзаку Достоевский сказал «новое, особое слово русского романиста в мировой художественной литературе»; и здесь же Достоевский превращен в оппонента ницшеанства:
Среди философских тем Достоевского нельзя, разумеется, не упомянуть о его критике тех взглядов, которые впоследствии стали известны как ницшеанские. Редкостное явление в истории мысли: Достоевский не знал Ницше и начал свою критику в те годы, когда философия Ницше еще не сложилась; он «заранее» критиковал ту идеологию, которую мог только предвидеть. Он угадывал, что индивидуализм, антиобщественность в крайнем своем выражении порождают агрессивное «сверхчеловечество» с его лозунгом «Всё дозволено»[222].
В дни юбилея 1946 года выходит и книга самого А. М. Еголина о русской литературе XIX века, включившая раздел «Всемирное значение русской литературы»[223], где он коснулся наследия писателя:
Огромным успехом пользуются сочинения Достоевского в Европе и в Америке. Писатели Запада были поражены глубиной психологического анализа Достоевского. Некоторые из них утверждали, что Достоевский в раскрытии человеческой души превосходит Шекспира. Немецкие критики также приходили к выводу, что образы Достоевского глубже и психологически рельефнее шекспировских.
Стефан Цвейг, испытавший в своем творчестве громадное воздействие великого русского писателя, говорил, что в его глазах Достоевский так же гениален, как Гете и Гомер. А для Томаса Манна Достоевский – «первый психолог мировой литературы[224].
Но оптимизм этот оказался неоправданным: по-видимому, руководство страны все-таки не пожелало отметить юбилей всенародно, да и журнал «Литературное творчество» прекратился на первом же номере. О том, как чествовался Ф. М. Достоевский «нашей общественностью», свидетельствует дневник К. А. Федина. Хотя в этой записи от 10 ноября 1946 года можно отметить изрядную долю патетики, историческая правда в ней тоже отражена:
Вечером – в музее-квартире Достоевского, «восстановленной» ко дню 125-летия (1821). Всего – человек двенадцать, преимущественно из музейных людей, да два художника – Сергей Герасимов и <Дементий> Шмаринов. Из писателей я один…
Одна комната – угловая, – и закуточка за деревянной переборкой: детская Федора Михайловича. В ней мне дали стакан чая с мармеладинкой в форме полукружочка лимона. Такие я покупал в детстве по копейке штуку.
Все собрано очень тщательно, с благоговением, но на пределе бедности, почти нищенски.
Так и должно быть. Это и есть храм искусства: десять полумертвых старушек, древняя сторожиха-привратница, которая раскланивается с посетителями, и за всякой рамочкой на стене, за каждой раскрытой страницей книги под стеклом – великая слава России.
И этот мармелад, купленный на деньги музейной хранительницы, горек и сладок, как истинная любовь. И эта кухонная деревянная переборка с прорезом вместо двери – величественнее любой бронзы…[225]
Но отсутствие публичных мероприятий по случаю юбилея не означало запрета на изучение наследия Ф. М. Достоевского: постепенно оживилась научная деятельность, стало возможно избирать для диссертаций темы, напрямую связанные с творчеством писателя. Робкие шаги позволяли надеяться на улучшение политики партии по отношению к гению русской литературы и в дальнейшем.
Хотя в целом историография науки и Ф. М. Достоевском делает большой перерыв, отсчитывая новый этап с 1956 года[226], предшествующие тому десять лет жизни Ф. М. Достоевского в СССР были наполнены и событиями, и присущим сталинскому времени драматизмом.
Казалось, что даже вчерашних марксистских фанатиков осенил здравый рассудок, и к ним начало приходить чувство уважения ко всем без исключения великим именам классической литературы. Можно было легко обольститься мыслью об эволюции советской идеологии в сторону примирения с культурным прошлым и отказа от многолетней идеологической нетерпимости к Достоевскому. Такой процесс действительно подсказывался самим исходом Второй мировой войны и соответствовал бы самым сокровенным настроениям и желаниям народа, принесшего огромные жертвы в борьбе за национальный суверенитет. Возврат народу подлинного, неискаженного Достоевского и свободы его изучения мог бы иметь большое значение в давно назревшем и просившемся наружу процессе освобождения русской культуры в послевоенные годы. Однако незамедлительно начавшаяся реакция ждановщины наглядно обнаружила иллюзорность и несбыточность этих надежд в условиях идеократической партийной диктатуры и подавления свободы культурной и творческой жизни[227].