Николай Никитич Демидов стал владельцем огромного состояния в весьма юном возрасте, будучи сиротой. Опекунами его и сестер по выбору Никиты Акинфиевича стали два сенатора – генерал-аншеф Николай Дмитриевич Дурново и тайный советник Александр Васильевич Храповицкий (первый, кстати, женил своего сына на подопечной Марии Никитичне Демидовой).

Юный Николай тратил деньги не считая, опекуны его в этом упрекали, да и сам он признавал такой грех. «Кто в том виноват, – писал Николаю Никитичу Дурново, имея в виду более чем восьмисоттысячные долги ветреного юноши, – что вы в один год прожили вместо положенных вам ста двадцати тысяч рублей вчетверо больше». Вдобавок к долгам на демидовских заводах накопилось свыше ста тысяч недоимок, так что отрицательное сальдо приближалось к миллиону рублей. По причине легкомыслия Николая Никитича опека не была снята по достижении им двадцатиоднолетнего возраста, а продлилась до 1797 года с привлечением в попечители[48] генерал-прокурора Сената и действительного тайного советника графа Александра Николаевича Самойлова. Совершеннолетний подопечный письменно обязывался «жить определенною мне от них [опекунов и попечителя] суммою, не делать ни малейших займов, не давать расписок, ни векселей, ни обязательств и не подписывать никаких счетов, контрактов, закладных, купчих и всякого рода крепостей без ведома и общего подписания попечителя и опекунов».

Будучи под опекой, Николай Никитич женился на баронессе Елизавете Александровне Строгановой, представительнице другого славного рода промышленников. Свадьбу сыграли в декабре 1793 года, когда невесте было семнадцать лет, а жениху – двадцать. Брак оказался не очень-то счастливым – супруги не испытывали друг к другу большого расположения, мужу не нравилось ветреное легкомыслие жены, а жена находила мужа донельзя скучным. Тем не менее Елизавета Александровна родила мужу дочь Александру и троих сыновей – Павла, Николая и Анатолия, будущего князя Сан-Донато. До взрослых лет дожили только Павел и Анатолий, Николай умер во младенчестве, а Александра – на пятом году жизни.

Некоторые биографы пишут о том, что женитьба на Елизавете Александровне открыла Николаю Демидову вход в высшее общество, но это неверно – несмотря на свой баронский титул, Строгановы были такими же «скороспелыми» дворянами, как и Демидовы, разве что перешли в благородное сословие несколькими годами ранее, так что в глазах исконного столбового дворянства оба рода котировались одинаково невысоко. В материальном смысле Николай Никитич от женитьбы ничего не выиграл – отец Елизаветы, действительный тайный советник Александр Николаевич Строганов, дал дочери в приданое «бриллиантов, жемчугов, серебра в разных вещах и разного платья, белья, уборов и кружев» на тридцать восемь с небольшим тысяч рублей и каменный дом на Большой Морской улице в Петербурге (№ 23) стоимостью девяносто четыре тысячи рублей. Однако же в будущем Елизавета Александровна имела шансы оказаться наследницей огромного состояния, так что можно сказать, что «деньги шли к деньгам».

В 1797 году, когда Николаю Демидову предстояло наконец-то освободиться от опеки, состояние его дел было близко к плачевному. Еще немного, еще чуть-чуть – и все рухнет. Заводы остановятся, многочисленные кредиторы подадут ко взысканию, казна наложит арест на часть имущества, чтобы покрыть недоимки… Да, состояние у Николая Никитича было более чем солидным, но и бóльшие состояния уходили в тартарары, чертям на потеху… Изначально Николаю Никитичу предложили сделать заем у голландских банкиров под заклад заводов (начинали с четырехсот тысяч, а потом дошли до миллиона), но этот план был отклонен как рискованный. В свое время дядя Николая Прокофий Акинфиевич имел неосторожность связаться с иностранными кредитами и потерял на «возросшего куртажа и комиссии» едва ли не полмиллиона рублей. Вдобавок к совершению займов в Голландии не очень-то располагала текущая политическая обстановка, осложненная так называемой Войной первой коалиции 1792–1797 годов, в которой против революционной Французской республики воевали соседние монархии и Республика Соединенных провинций (так в то время называлась Голландия). В конечном итоге проблема была решена с помощью кредитов нового Вспомогательного банка для дворянства, учрежденного по воле императора Павла Первого, указом которого с Николая Демидова в августе 1797 года опека была снята.

Надо сказать, что затея с Вспомогательным банком была крайне полезной и хорошо продуманной. Вместо наличных денег банк выдавал заемщикам особые пятипроцентные билеты, которые можно было передавать из рук в руки по передаточным подписям и использовать для уплаты банковских долгов и налогов наряду с ассигнациями. Иначе говоря, эти банковские билеты, срок погашения которых составлял двадцать пять лет, невозможно было использовать для посторонних целей, не связанных с избавлением от долгов. Жаль только, что предоставленные банку государственные средства были исчерпаны уже к началу 1799 года, но тем не менее Николай Демидов успел воспользоваться этим «спасательным кругом». Примечательно, что, по просьбе Николая Никитича, его опекуны «за преклонными летами и полным доверием» были освобождены от составления отчетов по десятилетнему управлению демидовским имуществом.

Император Павел Первый был, что называется, сложным человеком, но Николаю Демидову он благоволил. Благоволил настолько, что в январе 1797 года назначил его «за оказанную его к службе нашей ревность и прилежность» камергером двора цесаревича Александра Павловича. А в 1800 году двадцатишестилетний Николай Никитич, с пеленок начавший службу в чине капрала, стал тайным советником и членом Камер-коллегии[49]. Вдобавок он был командором Мальтийского ордена[50], которому Павел Первый предоставил убежище в Санкт-Петербурге после захвата Мальты Наполеоном…

Начал Николай Никитич плохо – с больших долгов, зато закончил хорошо, можно даже сказать, блестяще, удвоив свое состояние посредством разумного управления, и это притом, что двадцать шесть из тридцати остававшихся ему лет жизни он провел за границей. С его вступлением в право распоряжения имуществом главная контора переместилась из Москвы в Петербург. В 1797 году Николай Никитич просил у императора годичный отпуск «с целью обозрения своих заводов», но Павел отказал, и в Нижний Тагил пришлось отправиться управляющему московской конторы, отставному подпоручику Григорию Матвееву, отец которого служил еще у Никиты Акинфиевича. Другим доверенным лицом на Урале стал один из демидовских крепостных Михаил Данилов, человек одаренный и энергичный. «Донесения Данилова, нахожу я совершенно справедливыми и нимало не пристрастными, – писал в одном из своих писем Николай Никитич, – чем и остаюсь весьма им доволен; желаю, если бы и оная контора так была справедлива и дела производила с такой же основательностью, как и он, Данилов». Николай Никитич взял за правило назначать на управленческие должности крепостных, «поелику сии последние, видя себя не свободными, не осмелятся сделать неприличного поступка». И, судя по всему, такая кадровая политика оправдывала себя. Другим полезным правилом стал личный контроль владельца за ответственными назначениями: «…бытие каждого [управленца] при должности должно зависеть единственно от собственной моей воли, а не по приказчичьим расположениям». Изначально Николай Никитич намеревался держать под контролем чуть ли не все должности в управленческом аппарате заводов, но жизнь показала невозможность этого. Владельцу пришлось ограничиться назначением заводских приказчиков, а они уже подбирали подчиненных по своему усмотрению. Приказчиков на каждом заводе было шестеро. Первому было поручено «все конторское письмоводство и дела до присутственных мест относящиеся», второй отвечал за снабжение завода топливом, третий ведал рудой, четвертый – производством, а пятому вменялось в обязанность «неослабное наблюдение» за работниками и «строгое взыскание» с провинившихся. Шестой приказчик был вроде запасного – он исполнял экстренные поручения и заменял при необходимости других приказчиков. Такое «разделение труда» ввел Николай Никитич, и надо признать, что было оно весьма удачным. С одной стороны, каждый управленец занимался своим делом, не разбрасываясь по сторонам, а с другой – ни в чьих руках не сосредотачивалось много полномочий, что не создавало предпосылок для злоупотреблений, да и приглядывали приказчики друг за другом. Идеальная модель для владельца, находящегося вдали от своих заводов и собиравшегося уехать еще дальше.

В 1801 году Николай Демидов вышел в отставку и отбыл с супругой в длительное заграничное путешествие. Одни биографы связывают отставку с воцарением Александра Первого, который не выказывал расположения к любимчикам своего отца, а другие – с семейной трагедией 1800 года, когда чета Демидовых потеряла единственную дочь Александру и второго сына Николая. Временное управление своим имуществом Николай Никитич передал светлейшему князю Петру Васильевичу Лопухину, на дочери которого Екатерине был женат его двоюродный племянник Григорий Александрович Демидов, внук Григория Акинфиевича. «По просьбе моей и благорасположению Вашей светлости ко мне, – говорилось в доверенности, выданной князю Лопухину 8 июня 1801 года, – соблаговолили в одолжение мне, по случаю моего отъезда в чужие края, до возвращения моего в Россию принять на себя попечение и распоряжение над всеми моими имениями… и, если случится надобность… то покорнейше прошу сделать мне одолжение и милость… на счет мой занимать… и поручительство на себя принимать». Однако в 1803 году князь Лопухин сам надолго отбыл за границу, передав управление доверенным имуществом троим служащим Петербургской домовой конторы Николая Демидова. К счастью, ущерба делу от смены управляющих не вышло и, вернувшись домой, Николай Никитич застал все, что оставил, в должном порядке.

Сначала вояжеры осели в Париже, тогдашней «столице мира». Елизавета Александровна была отчаянной галлофилкой, преклонявшейся перед всем французским, начиная с манер и заканчивая Наполеоном Бонапартом, которого она называла «богом Европы» (впрочем, поначалу в России Наполеон нравился многим). Граф Евграф Федотович Комаровский, участвовавший в Итальянском и Швейцарском походах Александра Суворова, вспоминал о «странном случае», произошедшем на одном из балов у французского министра иностранных дел Жана Батиста Шампаньи: «Я стоял подле жены Н. Н. Демидова; Наполеон, говоря прежде со многими, подходил к ней; она сделала пренизкий поклон и взяла веселый вид, ожидая от него какого-нибудь приятного приветствия; она знала его генералом Бонапарте, первым консулом и наконец видала уже императором. Наполеон, остановясь перед ней, довольно долго смотрел ей в лицо, переступая с одной ноги на другую, понюхал табаку, ибо в левой руке он держал всегда табакерку, наконец, спросил:

– Кто вы, сударыня?

Я взглянул на мою соседку и приметил, что она вся переменилась в лице и сквозь зубы сказала свою фамилию.

Потом он, обратившись к стоявшей на другой стороне Демидовой дочери Муравьева-Апостола, которая была с нею на бале, сказал:

– Это очень хорошенькая особа, которая служит вам здесь надзирательницей.

Надобно знать, что Наполеон почти никогда не дожидался ответа и, сказавши сии слова, отошел прочь. Демидова, насилу опомнившись от такого грубого вопроса, ей сделанного, сказала мне:

– Он имеет непостижимые странности и рассеянности, и оные еще более в нем увеличились с тех пор, как он стал императором. Я уверена, что он сие сделал потому, что занят был другою какою-нибудь мыслью; можно ли ему было меня не узнать? Я была в самом коротком знакомстве с его женою, когда она была просто m-me Bonaparte, и с ним очень часто видалась.

Это точно доказывало, что Наполеон не имел ни малейшего понятия о приличиях в обращении с дамами, а может быть, и не хотел его иметь».

Елизавета Александровна была особой порывистой, увлекающейся, любившей все красивое и изящное, в том числе и красивых мужчин. Блистать и очаровывать было смыслом ее жизни. По молодости Николай Никитич тоже понимал толк в развлечениях, но до супруги ему было далеко… Короче говоря, эти совершенно разные люди не были созданы для совместной жизни, да и потеря двоих детей тоже сказалась на отношениях. В Париже каждый из супругов жил сам по себе, поддерживая при этом видимость семейной жизни.

Ухудшение франко-российских отношений, вылившееся в Русско-австро-французскую войну 1805 года[51], вынудило Демидовых в 1806 году покинуть Париж и вернуться в Россию, где Николай Никитич совершил поездку на свои уральские заводы «единственно для того, дабы видеть лично как оные, равно познакомиться с людьми тамошнего края». Поездка оказалась крайне продуктивной. Николай Никитич упорядочил управление заводами, назначив своего верного помощника Михаила Данилова «первоприсутствующим». Чуть позже эта должность получила более понятное название «директор». Полномочное единоначалие Данилова оказалось весьма полезным новшеством. Также Николай Никитич учредил два учебных заведения – Выйское училище для детей служащих и художественную школу, распорядился о строительстве ряда новых зданий, разработал планы модернизации своих предприятий и заложил основы патерналистской политики по отношению к работникам. «Притеснять трудников не надобно, а держаться совершенной справедливости, ибо угнетение их более может послужить во вред мне, нежели им, от чего я теряю более, нежели они», – писал Николай Демидов, но одной лишь справедливостью ограничиваться не собирался. Будучи за границей, он обратил внимание на то, как усердно трудятся вольнонаемные работники. «Работники работают здесь поспешнейшим образом, ибо дело идет на деньгу, – пишет он в одном из своих парижских писем. – Люди гораздо слабее наших… телосложением и умом, но из-за денег начинают работать до света и нередко продолжают в ночное время со свечами». С подачи Николая Никитича на его заводах начали активно практиковать вольный наем, а также стимулировать крепостных работников различными премиями и наградами. Расходы окупались: «…с тех пор как я начал трудников награждать, выковка железа идет гораздо превосходнее».

С 1819 года Николай Демидов в день своего тезоименитства делал «подарки» заводским людям, ежегодно выделяя на это по двадцать пять тысяч рублей. Четверть этой значительной суммы Николай Никитич распределял между управленцами и священнослужителями, а три четверти заводская контора использовала для награждения отличившихся «трудников» по своему усмотрению. Повышение производительности труда сочеталось с постоянной модернизацией по образцу того, что Демидов видел в Европе. «Ежели где есть способ заменить руки своих трудников изобретением новой машины… то всегда сих случаев из виду не упускать», – было велено заводским приказчикам. Сам Николай Никитич, надо признать, в технических вопросах разбирался слабо, но умел разглядеть полезные новшества и полезные качества в людях. Приглашению специалистов со стороны Николай Никитич предпочитал взращивание собственных кадров. Он оплачивал обучение в России и за границей «способных и к наукам склонность имеющих из служительских детей или… из сирот». «Социальные лифты» на демидовских заводах работали в полную силу – одаренный крестьянский мальчик мог стать инженером или дослужиться до приказчика. В этом смысле Николая Никитича можно было сравнивать с Петром Первым, активно стимулировавшим «недорослей» к постижению наук, только император делал ставку на дворян, а Николай Демидов – на своих крепостных, к которым он относился с доверием, что было редкостью в те времена.

Старания Николая Демидова привели к тому, что он стал одним из богатейших людей своего времени и самым состоятельным представителем демидовского семейства, которого никому из потомков не удалось превзойти. Начав с больших долгов, Николай Никитич оставил своим детям вдвое больше того, что получил от отца. Склонность к мотовству к началу XIX века он утратил напрочь (можно сказать – «перебесился») и впредь если и разбрасывался деньгами, то только с благотворительной целью. По этой части он тоже превзошел всех своих родственников, и тех, что были до него, и тех, что будут после.

После вторжения в Россию наполеоновской армии Александр Первый издал манифест, предписывавший дворянам создавать ополченские формирования из своих крепостных и самим вступать в них. 12 июля 1812 года в московском Успенском соборе состоялся молебен, на котором присутствовал прибывший из Петербурга император. По окончании молебна Николай Никитич торжественно обязался создать на свои средства полк, получивший название Первого егерского, но более известный под названием Демидовского полка. Николай Никитич, ставший шефом полка, вместе с четырнадцатилетним старшим сыном Павлом, который был юнкером, принимали участие в Бородинской битве, где Первый егерский полк сражался на левом фланге русских войск при Утицком кургане. В представлении к наградам, поданном командующим Московскою военною силою (московским ополчением) графом Ираклием Морковым, говорилось: «Тайный советник ордена святого Иоанна Иерусалимского командор Демидов, в сражениях 26‐го августа командуя Первым егерским полком, 6 и 12 октября и 5 ноября находясь при генерале бароне Беннигсене, оказал примерную храбрость». За отличие фельдмаршал Кутузов «по поручению императора» письменно объявил монаршее благоволение Никите Никитичу Демидову. Зачитав письмо Кутузова своему полку, костяк которого составляли жители Нижнего Тагила, Демидов сказал: «Это не мне одному благодарность. Это благодарность всем ополченцам Нижнего Тагила, Туринска и других городов Урала и Сибири. Вы сражались за веру в своих прародителей и честь народную. Каждый из вас есть спаситель Отечества». Нужно ли уточнять, что до конца войны полк находился на полном содержании своего шефа?

«Первого егерского полка шеф, т.с. [тайный советник] Демидов с начала ополчения Московской военной силы, употребляя всевозможные способы к усовершенствованию вверенного ему полка, привел полк в две недели к окончанию и выступил к соединению с армиями, а 26‐го числа командовал резервом Московской военной силы, из коей большая часть людей откомандировалась или в подкрепление корпуса генерал-лейтенанта Тучкова или же для выносу раненых с места сражения, а потом до самого назначения сего полка в армию показал себя самым деятельным и исправным начальством…» – докладывал фельдмаршал Кутузов Александру Первому.

Граф Морков, скажем прямо, не очень-то щедрый на похвалу субъект, тоже хвалил Николая Демидова за деятельность и исправность. Подобно тому, как талантливый человек будет талантливым во всех своих начинаниях, деловой человек во всех начинаниях будет деловитым.

С осени 1807 года по июнь 1812 года Демидовы жили за границей, преимущественно в Париже. В апреле 1812 года Елизавета Александровна родила сына Анатолия. О том, кто был настоящим отцом последнего ребенка четы Демидовых, нам неизвестно, но слухов ходило великое множество. Наиболее популярным кандидатом считался красавец граф Ираклий Полиньяк, француз, состоявший на русской военной службе. Подозревали и всех молодых Анатолей, с которыми была знакома Елизавета Александровна, поскольку полагали, что имя дано ребенку в честь отца, а не святого Анатолия Константинопольского, как гласила официальная версия… Но не так уж и важно, в честь кого малютка получил имя, важно то, что Николай Никитич считал Анатолия своим сыном, а также то, что его не назвали Акинфием, как изначально хотелось «официальному» отцу. Можно представить, что высказала мужу по поводу подобного намерения Елизавета Александровна, ведь имя Акинфий было не просто plébéien[52], но и за версту отдавало «сермяжностью».

Кстати говоря, сам Анатолий Николаевич считал себя потомком Петра Первого, на которого он походил и чертами лица, и высоким ростом. Основанием для этого служил интерес, проявленный Петром к Евфимии Ивановне, второй жене Акинфия Никитича Демидова. Семейное предание гласило, что, будучи в гостях у Акинфия Никитича, государь обратил внимание на хозяйку, лично подносившую ему водку, и сделал ей комплимент… От комплиментов, как известно, дети не рождаются, но при желании любую ситуацию можно мысленно повернуть в нужном направлении и развить до нужного исхода…

Вскоре после рождения Анатолия супруги окончательно расстались. Младший сын остался с матерью, а старший – с отцом. В 1818 году, после смерти Елизаветы Александровны, которая скончалась в своем любимом Париже, Анатолий переехал во Флоренцию, где с 1815 года жил Николай Никитич, уехавший из России «по чрезвычайно расстроенному здоровью». Принято считать, что Николай Демидов состоял в должности российского посланника при Тосканском дворе, но с этим согласны не все историки. Так или иначе, следует признать, что должность эта была скорее синекурой[53], нежели дипломатической службой, поскольку отношения между российским и тосканским дворами носили сугубо формальный характер.

О том, какие причины на самом деле сподвигли Николая Демидова на эмиграцию, мы можем только догадываться, но в данном случае не так важны причины, как следствия. В 1820 году Николай Никитич приобрел участок в сорок два гектара в Полеросе близ Флоренции, где к концу 1822 года была выстроена роскошная «Вилла Демидофф», окончательное обустройство которой выпало на долю Анатолия Николаевича. На территории этой виллы, затмевавшей иные дворцы, были устроены несколько парков с прудами и огромный сад, в котором росло более пяти тысяч тутовых деревьев, обеспечивавших сырьем находившуюся здесь же шелковую фабрику. А в 1834 году, уже после смерти Николая Никитича, по усадьбе начал ходить… паровоз, и принято считать, что это был тот самый паровоз, который годом ранее создали на Выйском заводе демидовские крепостные Ефим Алексеевич и Мирон Ефимович Черепановы.

Устроив свой быт, Николай Никитич начал заботиться о благе общества. Он построил и обеспечил капиталом приют для престарелых и сирот, а также бесплатную начальную школу для мальчиков из бедных семей. Кроме того, Демидовым была основана благотворительная аптека, по сути – больница для бедняков. Флорентийцы отблагодарили Николая Никитича памятником, стоявшим на площади, названной в его честь. Правда, в наши дни можно увидеть другой памятник, который стоит на другой площади, тоже носящей имя Николая Демидова. Этот памятник, работы известного скульптора Лоренцо Бартолини, в 1871 году установили сыновья Николая Никитича Анатолий и Павел. Второй памятник во многом похож на первый – Николай Никитич изображен в виде древнеримского сенатора, обнимающего больного мальчика. В ногах Демидова расположена женская фигура с лавровым венком, олицетворяющая признательность флорентийцев, а по углам постамента располагаются четыре скульптуры, символизирующие природу, милосердие, искусство и Сибирь. Надпись на памятнике гласит: «Для того, чтобы жители Сан Никколо[54] всегда имели перед собой живую память о командоре Николае Демидове, неутомимом и щедром благотворителе, его сын князь Анатолий городу Флоренции этот памятник даровал в 1870 году». Памятник Демидову можно считать квинтэссенцией благотворительности – дети благотворителя даруют памятник отцу тем, кого он облагодетельствовал.

Вот несколько примеров благотворительной деятельности Николая Никитича, ставшей у Демидовых чем-то вроде семейного хобби. Во время пожара 1812 года, в числе прочего, сгорела естественно-научная коллекция, пожалованная Московскому университету Павлом Григорьевичем Демидовым, дядей Николая Никитича. Считая своим долгом следовать примеру старших, Николай Демидов взамен передал университету собственную богатую коллекцию, включавшую более тысячи двухсот минералов, двести пятьдесят чучел животных и около полутора тысяч экзотических раковин моллюсков. Всего же в коллекции было около шести тысяч экспонатов, и оценивалась она в пятьдесят тысяч рублей. За этим актом последовало строительство четырех чугунных мостов в Петербурге, а в 1824 году Николай Никитич дал пятьдесят тысяч рублей в помощь беднякам, пострадавшим при кошмарном наводнении в Северной столице, увековеченном Пушкиным в «Медном всаднике»:

Всего Комитетом о пособии разоренным наводнением Санкт-Петербурга было собрано около четырех миллионов рублей, и вклад тайного советника Демидова составил одну восьмидесятую долю от собранного. В следующем году Николай Никитич отдает свою московскую усадьбу на Яузе под Дом трудолюбия[55] вместе с капиталом в сто тысяч рублей. За это пожертвование Николай Первый наградил Демидова орденом Святого Владимира второй степени и табакеркой с портретом императрицы Александры Федоровны.

Иногда щедрую благотворительность Демидовых пытаются выставить вынужденной – мол, императоры ожидали от богатейших заводчиков «отдачи», и тем приходилось делиться. Да, разумеется, в определенные моменты власть может рассчитывать на помощь «столпов общества», а то и напрямую понуждать их к этому, как, например, сделал император Александр Первый в 1812 году, но благотворительность Демидовых выходила за подобные «принудительные» рамки как по частоте, так и по размерам вкладов. Это так, к слову.

Случались у нашего героя и промахи. Например, удачливый заводчик оказался неудачливым помещиком. В 1822 году Николай Демидов купил в Херсонской губернии восемнадцать тысяч десятин малонаселенной земли и переселил туда часть своих крепостных. Задумка была грандиозной – создать в Новороссии истинный сельскохозяйственный парадиз с образцовыми садами и элитными сельскохозяйственными животными. К сожалению, дело, что называется, не пошло – местные условия (климат и почвы) не оправдали надежд Николая Никитича, да и действовал он, надо признать, без той основательности, которую проявлял в заводском деле. По словам писателя и первого издателя журнала «Отечественные записки» Павла Петровича Свиньина, оставившего нам «Воспоминания о тайном советнике Николае Никитиче Демидове», «Демидов, обремененный недугами, во всех своих предприятиях имел, однако, пылкость юноши, а, может быть, и не надеясь достичь глубокой старости, торопился видеть плоды своих предположений, почему и в устройстве так называемых экономических своих заведений Херсонской губернии поступал с неимоверной поспешностью». В то же время Свиньин признает, что Николай Демидов «обладал качествами государственного человека и в особенности хозяина, он был дальновиден и предприимчив, бережлив и щедр, пылок и хладнокровен, строг и снисходителен, наконец, он одарен был в высшей степени умом порядка, с помощью которого во Флоренции он так искусно управлял кормилом обширных дел своих и сношений в Сибири, Петербурге и Одессе с Америкой, Англией и Францией». К слову будь сказано, Отечеству от демидовского вклада в освоение Новороссии вышла большая польза – пускай чаяния Николая Никитича и не сбылись, но в малонаселенных областях прибавилось людей, которые стали вести здесь хозяйство. Заселенные земли всяко лучше пустующих, разве не так?

Что же касается недугов, которыми был обременен Николай Никитич, то главным из них был паралич, случившийся с ним после удара, иначе говоря – инсульта, в 1826 году. Последние два года жизни Николай Демидов провел в инвалидной коляске. Можно представить, насколько тягостно было этому деятельному человеку ощущать свою беспомощность.

Двадцать пять тысяч рублей, ежегодно выдаваемых заводским работникам на протяжении девяти лет, составили один из крупнейших благотворительных вкладов Николая Демидова. Некоторые читатели могут сказать, что благотворительностью здесь и не пахло – имелся сугубый расчет. Но давайте признаем, положа руку на сердце, что стимулировать работников можно было и гораздо меньшими средствами – это первое. И второе – были на заводах Николая Никитича различные стимулирующие выплаты и помимо этого, «именинного» пожертвования.

На Урале жило много старообрядцев, бежавших из центральных районов страны во второй половине XVII века. Демидовы не делали различий между ними и православными. Многие из заводских управленцев происходили из ревнителей старой веры. Получив однажды донос на заводского комиссара Петра Семеновича Соловьева, Николай Никитич написал в ответ: «Нам совершенно безразлично, двумя перстами крестится Петр Соловьёв иль тремя, а важно, штоб он оными перстами наши деньги не загребал в свой карман».

Давайте посмотрим, чем к концу жизни владел самый богатый из Демидовых. Девять заводов Нижнетагильского округа с приписанными к ним 10 681 душами крепостных[56], тринадцать заводских деревень в Верхотурском уезде Пермской губернии, вотчины в восьми губерниях, две «экономии» в Новороссии, близ Одессы, четырнадцать домов в разных городах империи плюс флорентийская вилла-дворец и имение Лимони близ Ливорно, пять мореходных судов («один двухмачтовый бриг, изготовленный в Ливорно, и четыре выстроенных при Таганрогском порту»), а также около полутора миллионов рублей, данных взаймы разным особам (долгов сыновьям Николай Никитич не оставил). Общее количество крепостных Николая Демидова составляло около двадцати шести с половиной тысяч душ.

Николай Никитич Демидов скончался на своей флорентийской вилле 22 апреля 1828 года на пятьдесят пятом году жизни. Похоронили его в родовой усыпальнице Входо-Иерусалимской церкви при Тагильском заводе, согласно воле, высказанной еще в 1812 году. «Не было и года, чтобы Николай Никитич не заводил разговоров о фамильном склепе в Нижне-Тагильске, не настаивал на переносе туда праха предков своих из усадьбы в Петровском и детей из Троицкой лавры, – писал князь Владимир Петрович Мещерский, один из первых демидовских биографов. – Елизавета же Александровна, без ума влюбленная в Париж, всегда желала быть погребенной на Пер-Лашез и просила родственников после ее смерти перезахоронить ее детей Александру и Николя рядом с ней… Все эти странные разговоры о смерти и похоронах не раз заканчивались ссорами между супругами. В конце концов всё закончилось так, как хотел каждый из них: Елизавету Александровну в 1818‐м похоронили на Шаронском холме кладбища Пер-Лашез, а тело Николая Никитича десять лет спустя упокоилось под алтарем церкви в Нижне-Тагильске». В сентябре 1862 года останки Николая Никитича Демидова были перенесены в новый фамильный склеп, находившийся в выстроенной его сыновьями церкви Святых угодников Николая, Павла и Анатолия (она же – Выйско-Николаевская церковь). Впоследствии в этой усыпальнице были похоронены еще три представителя демидовского клана. До наших дней нижнетагильский склеп не сохранился – он был разорен в советское время, и вроде как останки Николая Никитича были зарыты в безымянной могиле на одном из местных кладбищ.

Имущество Николая Никитича унаследовали его сыновья – тридцатилетний Павел и пятнадцатилетний Анатолий. Согласно завещанию, составленному в 1824 году, Павел и муж его тетки Марии Никитичны Дмитрий Николаевич Дурново назначались опекунами Анатолия. Когда тому исполнился двадцать один год, братья подали императору Николаю Первому прошение о разделе между ними наследства. 11 октября 1834 года был составлен раздельный акт, по которому Нижнетагильские заводы вместе с домами в разных городах, за исключением Петербурга, оставались в совместном владении, так же как и новороссийские экономии и пять судов. Иначе говоря, не было разделено то, что нельзя было разделять или же невозможно было разделить поровну. Взять хотя бы дома, разбросанные по городам империи. В четырех из них находились заводские конторы, а прочие удобнее было сдавать в аренду и делить прибыль поровну. То же самое можно сказать и о судах… Флорентийскую виллу с тремястами тысячами франков на завершение ее обустройства и имение Лимони Николай Никитич подарил Анатолию, и Павел этого не оспаривал. Короче говоря, раздел наследства прошел достойным образом.

ПОСТСКРИПТУМ. Согласно широко известной (и совершенно не соответствующей действительности) легенде, земля для строительства флорентийской виллы была куплена Николаем Демидовым у аббатства Сан-Донато, в котором он оказался случайно во время катания по окрестностям Флоренции. Ночевка в монастыре подействовала на измученного давней бессонницей Николая Никитича настолько благотворно, что он решил поселиться в этом благословенном месте и сумел уговорить настоятеля продать ему часть монастырской земли. Для монахов русский богач оказался не самым лучшим соседом – роскошь его виллы и устраиваемые там шумные приемы отвлекали от размышлений о Боге и вводили в соблазн. Пытаясь избавиться от Демидова, монахи начали вредить окружавшим виллу растениям – ночами сыпали и лили отраву. Демидов, в свою очередь, попытался выкупить весь монастырь целиком, но получил отказ. Тогда он выстроил на своей земле, вплотную к монастырским постройкам, высоченную каменную стену, которая полностью перекрыла монахам солнечный свет. Оказавшись в безвыходном положении, монахи согласились на продажу своей обители, вместе с которой Николай Демидов получил титул князя Сан-Донато. На самом деле никакой стены Николай Никитич не строил, землю для строительства виллы он купил заброшенную, а титул князя Сан-Донато получил его сын Анатолий при обстоятельствах, о которых будет рассказано в одиннадцатой главе. Что же касается демидовской виллы, то до наших дней сохранилась лишь часть ее левого крыла.