В октябре 1830 года я был послан из Курской губернии, где квартировал наш полк за ремонтом. В Курске и дорогой я много слышал о подвигах старцев Саровской пустыни Назария, Марка и других. В особенности много рассказывали мне о великом подвижнике той пустыни затворнике иеромонахе Серафиме, о его святой жизни, чудных его предсказаниях, даре врачевания всевозможных болезней, телесных и душевных, и о необыкновенной его прозорливости. Эти рассказы до того разогрели мое сердце, что я решился непременно заехать по пути в Саров. Но, когда я был около Саровской пустыни, враг смутил меня страхом перед прозорливостью старца Серафима. Мне показалось, что старец торжественно обличит меня во всех моих грехах, особенно в заблуждении касательно почитания святых икон. Я думал, что икона, писанная рукой человека, возможно грешного, не может быть угодна Богу, следовательно, не может вместить в себя чудодейственной благодати Божией и поэтому не должна быть предметом нашего почитания и благоговения. По слабости и малодушию я совершенно покорился страху обличения от прозорливого старца и проехал мимо Саровской пустыни.
На следующий год, в марте месяце, когда войска наши двинулись на польскую границу, я возвращался в свой полк по приказанию начальства. Путь мой лежал опять мимо Саровской пустыни, и теперь уже решился я, по совету своего отца, побывать у отца Серафима. Когда я шел из гостиницы к келье старца, внезапно страх, до того времени владевший мной, переменился на какую-то тихую радость, и я заочно возлюбил отца Серафима. Около его кельи уже стояло множество народа, пришедшего за благословением. Отец Серафим, благословляя, взглянул на меня и дал мне знак рукой, чтобы я прошел к нему. Я исполнил приказание со страхом и любовью, поклонился ему в ноги, попросил благословения на дорогу и на предстоящую войну и молитв о сохранении моей жизни. Отец Серафим благословил меня медным своим крестом, который висел у него на груди, и, поцеловав, начал меня исповедовать, сам называя грехи мои, как будто бы они при нем были совершены.
По окончании этой утешительной исповеди он сказал мне: «Не надобно покоряться страху, который наводит на юношей диавол, а нужно тогда особенно бодрствовать духом и, откинув малодушие, помнить, что хоть мы и грешные, но все находимся под благодатью нашего Искупителя, без воли Которого не спадет ни один волос с головы нашей».
Вслед за тем начал он говорить и о моем заблуждении касательно почитания святых икон: «Как худо и вредно для нас желание исследовать таинства Божии, недоступные слабому уму человеческому, например, как действует благодать Божия через святые иконы, как она исцеляет грешных, подобных нам с тобой, и не только тело их, но и душу, так что и грешники по вере в находящуюся в них благодать Христову спасались и достигали Царства Небесного». Затем в подтверждение почитания святых икон он привел такой пример, что «еще в Ветхом Завете при кивоте Завета были золотые херувимы, а в церкви новозаветной евангелист Лука написал лик Божией Матери и Сам Спаситель оставил Нерукотворенный Свой образ». Наконец, в заключение он сказал, что «не нужно внимать подобным хульным мыслям, за которые вечная казнь ждет духа лжи и сообщников его в день Страшного Суда».
Много еще и других душеспасительных слов произносил он тогда в мое назидание, но я не припомню их всех. Говорил он, что «искушения диавола подобны паутине, что только стоит дунуть на нее — и она истребляется, что так-то и на врага — диавола — стоит только оградить себя крестным знамением — и все козни его исчезают совершенно». Говорил он также, что «все святые подлежали искушениям, но, подобно золоту, которое чем более может лежать в огне, тем становится чище, и святые от искушения делались искуснее, терпением умилостивляли правосудие Творца и приближались ко Христу, во имя и за любовь Которого они терпели». И, наконец, несколько раз повторял он, что «тесным путем надлежит нам, по слову Спасителя, войти в Царствие Божие».
Слушая отца Серафима, поистине я забыл о своем земном существовании.
Солдаты, возвращавшиеся со мной в полк, удостоились также принять его благословение, и он, делая им при этом случае наставления, предсказал, что ни один из них не погибнет в битве, что и сбылось в действительности: ни один из них не был даже ранен.
Уходя от отца Серафима, я положил около него три целковых на свечи. Но враг диавол, завидуя тогдашнему спокойствию совести моей, вложил мне такую мысль: зачем святому отцу деньги? Эта вражеская мысль смутила меня, и я поспешил с раскаянием и с просьбой о прощении за нее к отцу Серафиму. Но Бог явно наказал меня за то, что я на минуту допустил к себе такую нечестивую мысль. Ходя около кельи отца Серафима, я не мог узнать ее и вынужден был спросить шедшего к нему монаха, где келья отца Серафима? Монах, удивляясь, вероятно, моему вопросу, указал мне ее. Я вошел с молитвой к старцу, и он, предупреждая слова мои, рассказал мне следующую притчу:
«Во время войны с галлами надлежало одному военачальнику лишиться правой руки, но эта рука дала какому-то пустыннику три монеты на святой храм, и молитвами Святой Церкви Господь спас ее. Ты это пойми хорошенько и впредь не раскаивайся в добрых делах. Деньги твои пойдут на устроение Дивеевской общины за твое здоровье».
Потом отец Серафим опять исповедал меня, поцеловал, благословил и дал мне съесть несколько просфорных сухариков и выпить святой воды. Вливая ее мне в рот, батюшка сказал: «Да изженется благодатию Божиею дух лукавый, нашедший на раба Божия Иоанна». Старец дал мне на дорогу сухарей и святой воды и сверх того — просфору, которую сам положил в мою фуражку. Наконец, получая от него последнее благословение, я просил его не оставить меня своими святыми молитвами, на что он сказал: «Положи упование на Бога и проси Его помощи, да умей прощать ближним своим — и тебе дастся все, о чем ни попросишь».
В продолжение польской кампании я был во многих сражениях — и Господь везде спасал меня за молитвы праведника Своего.