Закончилась война, рухнул, как и предсказывал В. Клемперер, «тысячелетний» рейх.

Его, как живого свидетеля нацистских зверств, старались привлекать к разоблачительным лекциям по программе денацификации Германии. Но он категорически отказался участвовать в этой кампании. Почему?

Ответ на этот непростой вопрос может подсказать другой автор, лауреат Нобелевской премии в области литературы Гюнтер Грасс, в книге «Траектория краба».

Переизданный[17], этот роман, казалось бы, в представлении не нуждается. Я и сам так думал до тех пор, пока пару лет назад не обнаружил в букинистической лавке большую стопку уцененных книг. (Тот самый роман по сорок рублей за штуку.) Забрав весь «неликвид» в количестве пятидесяти экземпляров, я принялся дарить книгу своим коллегам-педагогам, рекомендуя ее как логическое завершение «Педагогической поэмы» А. С. Макаренко, подводящее воспитательные итоги минувшего века.

С благодарностью принимая подарок, коллеги по цеху скептически отнеслись к выстраиванию такой странной траектории развития педагогической мысли двадцатого столетия. А поскольку среди них преобладали преподаватели литературы, в их глазах явно прочитывалось известное высказывание Козьмы Пруткова: «Специалист подобен флюсу». Признавая за собой грех известной профессиональной узости, приводящий к привычке смотреть на любое явление культуры, и в первую очередь на художественную литературу, глазами педагога, тем не менее я обратил внимание на то, что, в отличие от литераторов, историки отнеслись к моей учительской оценке текста романа с меньшим скепсисом. Недоумение коллег вполне объяснимо. На первый взгляд текст романа Гюнтера Грасса меньше всего относится к так называемой педагогической прозе с ее канонами повествования, занимающей свою скромную, но достойную культурную нишу. Достаточно освежить в памяти тексты не только А. С. Макаренко, но и Ф. А. Вигдоровой, С. Л. Соловейчика, в Англии это целое направление – так называемые школьные повести. В основе педагогической прозы – последовательно изложенные биографии педагогов и их воспитанников, разумеется, во временном и мировоззренческом контексте. Гюнтер Грасс избирает иную траекторию повествования:

Непонятно, однако, следует ли, как нас тому учили, изложить всё по порядку – сначала одно, затем другое, последовательно пересказать биографию за биографией, или же лучше избрать траекторию повествования, пролегающую как бы поперек хронологической оси, чтобы получилось нечто вроде того, как ползает краб, оттопырив клешни в сторону, имитирует задний ход, но на самом деле бойко продвигается вперед.

Смею предположить, что Гюнтер Грасс не только избрал верную траекторию повествования, но, сам того не подозревая, открыл целый пласт методологии исследований культурно-исторической педагогики. А какой же еще может быть современная посттоталитарная педагогика, когда в отрыве от истории и культуры она неизбежно превращается в иссохшую мумию, которую безуспешно пытаются реанимировать с помощью новых информационных технологий?

Воспользовавшись предложенной методологией, попытаемся применить ее на практике. В зачине романа – биография Мученика. Любая слепая вера, какая бы идеология ни была положена в ее основу, нуждается в мучениках, положивших за нее жизнь. Свои Павлики Морозовы были и в нацистской Германии. Среди них – Вильгельм Густлофф. Ему воздвигнут памятник, его именем назовут корабль, который в конце войны отправит на дно легенда советского флота подводник Александр Маринеско, чье имя и подвиг будут долгое время замалчиваться в СССР. Спасутся единицы, среди них беременная женщина, которая на следующий день после чудесного спасения произведет на свет автора повествования.

Чем же заслужил Вильгельм Густлофф государственные почести? Персонаж он во всех отношениях малопримечательный. Скромный банковский служащий, страдающий от рождения заболеванием гортани, а также хронической болезнью легких. Родился в 1895 году, но по слабости здоровья не был призван в армию и не воевал на фронтах Первой мировой. Для поправки физических сил был послан банком в Швейцарию, «где целебный воздух Давоса оказался настолько целительным, что причиной смерти его послужили совершенно иные обстоятельства». Окрыленный национальной идеей, Вильгельм вступил в нацистскую партию. Проявив врожденные организационные способности, навербовал туда живущих в Швейцарии граждан Германии и Австрии – пять тысяч новых членов, которых свел в образованные по всем кантонам местные отделения и заставил присягнуть тому, кому провидение уготовило роль вождя.

Реагируя на запрос, поступивший в Малый совет кантона Граубюнден, представитель иммиграционной полиции спросил Густлоффа, насколько его партийная деятельность в качестве ландесгруппенляйтера НСДАП согласуется с проживанием на суверенной швейцарской территории; последний ответил: «Больше всего на свете я люблю жену и мать. Однако, если Вождь прикажет убить их, я подчинюсь приказу».

Остановимся и, воспользовавшись траекторией краба, совершим боковое движение в сторону и назад. Ровно в том же 1895 году родился блистательный советский поэт Эдуард Багрицкий. В написанном в 1929 году стихотворении явившийся больному и отчаявшемуся автору (поэт страдал и в конечном итоге умер от астмы) умерший Феликс Дзержинский говорит ему про наступивший век:

Так идейно и психологически осуществлялась подготовка будущих добровольных палачей.

Возможно, кого-то покоробит лобовое сравнение безусловно одаренного чувствительностью поэта с серым партийным функционером. Но ведь талант, как известно, ниспослан человеку свыше, он, простите, как прыщ: на ком хочет, на том и вскочит. А в сухом остатке – стремление людей двадцатого века, вне зависимости от их личных дарований и конкретных условий существования, оправдать для себя жестокость идеологии и приход тоталитаризма. Это своего рода повреждение культурного кода, неизжитая генетическая болезнь, передаваемая по наследству следующим поколениям. Пусть не в явном виде, но от этого еще более опасная, поскольку гибель от нее наступает внезапно. Что и произошло с сыном повествователя.

Но вернемся к биографии персонажа, а точнее, к ее завершению и увенчанию его венцом Мученика за идею. Вильгельм Густлофф был убит 4 февраля 1936 года, через три года после захвата власти нацистами, давосским стрелком: студентом-медиком евреем Давидом Франкфуртером, страдавшим от рождения хроническим воспалением костного мозга. Примерно в то же время старший матрос Александр Маринеско уже перешел с торгового флота на Краснознаменный Черноморский военный флот, где после учебки и штурманских курсов попал на подлодку. (Э. Багрицкий умрет своей смертью в 1934 году, в год убийства С. М. Кирова, и попадет в советские святцы как певец революции и Гражданской войны. Можно с достаточной степенью вероятности предположить, что не лишенный воображения и страстей комсомолец Маринеско, будучи родом из Одессы, упоенно читал стихи своего земляка.)

Так завязывался тугой узел грандиозной трагедии двадцатого века, имя которой – Вторая мировая война, эхо которой глухими раскатами доносится до наших дней. Роман Гюнтера Грасса тому лишнее доказательство. У каждого свой взгляд на причины погружения в эту бездну. Экономисты, социологи и политологи предложат тысячи объяснений холодному технологическому варварству, приведшему к гибели миллионов безвинных людей. Каждый из них, как писал философ и культуролог Г. С. Померанц, прошедший войну и сталинские лагеря, обладает лишь осколком истины. Свой педагогический осколок я много лет рассматриваю под увеличительным стеклом, силясь постичь не только причины случившегося, но главное направление и траекторию дальнейшего движения педагогики двадцать первого века.

По-моему, ближе всего к пониманию главной педагогической задачи новейшего времени подошел нидерландский адвокат и общественный деятель Авель Херцберг, его фрагменты из «Писем к внуку» опубликовал журнал «Звезда» (2013. № 6). Испытав на себе ад нацистских лагерей, он знал, о чем говорил. Когда после очередных чтений одна из слушательниц спросила его, что делать, чтобы наши дети снова не стали жертвами насилия, он ответил: «Это неправильная постановка вопроса. Правильная: что делать, чтобы наши дети сами не стали палачами?» Ибо все эти кровавые мерзости творили обычные люди, обыватели. Казалось бы, у немцев, прошедших известное покаяние и получивших прививку от тоталитаризма, всё должно быть в полном порядке. Оказывается, и там ревакцинироваться еще как нужно, ибо вирус тоталитарного сознания бесконечно мутирует, приспосабливаясь к изменившимся условиям. В частности, и об этом необычная педагогическая проза Гюнтера Грасса.

О детях и внуках войны скажу позже. А пока обратимся к вполне взрослым персонажам романа. Среди них мать повествователя. Ее детство и юность пришлись на двенадцать лет нацизма, а зрелость и старость совпали с расцветом развитого социализма в Восточной Германии.

Еще в Шверине, когда я надевал пионерский галстук и синюю блузу, она вечно зудила: «Море-то было студеное, все детки погибли. Написать ты про это должен. Ты ведь, раз по счастью выжил, у нас в долгу. А я тебе потом всё расскажу, до самой малости расскажу, чтобы ты записал…»

И это говорит член партии, возглавляющий бригаду столяров на народной мебельной фабрике, производившей в плановом порядке спальные гарнитуры, на которые записывались, простаивая ночи напролет, граждане СССР, где в это же самое время влачит жалкое существование Александр Маринеско, герой замалчиваемого и в Союзе, и в Германии подвига, пустивший на дно белый лайнер СЧР (что это за аббревиатура – терпение! – ниже). Здесь не только шок, пережитый женщиной на последнем месяце беременности, чудом спасшейся от неминуемой гибели и поэтому бесконечно возвращающейся памятью к тем драматическим событиям. Соблюдая хотя бы элементарную осторожность, она не должна была втягивать в эти воспоминания сына, растущего в коммунистической Германии, где вечная дружба с Советским Союзом – священная корова. Но, похоже, у этой дамы не возникает когнитивного диссонанса, не включается элементарный инстинкт самосохранения. Отчего так?

Здесь вступает в действие так называемая психология простого человека, включается классовый инстинкт, на который делали и делают ставку вожди тоталитарных режимов прошлого и нынешнего века, всячески подчеркивающие свое безмерное уважение к людям труда, широко пропагандирующие свою социальную патерналистскую политику. Что, собственно, изменилось в послевоенной Восточной Германии для людей труда? Символы и лозунги, но психологическая тональность существования осталась той же. Столяр – он всё тот же столяр: и при Гитлере, и при Вальтере Ульбрихте.

В мирное довоенное время в Германии существовала организация СЧР – «Сила через радость». На борту белого лайнера, будущего «Вильгельма Густлоффа», к норвежским фиордам регулярно совершались экскурсии рабочих и служащих. На этом бесклассовом корабле вместе со своим народом не брезговали находиться и фашистские бонзы. Женщина регулярно вспоминала, «как восторгался папа норвежской фольклорной группой, ее национальными костюмами и танцами, которые исполнялись на солнечной палубе СЧР».

А мама-то все восторгалась бассейном, который весь был выложен кафелем и мозаикой; его потом осушили, чтобы разместить там девушек из вспомогательного флотского батальона, тесно им было, а русский стрельнул прямо туда своей второй торпедой и превратил их в месиво…

Так это потом, а тогда, до войны, всё было так мило, и главное – за копейки. (Цена всего сорок рейхсмарок.)

Хорошо там было, почти как у нас в ГДР, даже, видать, почище…

О такой заботе государства простой человек может только мечтать. Дешевые туристические поездки и иные профсоюзные блага в ГДР продолжали эту линию.

Что? Неизбежная расплата за добровольное рабство? Эти неосязаемые отвлеченные материи оставьте рефлексирующей интеллигенции, которая, запутавшись вконец, сама не знает, чего хочет, а нам, обычным людям, предоставьте жить здесь и сейчас.

К той самой интеллигенции принадлежит повествователь. В юности ему удалось сбежать на Запад, где плюрализм и толерантность – норма жизни. Он журналист, сотрудничает то с правыми, то с левыми газетами. Да какая, собственно, разница? Потоки крови, пролитые в двадцатом веке во имя великих идей, людей мыслящих отрезвили, заставили их подозрительно относиться к одухотворяющим идеям, болезненно ощущать фальшь любого пафоса и энтузиазма. «Я устал от двадцатого века, от его окровавленных рек» (В. Соколов). Нравственная усталость, скепсис, мировоззренческий релятивизм – тот самый постмодернистский набор, определяющий состояние современного западного человека, которое метафорически выразил Беккет: «Голый человек на каменистой земле и пустое небо над ним».

Связи повествователя с матерью практически прерваны. Что между ними общего? Но с сыном Конни отношения тоже не заладились. Усталость и скепсис – не лучшее духовное состояние для воздействия на подростка со стороны отца, находящегося к тому же в разводе с его матерью. Тут, знаете ли, требуется идеализм. Зато у бабушки его оказалось в избытке. После падения Берлинской стены ее контакты с внуком стали регулярными, чего нельзя сказать о связи с сыном. Духовная близость внука с бабушкой обернулась трагедией. Именно бабушка подарила внуку «Макинтош» со всеми прибамбасами, «а произошло это после встречи на балтийском побережье, в курортном городке Дампе, куда съехались те, кто пережил катастрофу „Густлоффа“. Ему исполнилось всего пятнадцать, когда благодаря ей он подсел на этот наркотик. Именно она сбила мальчика с толку».

Однако, прежде чем приблизиться к трагической развязке романа, совершим крабовый прыжок назад, в Советский Союз, где 30 января 1945 года совершает свою атаку Александр Маринеско. Личность в истории нашего подводного флота легендарная. Еще бы, в результате лихой торпедной атаки пустил на дно лайнер, на котором находилась тысяча моряков-подводников, а на обратном пути потопил еще один корабль, «Генерал фон Штойбен».

Тем не менее Главное командование Краснознаменного Балтийского флота не спешило представить командира, добившегося двух замечательных побед и вернувшегося на своей подлодке на базу, к званию Героя Советского Союза. Оно медлило. Командир и экипаж напрасно ждали традиционного в таких случаях банкета с жареным поросенком и большим количеством водки…

И долгие десятилетия после войны о его подвиге также не упоминали. Тому были причины. Герой был бесшабашным во всем: в отваге, любви к женщинам и вину. Начальство таких нарушителей воинской дисциплины не жалует. В годину суровых испытаний с трудом терпит, а затем избавляется от них от греха подальше. Мало ли что такой герой может выкинуть. Стоит ли удивляться тому, что при таком скандальном характере после войны А. Маринеско был быстренько списан на берег и вскоре посажен в тюрьму. У него, заведующего складом стройматериалов, обнаружилась недостача. Героя отправили на три года на Колыму. Разного рода злоключения продолжали происходить с ним и в последующие годы. Почему? Есть версия, о которой весьма осведомленный повествователь даже не догадывался. Рассказывали, что Маринеско во время войны публично обвинил одного из флотских начальников в присвоении части продуктов, что подводники отдавали от своего пайка детям блокадного Ленинграда. Такое не прощается, тем более что в дальнейшем этот начальник успешно продвигался по карьерной лестнице и достиг степеней известных.

Тем временем имя Александра Маринеско обрастало легендами. Незадолго до смерти он дождался своего жареного поросенка, которого, отодвинув увешанных наградами адмиралов, преподнесли ему курсанты-подводники во время встречи с ветеранами. Но имя героя по-прежнему оставалось под запретом. Борьба за его возвращение в советский пантеон велась долгие десятилетия. Стена молчания вокруг имени Маринеско неожиданно была пробита в начале восьмидесятых на педагогическом поле. В то время мои друзья-телевизионщики В. Медведев и С. Кунгурцева нашли-таки цензурную лазейку. На просветительском четвертом канале они организовали «чисто педагогическую» передачу, куда пригласили детей членов экипажа легендарной подлодки С-13. Где вдруг выяснилось, что их всех зовут Сашами, благо это имя можно присвоить мужчинам и женщинам. Оказывается, все члены экипажа назвали своих родившихся после войны детей в честь командира. После прямого эфира посыпались угрозы сверху, но стена молчания была этой передачей взорвана. Спустя некоторое время появился роман К. Крона «Капитан дальнего плавания» и фильм «Командир счастливой щуки». Одним из последних в СССР А. Маринеско получил звание Героя Советского Союза посмертно. А 8 мая 1990 года, через сорок пять лет после окончания войны и спустя двадцать семь лет после смерти, в Санкт-Петербурге ему установлен памятник. Так восторжествовала справедливость, а советский народ узнал правду о подвиге. Но не всю. О полной правде не догадывались даже непосредственные участники событий.

Еще один прыжок краба, и мы возвращаемся к тексту романа. Повествователю можно доверять, он точен в мельчайших деталях, именах и фамилиях:

А для Владимира Курочкина (пустившего три торпеды. – Е. Я.) безымянный потопленный корабль был до отказа набит фашистами, напавшими на его родину и оставлявшими за собою при отступлении выжженную землю. Лишь из рассказа Хайнца Шена он узнал, что после торпедной атаки погибли более четырех тысяч детей, которые утонули, замерзли или были увлечены водоворотом от уходящего на дно судна. Эти дети еще долгое время снились боцману в ночных кошмарах.

Для сына Конни С-13 – «лодка-убийца».

Но почему, – вопрошает отец, – Конни врал на своем сайте? Но почему он утаивает то обстоятельство, что одновременно на борт были подняты более тысячи моряков-подводников и триста семьдесят девушек-военнослужащих из вспомогательных подразделений ВМС, а также расчеты зенитных установок, спешно смонтированные на корабле?

Так что, с одной стороны, это было госпитальное судно с беженцами на борту, а с другой – военный корабль.

Могу только догадаться, что толкнуло Конни на подлог: желание иметь четкий незамутненный образ врага.

Образ врага облегчает и упрощает жизнь. Между тем в жизнь вступают новые поколения, не имеющие страшного опыта двадцатого века. В эпоху всеобщего смятения умов их неискушенность создает благоприятную почву для попыток подкрасить тоталитаризм и выдать его методы за спасение.

Что требовать с подростков, когда взрослые оказались не в состоянии извлечь уроки прошлого? Сколько их сегодня, «из вечно вчерашних, вроде моей матери, которые стараются вновь подогреть коричневое варево, живут ностальгией по прошлому и, подобно треснутой заезженной пластинке, поют осанну тысячелетнему рейху»? Повествователь ненавидит мать за то, что она внушила ребенку прямую и ясную цель, но сам он этого сделать не смог. Найдя в сети явно нацистский сайт сына, он задается вопросом:

Разве может молодой человек, воспитанный в довольно леволиберальном духе, быть сбитым с толку и уйти так далеко вправо?

Вопрос сродни недоуменной реакции некоторых наших соотечественников: откуда в стране, внесшей главный вклад в борьбу с фашизмом, молодые нацисты? Еще как может. Девушка Е. Хасис, соучастница убийства адвоката антифашистов Маркелова, производит впечатление ребенка из интеллигентной семьи.

С нарастающей тревогой отец следит в сети, как его сын, взявший псевдоним Вильгельм в память Мученика, на сайте ведет истребительную войну со своим оппонентом, присвоившим себе имя Давид в честь давосского стрелка. Эка невидаль – брань и взаимные оскорбления подростков в интернете. Да сегодня они все поголовно уходят в сеть, убегают от невнятицы и разноголосицы нашей жизни, от лицемерия и лжи «промотавшихся отцов». Стоит ли относиться к виртуальным играм серьезно? Мне ли, практикующему педагогу, не знать, что границы между виртуальной и реальной жизнью подвижны и относительны. На моей памяти не раз бывало так, что взаимные оскорбления «ВКонтакте» оборачивались реальным выяснением отношений, приводили к дракам, возникающим по самому ничтожному поводу. Здесь тот самый случай: незнакомые лично идеологические противники встретились для выяснения отношений в зловещем месте – на развалинах мемориала, где когда-то стоял памятник Мученику. На этой мрачной сценической площадке прозвучали четыре выстрела Конни: так «наши сети притащили мертвеца». Позже сын повествователя уточнил, что «попал он столько же раз, сколько в свое время это сделал еврей Франкфуртер в Давосе». Виртуальный Давид на самом деле оказался чистокровным немцем Вольфгангом Штремплином. Что ничуть не смутило убийцу, который заявил на суде:

Сути дела это не меняет. Мне самому надлежало принять решение, говорил ли и действовал ли человек, известный мне под именем Давид, как еврей или нет… <…> Я стрелял, потому что являюсь немцем и потому что в Давиде говорил Вечный жид.

Непосредственное общение родителей убийцы и жертвы в ходе судебного процесса выявило довольно распространенную педагогическую картину: утерю контактов с подростками; причиной их отчуждения послужила индифферентность родителей при оценке исторических событий, нежелание обсуждать с сыновьями проклятые вопросы бытия. В результате один зациклился на возмездии, а другой на покаянии. Оба выходили из юношеского одиночества через интернет. Но это микрородительское собрание явно запоздало. После оглашения приговора отец посетил сына в тюрьме: «Разговор шел с запинками, но, главное, сын говорил со мной» (!). Мать-учительница нечасто посещала его, «нередко ссылаясь на занятость профсоюзными делами, поскольку вела общественную работу в секции „Воспитание и наука“». В последнем, сделанном как бы мимоходом замечании усматриваю едкую иронию по поводу так называемых научных подходов к воспитанию, которую, впрочем, разделяю.

А что проклятая бабка?

…Мать вернулась к вере своих детских лет. Она сделалась католичкой, устроила в уголке гостиной подобие домашнего алтаря, где между цветами – белыми лилиями – стояли иконки Девы Марии, а рядом в странном соседстве находился портрет товарища Сталина в белом кителе, мирно покуривающего свою трубку.

Ну и кто после прочитанного будет отрицать, что текст романа Гюнтера Грасса являет собой ценнейший педагогический источник? Увы, источник печальный – своего рода энциклопедия культурно-исторической, а следовательно, педагогической беспечности в борьбе с гидрой тоталитарного сознания, которая, как показывают текст романа и личный опыт, о многих головах. Вывод автора беспощаден: «Никогда этому не будет конца. Никогда».

Но честный, трезвый взгляд во всех отношениях ценнее избыточных иллюзий. Люди в массе своей всегда будут жить мифами, сказками и легендами, ибо этот способ существования придает осмысленность жизни обычного человека, возвышает его в собственных глазах. Лишение же иллюзий всегда вызывает отчаянное сопротивление, поскольку при этой болезненной операции затрагивается не сознание, а глубокие ментальные эмоции. Весь миф русского коммунизма укладывается в четыре строчки детского стихотворения, которые все малыши советской страны заучивали в детских садах.

Миф невозможно отменить, его лишь можно заменить другим мифом. Часто мифы причудливым образом наслаиваются друг на друга, что с точностью отражено автором в образе Туллы Покрифке, матери повествователя, чье сознание являет собой своеобразную матрешку из нахлобученных друг на друга мифов, прекрасно уживающихся между собой.

Итак, тоталитарный миф в сознании большинства людей неистребим, но это лишь повышает ответственность творческого меньшинства, к которому я отношу праведников, трезвых мыслителей и проницательных художников; среди последних, безусловно, и Гюнтер Грасс. Их вечный удел – всегда плыть против течения, терпеть поношения и сохранять бдительность. «Держи ум свой в аду, но не отчаивайся» (св. Силуан), «Не надо убегать от предметов страха, потому что, убегая, вы всё равно страх с собою унесете. А если пойдете на них с обнаженной шпагой, то убедитесь в том, что это лишь воздух и тени» (Рене Декарт).

Никогда прежде и, к сожалению, до сих пор педагогика не ставила и не ставит перед собой глубоко осмысленной задачи профилактики духовных эпидемий и, следовательно, не предпринимает осмысленных попыток ее решения. А жаль. В ночь с 9 на 10 ноября 1989 года пала Берлинская стена. Вся Германия триумфально праздновала это событие. Но среди сограждан, переживавших всеобщую эйфорию, нашелся учитель гимназии, который на своих уроках подробно рассказывал о том, как в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года военизированные отряды СА и гражданские лица проводили Хрустальную ночь (Ночь разбитых витрин). Немецкие власти не вмешивались в события. Нападения привели к тому, что улицы были покрыты осколками стекла из окон принадлежавших евреям магазинов, зданий и синагог. Когда к этому учителю пришли родители учеников, выражая недоумение его, как им показалось, неуместными лекциями, отравляющими праздник национального единства, педагог объяснил: «Дети должны знать, что стены просто так не возникают». И родители согласились! Нам бы таких родителей.

Получается, что прав был В. Клемперер, когда ставил знак равенства между всеми тоталитарными системами, коль в их основе национальный социализм. (Еврейские кибуцы не что иное, как социализм с национальным лицом.) Он не пожелал обслуживать матрешку из нахлобученных друг на друга национальных мифов.

Из огня да в полымя попал в послевоенном СССР литератор и философ Г. С. Померанц. Фронтовик, он в период антисемитской кампании не мог найти работу по специальности, а затем был посажен в концлагерь. После реабилитации работал библиотекарем в институте научной информации. Диссертацию защитить не дали. А после публичного доклада в институте о сталинизме, опубликованного в самиздате, он был вызван в КГБ, где его строго предупредили о последствиях так называемой антисоветской деятельности. До перестройки в нашей стране его работы не печатались. Тем временем на Западе (в тамиздате) у него выходила книга за книгой. И только в новой России небольшими тиражами стали выходить его работы, завоевывая интеллигентных читателей, в том числе и среди учителей.

Казалось бы, перед нами искореженная судьба одаренного сверх меры человека, который большую часть жизни был вынужден провести под прессом тоталитарной системы. Но Григорий Соломонович умудрялся чувствовать себя счастливым! Как это возможно?