Жилой дом на Загребском бульваре, 21

Поскольку качественных жилых домов дореволюционной постройки в Ленинграде на порядок больше, чем в Москве (а партноменклатуры, наоборот, на порядок меньше), нужда в элитном жилье тут не такая острая. И если в Москве это кирпичные башни минимум в 7 этажей, то дом ЖСК «Моряк» в Конном переулке, 1 (архитекторы В. Фромзель и Н. Надёжин, 1964) — это всего 4 этажа и 52 квартиры[448]. Но именно поэтому он так похож на современный «клубный» дом: маленький, качественный, в центре. Место при этом тихое, под боком у Соборной мечети. А напротив — шикарный конструктивизм, Академия железнодорожного транспорта (Г. Симонов, П. Абросимов, А. Хряков, 1932). Новый дом отвечает ему этажностью, но при этом безо всякой жестикуляции — образцовое поведение в историческом центре! Он, собственно, и к городу-то обращен не фасадом, а скромным торцом, на котором всего два элемента: эркер да угловые окна. Но этого вполне достаточно, чтобы и о себе заявить, и на преемственность намекнуть, — впрочем, отсылает он не столько к лихому визави, сколько к дому Ленсовета на Карповке. Что неслучайно: постконструктивизм куда лучше отвечает запросу на солидное жилье. Поклонившись соседу, во двор дом уходит пятью секциями, составленными с небольшими отступами, которые артикулированы балконами. Деликатна и отделка дома: кирпичные стены облицованы бетонной плиткой, а угловая часть первого этажа — керамической.

➧Комнаты большие, санузлы раздельные, да и газовая колонка в советское время почиталась за счастье: горячая вода — даже летом. Но главное, что в этом 4-этажном доме есть лифт! Секрет чуда прост. «Ко мне обратился зампред исполкома, в прошлом управляющий крупным строительным трестом, — вспоминает Фромзель, — попросил спроектировать ему квартиру. Я говорю, если исполком закажет Ленпроекту, спроектирую. …Месяца за четыре построили дом с лифтом и мусоропроводом, стены толще, чем обычно, потолки выше. В общем, „улучшенной планировки“. Меня даже в обком вызывали по поводу дома. Допытывались, кто попросил такой комфортный дом сделать. Я молчал как партизан»[449].

Дом ЖСК «Моряк».

План и общий вид

Другой тип вхождения в историческую среду демонстрирует жилой дом на Каменноостровском проспекте, 41 (1970). Он тоже стоит бочком к проспекту, а в прессе тех лет еще и фигурирует как образцовый пример «реконструкции»[450], но на самом деле милые дома начала ХХ века снесли, а то, что возникло вместо, к ним никакого отношения не имеет. Но зато имеет прямое отношение к тому, что вокруг: к новому статусу и масштабу территории, которые начали меняться в 1930-е с возведением ДК промкооперации, продолжили — с появлением метро, но главным пластическим гением места стал дом Ленсовета на Карповке. Он, хотя и за рекой, диктует тему своей сильной дугой, и в первых эскизах новый дом тоже имел полукруглый план. Но потом дуга осталась только в козырьке, выходящем на сквер Профессора Попова, а общий пропорциональный строй, вторящий дому Ленсовета, разорвали наклонившиеся лопатки, выделившие центральную часть с балконами. Этот формальный ход, спрофанированный типовыми зданиями АТС в 1960-е, кажется сегодня питерским эстетам тривиальным («изображающим современность» называет его Алексей Левчук, «мало органичным для всей композиции» считает его Степан Липгарт), но главная причина считать этот дом свидетельством деградации ленинградской архитектурной школы только в том, что построил его тот же Евгений Левинсон — автор дома Ленсовета.

Е. Левинсон. Жилой дом на Каменноостровском проспекте, 41. 1970

➧Другой вариант при работе в сложившейся среде — «дома-вставки». Название четко изъясняет концепцию: на месте пустот восстанавливается привычная петербургская сплошная застройка. Вставка, с одной стороны, должна вписаться в габариты участка, а с другой — может быть достаточно свободна в смысле стилистики. То есть не судорожная мимикрия, как это будет уже в наше время, а нечто честно современное, но при этом не оскорбительное для среды. Лучшим образцом приема стали дома-вставки на Наличной улице, 13 и 15, корп. 2 (Т. Хрущёва, 1969, 1972). Они не только в полтора-два раза выше своих соседей, но даже не подхватывают их горизонтальных членений, как это делали вставки домов быта^{24}. Но при этом за счет глубины лоджий в контрасте с глухими брандмауэрами и эдакой «змейки», которой идут ограждения лоджий, они рождали образ остро современной структуры, в которой было еще нечто важное — ощущение сложности (когда от простоты уже мутит). И так было, пока отделка не осыпалась, а балконы не остеклили. Другой секрет удачи — в том, что пришли башни-вставки парой и, будучи абсолютно одинаковыми, напоминали пропилеи, то есть вписывались не столько в конкретное место, сколько в традицию.

Т. Хрущёва. Дома-вставки на Наличной улице, 13 и 15, корп. 2 (1969, 1972)

➧В тех же краях, где никаких явных вводных нет, зодчие стоически держатся за идею «ансамбля» — даже там, где он не очевиден глазу. Так, жилой дом ЖСК «Юг» на Бассейной, 53 (архитекторы С. Сперанский, А. Кац, 1968) «уравновешивает двенадцатиэтажный крупноблочный дом на противоположной стороне парка»[451], при том что между этими домами — почти километр! А потом парк разросся, и диалог этот похоронил, но авторам важна эта критическая перекличка. Тот дом на Кузнецовской, 44 (Б. Журавлёв, 1955) — при всей своей мощи и эффектности — ярко обнажил бесперспективность крупноблочного метода для современного жилого строительства. Попытка выложить 12 этажей из крупных блоков (да еще забрать первые 4 этажа «бриллиантовым» рустом!) привела к громадному перерасходу материалов (толщина стены составила 1 метр), дом вышел очень тяжелым и дорогим.

Жилой дом ЖСК «Юг» на Бассейной улице, 53

➧По сравнению с этой крепостью дом на Бассейной выглядит как легкий белоснежный корабль. Он «эффектно замыкает перспективу улицы Ленсовета, не препятствуя в то же время ее слиянию с парком благодаря наличию сквозных проходов под домом»[452]. Правда, в ранней версии весь первый этаж занимали магазины, но их сплошные витрины тоже отрывали дом от земли (и вообще он должен был стоять на берегу Южного Обводного канала, так что и ассоциации с кораблем неслучайны). Это очень благородный дом, в котором как бы нет особой архитектуры; опоры— «ножки», создающие проходы, — не более чем корбюзианский мотив (отсылающий также к жилмассивам 1920-х), как и выступы с лоджиями, смутно напоминающие эркеры. А угловое остекление лоджий — тоже не слишком про конструктивизм: углы не прямые, а скошенные (но это и интереснее). Дом покрашен в белый цвет, но на самом деле он кирпичный; сначала кажется, что парит «покоем» над парком, но на самом деле имеет Н-образный план, создавая своими крыльями дворовый уют на обе стороны. И во всех окнах — зелень этих дворов.

➧Для своего времени это было очень приличное жилье (недаром здесь обитает фарцовщик Кораблёв из фильма Евгения Татарского «Колье Шарлотты», 1984): большие прихожие со встроенными шкафами, кухни — 9 кв. м, «а в трехкомнатных квартирах есть даже маленькая комнатка для всяких инструментов, которую в шутку называли „тещиной комнатой“»[453]. Сам же дом имеет в народе нехорошее название «Дом еврейской бедноты», но и оно при этом является диалогом с традицией: именно на месте 2-й улицы Деревенской бедноты (бывшей Малой Дворянской) вырос первый в послевоенное время «элитный» дом, прозванный «Дворянским гнездом»^{15}. Тут же и место не столь козырное, и элита пожиже: научная и творческая интеллигенция, работники «Ленфильма» и СКБ «Малахит», где проектировали атомные подлодки. Этот секретный «ящик» с фигуркой космонавта на фасаде (чтобы сбивать с толку американских шпионов) находится в этом же дворе (архитектор А. Эфраимович, 1965).

➧Этот дом переоткрывает в ленинградской архитектуре тему курдонера (которую когда-то — в новом масштабе — открыл Леонтий Бенуа в доме страхового общества «Россия» на Моховой, 1897–1899). Это попытка дать жителям хоть какую-то, если не приватность, то идентичность, вернуть двор, который исчезал в новых районах. Продолжит тему жилой дом работников Октябрьской железной дороги Александра Васильева (проспект Непокоренных, 74, 1976). Он стоит в куда более грустном месте (между кладбищами, больницами, у скрещенья двух проспектов), как бы уже вне города и предпринимает героические попытки привнести в жизнь радость — за счет архитектуры. Квартиры здесь умеренно пристойные (без раздельных санузлов и смежных комнат, кухни — 7 кв. м), виды — широкие, хотя и в никуда. Зато сам дом горделиво красив. Две башни по краям, фирменные васильевские угловые балконы (как на Свердловской набережной^{26}), а на фасаде — расположенные в шахматном порядке. Но, главное, конечно, это — дуга. При всей своей нерациональности дуга никогда не уходила из питерской архитектуры, появляясь даже там, где это никак не было обусловлено топографией — будь то зажатый среди других зданий «дом-колбаса» Григория Симонова на улице Бабушкина (1932), обращенная во двор дуга общежития Павла Абросимова между двух Посадских (1935), стоящие уже на Неве дома того же Симонова (Малоохтинский проспект, 1939), или дом Ленсовета на Карповке Евгения Левинсона и Игоря Фомина (1934). Но, как сам дом подчеркнуто демократичен (в отличие от мощной роскоши дома Ленсовета), так и дуга его скорее гуманистична, чем дворцова: она деликатно приобнимает двор и визуально продолжается в парк, отделяющий дом от шумной трассы.

Жилой дом работников Октябрьской железной дороги

➧Еще одна попытка создать собственный мир за счет формы — дом-«змея» (Товарищеский проспект, 28, корп. 1, 1980), который Анри Аланнэ возвел для сотрудников Электротехнического института (ЛЭТИ^{46}), — и это уникальный случай, когда жизнь советского итээра протекала в необычных современных зданиях и дома, и на работе. Вьется дом не безответственно, а вторя изгибам реки Оккервиль; рифленый фасад из сплошных лоджий задает ритм, который хорошо подчеркивает форму.

Дом-«змея». Товарищеский проспект, 28, корп. 1. 1980

➧Наконец, самая длинная жилая линия — вытянувшаяся на полтора километра! — закономерно зовется «Великой китайской стеной». Она, правда, не сплошная, в ней есть разрывы, а также башни, замыкающие перспективы других улиц (в том числе так и не получивших продолжения — как улица Победы или Авиационная, которую сюда даже не дотянули). Эту мегаструктуру (Варшавская улица, 25–43) Владимир Щербин, Михаил Сарри и Юрий Песоцкий проектировали с 1977 года (строили с 1980-го по 1995-й) — после того, как с улицы сняли железную дорогу и назначили ее дублером Московского проспекта. У «Стены» была задача служить шумозащитной застройкой для кварталов между Варшавской и Новоизмайловским. Поэтому на Варшавскую выходили только кухни и санузлы (их узкими окнами «Стена» действительно похожа на крепостную), а жилые помещения — во двор (парадные же имели выходы на обе стороны). «СНиП требовали для 1-, 2-, 3-, 4-комнатных квартир площадь 36, 48, 63, 72 кв. метра соответственно, — вспоминает Михаил Сарри. — Помню эти цифры как таблицу умножения. Превышение допускалось в пределах 5 %. Были анекдотические случаи, когда излишки площади квартир присоединялись к межквартирным коридорам. Кухни получались от 8 до 12 метров. Парадоксально, но сейчас квартиры с площадями по советским нормативам оказываются самыми ликвидными. Тогда это были дома для очередников»[454].

Жилая мегаструктура. Варшавская улица, 25–43

➧Еще один вариант шумозащитной архитектуры — комплекс на проспекте Науки, 44 (С. Гайкович и Л. Ченцова, 1988). Здесь все наоборот: в роли шумозащиты выступает невысокий 4-этажный фронт вдоль проспекта (все его жилые комнаты обращены, естественно, во двор), а уже от него в тот же двор отходят три объема, повышающиеся по мере удаления от трассы до 14 этажей. Такая необычная форма спровоцировала кучу прозвищ («Змей Горыныч», «Дом-гора») и некоторое количество проблем при строительстве. «Это сейчас архитекторы, увидев отклонения от проекта, пишут письма начальству, ругаются, — рассказывает Гайкович. — А тогда можно было действовать проще: приезжаем и видим, что неправильно, некрасиво уложена бетонная перемычка над ответственным проемом. И сверху уже уложена кирпичная кладка в четыре ряда. Я бегу в магазин за бутылкой. Метр кладки убран, вызван крановщик, поставивший перемычку как надо…»[455] Но при том, что «структурная идея, проделав долгий путь от схемы звуковой волны до лепки макета здания, получила свое четкое воплощение»[456], в деталях дом получился довольно унылым; «монотонность, побежденная в целой структуре, перекочевала во внутреннюю сущность этих корпусов»[457], — метко и едко замечает Сергей Шмаков; «коридорность выражена с убийственным реализмом»[458].

Комплекс на проспекте Науки, 44. Макет дворового корпуса

➧Каскадное решение не было новостью: в 1984 году, например, Наталья Захарьина возвела дом-пирамиду (он же «муравейник») в Сестрорецке, чей ступенчатый силуэт возник ответом на дюнный рельеф. Но там еще на каждом уступе была терраса, чего в условиях города сделать не позволили. В пригородах у зодчих вообще было больше возможностей, поэтому свободолюбивая Захарьина работала в основном там, в городе построив только крематорий (с Давидом Гольдгором) и одинокую 15-этажную башню на улице Седова, 91, корп. 1 (1976). Башне предназначалась любопытная градостроительная роль: держать главную площадь района, которая по факту была лишь «карманом» в застройке, но очень большим[459]. При этом с запада к ней примыкало Белевское Поле с его очаровательной, но двух— и трехэтажной застройкой, а с востока — 124-й квартал^{4} с его скромными пяти— и восьмиэтажками. Поэтому Захарьина ищет, как сделать дом живым и ярким, и сочиняет пилообразный фасад, который должен давать красивую светотень. Квартиры развернуты под углом к плоскости фасада, конечно, не просто так, а чтобы улавливать больше солнца. Выходящим на лоджии углам комнат Захарьина планировала дать угловое остекление, но в итоге оно появилось только у «двушек» (которых на каждом этаже две), а остальные шесть — «однушки», зато у каждой есть альков. Комнаты — 20 кв. м, кухни — 7. А выйдя из лифта, жители идут на свет, который мерцает в конце общего коридора.

Жилой дом на улице Седова, 91, корп. 1. Макет

Жилой дом на улице Седова, 91, корп. 1. План типового этажа

➧На общий остекленный коридор нанизаны квартиры и в галерейных домах, которые появятся в начале 1980-х. Это последнее обращение к идеям 1920-х, а именно — к дому Наркомфина Моисея Гинзбурга, только здесь квартиры уже не в двух, а в трех уровнях! Продиктовала этот ход не столько начавшаяся реабилитация конструктивизма, сколько поиск решения конкретной проблемы. Первый такой дом на улице Тухачевского, 31 (1983) должен был встать торцом к улице (то есть вытянуться с запада на восток), квартиры же в нем планировались только однокомнатные: сюда из общежития переселяли рабочих завода «Красный выборжец». Поскольку же по нормам инсоляции квартиры не могут выходить только на северную сторону, Олег Фронтинский и Святослав Гайкович вспомнили о доме Наркомфина, но остроумно усовершенствовали его структуру. «Мы придумали вариант, когда все комнаты выходят на юг, а все кухни — на север. По северной стороне каждого нечетного этажа идет коридор, куда выходят двери квартир. На четных этажах на север выходят кухни. В этой схеме получались два вида квартир. В одном сначала попадаете в прихожую, откуда поднимаетесь наверх в жилую комнату с лоджией, затем еще выше — в кухню. В другом виде спускаетесь из прихожей в комнату, а потом еще ниже — в кухню. В переходах разместились санитарные узлы и кладовка»[460].

Галерейный дом на улице Тухачевского, 31. 1983

Галерейный дом на улице Тухачевского, 31. Разрез. 1983

➧Но, увы, такой роскоши пространственных переживаний, как в доме Наркомфина, где разноуровневые пространства перетекают одно в другое, тут не получилось. Комнаты и кухоньки по-советски крохотны, а две узкие лестницы по семь ступенек создают понятные трудности (санузел, правда, в одном уровне со спальней). Ньюйоркцы, конечно, привыкли бегать вверх-вниз по своим домам-«браунстоунам», но там это полноценные частные дома с собственными задними дворами. И хотя здесь авторам удалось выжать четыре лишних квадратных метра к 36 полагающимся, но все они ушли на внутриквартирные лестничные площадки… И только находясь на них и можно ощутить всю необычность этих квартир и почувствовать, что воздуха здесь все-таки больше. Тем не менее при грамотной реконструкции можно заставить все эти странности работать на полную катушку и получить модный интерьер — как и сделала в 2020 году одна петербургская пара (проникнувшись своим домом до такой степени, что завела в инстаграме паблик о советских галерейных домах).

➧При том что внешний облик дома вполне выразителен за счет пластики скругленных торцов, то робкое движение к буржуазности, которое было намечено трехуровневыми интерьерами, никак не отражается на фасадах, которые остаются сеткой одинаковых лоджий (а задний — и вовсе перфорацией). Но тут виноваты как функция (почти общежитие), так и место. Другое дело, когда здание возникает на красной линии старого проспекта! Семиэтажный дом на Лиговском проспекте, 103–105 (архитектор Э. Кондратович, инженер М. Стрельцов, 1970–1979) построен для работников типографии Володарского (находящейся неподалеку, что удобно), а для города в первом этаже сделан детский книжный магазин[461]. Фасад продолжает линию домов проспекта, но на углу с Разъезжей слегка поворачивает, намечая направление улицы Константина Заслонова, а подсечка первого этажа это элегантно акцентирует. Но главное изобретение автора — это нечто среднее между эркером доходного дома и панорамным окном Ле Корбюзье. Окна спарены под тупым углом, что делает их огромными, а плоскость фасада — волнистой (интересно, что и задний фасад сделан так же, разве что окна меньше). И хотя они практически одинаковые, эта персонализация жилой ячейки все равно звенит вызовом советской усредненке и перебрасывает мостик к дому работников Свирьстроя (И. Явейн, 1938), где все окна взяты в ар-декошные рамы. Как и там, в доме Кондратовича нет никаких видимых признаков роскоши, но дух современной респектабельности сквозит ясно и красиво.

Дом на Лиговском проспекте, 103–105

И было бы прекрасно, если бы в старом городе возникали именно такие дома, но эпоха постмодернизма вызвала к жизни как раз более явные признаки статусности. А самым первым и ярким его образцом в жилой архитектуре стал дом на Финляндском проспекте, 1 (1973–1987). Задумал его Сергей Сперанский вместе со своей гостиницей «Ленинград»[25], но руку мастера тут узнать трудно; строила здание его верная соратница Виктория Струзман. Дом огромен, он занимает весь проспект, но особенно огромны его мансарды и арки. Гипертрофированный размер классических деталей был главной приметой американского постмодерна, но в Петербурге это выглядело диковато. Столь же непривычен был и цвет плитки, да и вообще столь активный цвет в центре города: и, хотя Сперанский мыслил его как фон для бело-золотистой гостиницы, недалекие горожане обидно прозвали дом «Синяком». Утвердил сомнительную репутацию здания кинорежиссер Евгений Татарский, поселив тут модного злодея Олега Даля («Золотая мина», 1984). Тем не менее на фоне всего того, чему дом открыл широкую дорогу, он выглядит на удивление трогательно и даже как-то романтично.