АРХИТЕКТОРЫ В. КАМЕНСКИЙ, А. ЖУК, Ж. ВЕРЖБИЦКИЙ, Г. ВЛАНИН

ИНЖЕНЕР Н. МАКСИМОВ

ЛИГОВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 6

ПЛОЩАДЬ ВОССТАНИЯ

Белый слон в посудной лавке, зал выстроен по модели 1930-х годов: на месте очага мракобесия — рабочий дворец культуры!

Тот редкий случай, когда Иосиф Бродский посвятил стихотворение конкретному петербургскому дому. И как на грех — гордиться совершенно нечем: «В такой архитектуре есть что-то безнадежное»! Уж лучше бы «пауком» обозвал или «баранкою размокшей». Но за меланхолической интонацией, изображающей философское отношение к советской власти и ее злодеяниям («Теперь так мало греков в Ленинграде, / что мы сломали Греческую церковь»), есть и конструктивная критика того нового, что появилось взамен старого: «Жаль только, что теперь издалека / мы будем видеть не нормальный купол, / а безобразно плоскую черту».

➧Строки эти говорят не столько о здании, сколько об авторе, который не жаловал современную архитектуру, а «самым прекрасным зданием города» считал Биржу. Потому что «плоской чертой» отмечена масса достойных зданий, а культ питерской «небесной линии» даже и предполагает, что здания не должны ей перечить. Но еще удивительнее, что с 25-летним тунеядцем во многом солидарна профессиональная пресса. Неуместность и немасштабность здания видят все с самого начала. При этом критики пытаются быть лояльными, используя тот же ход, что и в случае с московским Дворцом съездов: что сам по себе дом хорош, но не там. Говорят, первый секретарь обкома просто ехал мимо и ткнул пальцем: «Стройте здесь!»[164] Так ли, нет ли, но важен сам факт существования этой байки: нужно же хоть как-то объяснить это абсурдное решение.

➧И хотя город действительно остро нуждался в большом современном зале, логично перевести стрелки еще выше: годы проектирования БКЗ совпадают с пиком хрущёвской борьбы с религией. Начавшись с секретного постановления ЦК КПСС от 4 октября 1958 года, кампания продолжалась 6 лет: было закрыто 10 000 храмов (половина от всех действующих), церкви стали ломать — чего не было с войны, когда Сталин заключил с церковью перемирие. В Петербурге главными жертвами новых гонений стали Спас на Сенной, Воскресенская церковь на Фонтанке, Троицкая на Марата и он — храм Дмитрия Солунского (1865), обаятельный образчик неовизантийского стиля.

Р. Кузьмин. Греческая церковь Дмитрия Солунского. 1865

➧Церковь, правда, стояла закрытой с тех пор, как в нее упала и не разорвалась немецкая бомба, что, конечно, было поводом, но имело место и рвение секретарей обкома: молва приписывает выбор площадки для БКЗ одиозному Григорию Романову, хотя в тот момент первым был Иван Спиридонов. Другая аберрация гласит, что зал делали к 50-летию Октября, но изначально он называется «Центральным киноконцертным залом „Невский“»[165], просто строили его так долго, что в конце концов решили приурочить к юбилею и назвать «Октябрьским». Вместе со сроками была превышена и смета, за что автор здания (по совместительству — главный архитектор города) Валентин Каменский сам себе объявил выговор[166]. Проектировала же здание мастерская Александра Жука — но при этом с ТЮЗом^{9}, предыдущей его работой, у БКЗ немного общего: оттепель взяла свое.

Один из ранних вариантов проекта. 1960

Ситуационный план

➧И если для ТЮЗа места было слишком много, то для БКЗ — слишком мало. А размах был нешуточный — зал имел не «тыщу с лишним мест», как пишет клеветник Бродский, а все 4000! Поэтому слово «втиснут» звучит во всех рецензиях. Масштаб здания не соотносим ни с окрестной застройкой, ни с общегородской ситуацией: Лиговский проспект через 300 метров упирается в улицу Некрасова, а соседние улицы уже перегружены, то есть нагрузка на инфраструктуру резко вырастает. И нельзя сказать, что «тогда об этом не думали»: Андрей Иконников пишет об этом уже в 1965 году[167].

➧Но, раздвинув локтями соседей, здание ничего не выиграло и для себя: хотя оно почти полностью поглотило Греческую площадь, его все равно становится видно только при выходе на нее. Бочком появляется БКЗ и в створе улицы Жуковского, которая выходит на фасад по касательной, — хотя в самой первой версии проекта (которую с Каменским делает не Жук, а Олег Гурьев) это как раз обыгрывалось: объем фойе сдвинут вбок по отношению к коробке сцены. В общем, дом крайне механистично посажен на участке, «из-за чего возникает впечатление случайно упавшего кирпича, разорвавшего существующую ткань и раздавившего многочисленные биологические сообщества»[168].

➧А для того, чтобы решить (а точнее, скрыть) эту явную градостроительную ошибку, предполагали снести еще два доходных дома по 5-й Советской и проложить эспланаду от вокзала через Таврический сад к Неве. Потому что «лишь реконструкция близлежащего района сможет устранить несоответствие между градообразующими возможностями великолепного киноконцертного зала и условиями его местоположения»[169].

➧От устранения, слава богу, отказались — как передумали в Хельсинки строить новый проспект, к которому разворачивал главным фасадом дворец «Финляндия» Алвар Аалто. БКЗ изрядно похож на него — при этом так же не с главного фасада, а со стороны Греческого проспекта. Лапидарный куб в контрасте с протяженным объемом, имеющим ярко выраженный вертикальный ритм, остекленный первый этаж плюс выявленная на фасадах внутренняя структура — у Аалто это объемы лестниц, а в БКЗ — падающие уступами рабочие помещения. Аалто закончил свой дворец в 1971 году, но вряд ли стоит лелеять сладостную мысль о том, что на этот раз «подглядел» финский гений (он выступал в Ленинграде в 1962 году). Просто типология зрелищного учреждения с его коробкой сцены, амфитеатром и фойе диктует схожие ходы. Но, конечно, дворец Аалто при всей его строгости вещь куда более яркая, динамичная, изысканная и в пропорциях, и в деталях, и в отделке белоснежным мрамором.

А. Аалто. Дворец «Финляндия». 1971

➧Каррарский мрамор, привычный к средиземноморскому климату, со временем потемнел, но за ним в Хельсинки тщательно ухаживают. Не рассчитывая на подобный уход, авторы БКЗ отделали здание сааремским известняком — светлым, но все же не белым. Та же мудрость (она же робость) присутствует во всем внешнем облике здания, и характерно, что некоторую раскованность авторы позволяют себе лишь на заднем и боковых фасадах. Где встречаются также и изящные детали — узкая створка на стыке кулуаров, дугообразная плоскость, прикрывающая эвакуационные лестницы (прием, позаимствованный уже у Ле Корбюзье). В остальном же здание не просто строго, но действительно собрано из «плоских черт». В нем нет ничего по-настоящему яркого, как в его собратьях — таких же универсальных дворцах, предназначенных как для концертов, так и для торжественных заседаний. Он не изгибается дугою, как киевский дворец «Украина» (1970), не встает штормовой волною, как Дворец Ленина в Баку (1976), его крыша не парит, как во Дворце Ленина в Алма-Ате (1970).

➧Но вокруг него и нет того открытого церемониального пространства, как вокруг тех. И скупость его облика можно истолковать как ответ на густой и живописный контекст, как осознанную нейтральность и даже, в некотором смысле, извинение. Это в чистом виде функция, которой пришлось быть тут — как туалету в Летнем саду. И неслучайно в отличие от вышеперечисленных зданий БКЗ и называется не «дворцом», а «залом». Он не только не на площади, он вообще не в городе; это вещь в себе — невнятная оболочка для отлично решенной функции. Недаром БКЗ полвека остается популярнейшей и любимейшей площадкой города.

➧Этот примат функции над формой символизирует вход, распахнувшийся стеклом во весь фасад. Контраст глухого объема и сплошного витража — мощная метафора демократичности, открытости, доступности. На это же работают и не слишком высокий стилобат — высотой в метр (чего не знали прежние общественные здания), и скошенные боковые устои — направляющие и взгляд, и шаг к главному. Это, конечно, все тот же римский Дворец конгрессов Адальберто Либера (1938–1954), бывший прообразом и ТЮЗа, но какая громадная разница с последним!

Общий вид. Конец 1960-х

➧Чистота решения пугала и самих авторов — недаром в первых версиях в фойе предполагалось яркое красочное панно, которое бы работало на улицу. Но вместо этого над входным тамбуром навесили банальный металлический фриз Михаила Аникушина (где Ленин не только живее, но и выше всех живых), а через год после открытия поставили перед фасадом уже совсем небанальную скульптурную группу Александра Матвеева, изваянную еще в 1927 году (что означало не столько дефицит современных скульпторов, сколько связь двух романтических эпох). Впрочем, три голых красноармейца смотрелись на площади вполне современно и даже экстравагантно, чего критика не оценила: «чисто станковая пластика матвеевской скульптуры осталась чужеродной просторному фасаду „Октябрьского“»[170].

➧Фигуры действительно мелковаты, но именно их человеческий масштаб означал все то же стремление к гуманизации территории. А трогательная их обнаженность созвучна обнаженности фасада — чего нет у ТЮЗа, перед которым мучаются скульптуры матвеевских учеников. Впрочем, от классицистического еще фасада ТЮЗа — портал с пилонами на высоком стилобате, глубокая лоджия с панно — не осталось ничего. Рухнул и сам архетип зрелищного сооружения, где за глухими стенами творится священнодействие. Здесь все наоборот: вошел — и пробка в потолок! И хотя парят под потолком такие же люстры-обручи, как и в ТЮЗе, но это уже совсем иной коленкор: такого привычного (в XXI веке) промежуточного пространства, где здание приглашает город, и тот радостно шагает в него, в Питере еще не было.

➧Правда, в СССР есть уже проект типового кинотеатра с похожим решением, а в московском кинотеатре «Россия» (1962) такое же фойе во всю ширь фасада парит над площадью. Но там зал от города отделяет громадная парадная лестница, а тут дом просто и буднично стоит на земле. Но именно поэтому фойе второго этажа превращается в эдакий балкон над городом. И хотя ничего особенного отсюда не углядеть (да еще в сумерки), но тут героем спектакля оказываешься ты сам. И по-настоящему прекрасен БКЗ становился именно по вечерам, когда еще подсвечивался и куб зала, и фойе манило лучше всяких реклам.

Планы этажей

➧Рекламой боковые пилоны никогда не опошляли: в своей чистоте они как раз и символизировали портал сцены. Фойе же напоминало конструктивистские декорации Весниных или Поповой: прямо к витражу примыкали парадные лестницы. Парадны они тоже совершенно по-новому: у них прозрачны и ступени, и перила. А все внутренние пространства подчиняются заявленной на фасаде теме открытости и связности и словно бы «переливаются» друг в друга, а скрепляет их ясность и простота дизайна, которую старый конструктивист Армен Барутчев назвал «незатейливой»[171], удивляясь при этом, что все равно красиво. Зал уже не так оригинален, как фойе («подчеркнутая деловитость снижает праздничную приподнятость»[172]), но все равно хорош, а его синие мягкие кресла зрители до сих пор вспоминают с нежностью. Но еще больше впечатляли советского человека настоящие заграничные кондиционеры и унитазы: вся техническая начинка здания была закуплена в Финляндии.

➧Финской была и звукоаппаратура, обеспечившая залу лучшую в городе акустику. А акустическая раковина, образованная подвижными кулисами, была применена здесь впервые в Ленинграде. С видимостью было чуть хуже: план зала почти квадратный (45 × 45 м), что не слишком удачно, впрочем, главной задачей зрителя было не столько смотреть, сколько внимать. Изначально в БКЗ было 8 киноустановок, позволявших показывать не только широкоэкранные и широкоформатные фильмы, но даже и создавать полиэкран (чем так заворожила Американская выставка 1959 года в Сокольниках). Но потом решили не опускать статус зала до излишне демократичной киношки, да и импортное оборудование надо было беречь. Поэтому киносеансов в БКЗ так никогда и не было, и слово «кино» исчезло из его названия (хотя поначалу гордились именно этой универсальностью). Проблема же в том, что записанному стереофоническому звуку реверберация противопоказана, а живому, концертному — необходима. Соответственно, и стены надо делать по-разному — со звукопоглощением или без, а решать эту проблему в огромном зале в середине 1960-х еще не умели.

Общий вид. 1967

➧На вооружении у зала было три рояля: Steinway, Blüthner и «Красный Октябрь». «Перед каждым концертом обязательно приглашался настройщик, — вспоминает Дмитрий Яковлев, в конце 1970-х работавший в БКЗ механиком сцены. — И как-то я задал ему вопрос: зачем три рояля? Он попросил меня отвернуться и по очереди сыграл на каждом. „Теперь понятно?“ „Почти, — ответил я, — первый для классики, второй — для эстрадных концертов, а третий?“ „Для партийных конференций“, — хмуро ответил настройщик. Рояль тот был ярко-красным, даже красивым, ну а про звук — не буду»[173]. Собственно, к варианту без звукопоглощения склонились именно потому, что зал должен был стать главным в городе местом партийных конференций и торжественных заседаний. Он легко переключался в этот режим (в подлокотники кресел были вмонтированы наушники с переводом на 8 языков), и так же легко из-под планшета сцены — как подлодка — всплывала трибуна, которая не монтировалась каждый раз заново, а в собранном виде находилась в самом нижнем трюме.

➧Те собрания быстро изгладились из памяти (недавно еще казалось, что насовсем), а остался в ней первый в СССР концерт Элтона Джона — в мае 1979 года. В архиве ЦГАИПД Петербурга сохранился отчет КГБ, цитирующий, в свою очередь, отчет «Голоса Америки». «Я думаю, что наступает общее смягчение идей, — сказал певец, пораженный горячим приемом. — Я надеюсь, что это послужит уничтожению барьеров». А поверх отчета — резолюция Григория Романова, к тому времени уже первого секретаря обкома: «Надо разобраться, кто разрешил концерт?» «Был скандал: кто пустил Элтона Джона на сцену? — вспоминает Элла Лавринович, ныне директор, а тогда администратор БКЗ. — Кто вообще его сюда привез? Мы все писали объяснительные. К вечеру выяснилось, что приехал он по приглашению племянника Косыгина — тот был дипломатом и на одном из приемов в Англии позвал его в СССР»[174].

➧Правда, песню про Ленинград написал не Элтон Джон, а Билли Джоэл, забавно рифмуя имя города с печалью: «And drank his vodka straight / The only way to live was drown the hate / The Russian life was very sad / And such was life in Leningrad».

Зал

Фойе 2-го этажа