АРХИТЕКТОРЫ В. ХРУЩЁВ, С. НЕЙМАРК, А. СОЛОДОВНИКОВ

ИНЖЕНЕРЫ М. ШЕХНЕР, М. ГЕРБАУЗ, К. НИКИТИНА

НАБЕРЕЖНАЯ РЕКИ ФОНТАНКИ, 59

ДОСТОЕВСКАЯ

Если не знать, как прекрасно это место было раньше, можно было бы сказать, что Дом прессы — это честное, чистое, хорошо ритмизованное современное здание

Редакционно-издательский комплекс занимает целый квартал между Фонтанкой и Апраксиным двором, а угол одного из его корпусов, стыкующийся со зданием Министерства внутренних дел Российской империи (К. Росси, 1834), регулярно попадает в соцсети как наинагляднейший образец того, чем была русская архитектура до 1917 года и чем стала после (да и не только архитектура). Стык действительно нетривиальный: к еще более острому, чем в здании Главного штаба, углу роскошного фасада пристроена казенного вида пятиэтажка из силикатного кирпича.

➧Это, конечно задворки «Лениздата», которые таковыми оставались долго (в 1990-е годы на этом пятачке снимали разруху 1920-х в «Собачьем сердце»), а с Фонтанки соседство тех же зданий выглядит куда благороднее. Да и сама по себе тема разделения на парадный и дворовый фасады стала нормой в архитектуре Нового времени, когда форма начала отделяться от функции и жить своей жизнью. Те же контрасты мы видим и в старом Петербурге (глазами Достоевского), и в сталинской архитектуре.

Комплекс «Лениздата». Фасад по Торговому переулку. 2020

➧Но с лицемерием последней, символизирующим двойные стандарты сталинизма, велено было бороться, и архитектура хрущёвок преодолевает это неравенство, становясь с переднего фасада такой же страшненькой, как и с заднего. Но если в жилье меняется само устройство квартала (периметральная застройка сменяется свободной планировкой), то в решении общественных зданий в исторической части города перед зодчими встает принципиальный вопрос: должна ли архитектура социализма быть лучше и ярче, чем архитектура капитализма и феодализма, или, учитывая отдельные их заслуги в формировании облика любимого города, обязана под нее подстраиваться?

Первая версия проекта

➧«Задача проектировщиков заключалась в том, — формулирует Аскольд Изоитко первую позицию, — чтобы архитектурное звучание Дома прессы было бы достаточно сильным, впечатляющим. К сожалению, соседство явно не в пользу нового сооружения. Частый шаг вертикалей его фасада (через 1,7 м) создает впечатление измельченности, иной масштабности»[116]. И с досадой заключает, что на такие ответственные места надо обязательно проводить конкурс. Здесь же не только не было конкурса, но и проект был заказан специалисту по производственным сооружениям Виктору Хрущёву. Хотя и в некотором соответствии с задачей: в комплекс входила новая типография.

Общий вид по Фонтанке

Планы 1-го и 2-го этажей

➧Хрущёв еще покажет себя изобретателем, предложив в здании Обуховского ДСК (1965) поставить керамзитобетонные панели на попа, чем радикально изменит унылый облик промышленного здания[117]. Ну а здесь железобетон приходится имитировать — навешивая на кирпичные стены здания вертикальные бетонные ребра. Практически так же, как и Мису, который прилаживал к Сигрем-билдингу двутавровые балки. Но, как и тот, нужного эффекта Хрущёв добился: плоскость фасада получила четкий ритм. И это был честный ответ времени на вызов места: не приседая перед Росси, но и не пытаясь его затмить, Хрущёв просто сделал другое. Как, собственно, происходило и раньше: «Зодчий Кваренги снимал шляпу перед произведениями Растрелли, но делал свое»[118].

➧И хотя постмодернистское сознание радуется именно нейтральности дома, видит его как фон, который «способствует еще лучшему прочтению»[119] окружающих шедевров, на самом деле и модернизмом здесь одержаны первые победы. Из дома полностью ушла классическая трехчастность, которая еще мерцала в первых вариантах[120]. Исчезли карниз и аттик, осталась лишь чуть выступающая линия крыши. Но и вместо привычного цоколя — пустота! А точнее, фирменная ленинградская наклонная витрина, каких не было в Москве. И которая логично соответствовала книжному магазину в первом этаже. Правда, без декоративности не обошлось и здесь: за витриной проглядывала кирпичная стена с обычными оконными проемами, вызывавшая у строгих критиков ощущение, что «находишься в музее и тебе показывают какой-то экспонат с живыми манекенами»[121].

➧И, конечно, чем дальше в постмодерн, тем больше здание начинают ругать за то, что оно испортило панораму, а потом и вовсе обвинять в том, что ради него снесли Воскресенскую церковь (Л. Фонтана, 1887). Виноват в этом, конечно, совсем другой Хрущёв, но церковь действительно была хороша — именно тем, как она тянулась вверх, придавая русскому стилю невиданную дотоле стройность (каковой напрочь лишен ее знаменитый собрат — храм Спаса на Крови). Разрывая линию крыш, она тоже контрастировала с творением Росси, но при этом и «подпевала» ему: ее закомары отвечали арочным окнам его первого этажа, а также и целой симфонии полукружий в рынке Линевича (1884) — живописном здании, которое стояло на месте Дома прессы.

➧И, как «вся ленинградская литература прошла по лестницам и коридорам этого здания»[122] (россиевского, в котором «Петрогиз» разместился в 1930-е годы), так ее послевоенное поколение обивало пороги редакций здания нового. Для большинства советских писателей и поэтов газета была первым шагом в литературу (а также, конечно, и заработком), хотя важнее было именно «напечататься»: это была путевка в жизнь. «А Христа печатали? А меня печатают?» — кричал, по легенде, Мандельштам одному недовольному начинающему, подрабатывая именно в газете. Эти слова все пишущие повторяли как мантру, а в «Ремесле» Сергея Довлатова их произносит кто-то и вовсе безымянный. Сам же Довлатов, приходивший сюда, в редакцию газеты «За кадры верфям», свою газетную поденщину вспоминает с тоской: «Дома развернул свои газетные вырезки. <…> Пожелтевшие листы. Десять лет вранья и притворства»[123].

Рынок Линевича, Воскресенская церковь, Министерство иностранных дел. Начало ХХ века

➧И хотя Довлатов сумел переплавить эту тоску в яркие повести («Компромисс» весь построил на контрасте своих фальшивых заметок и тех реалий, которые они описывали), а многие авторы, взбежав однажды по ступеням «Лениздата», бодро зашагали в большую литературу, для большинства журналистика оставалась халтурой. Каковой она — в метафизическом измерении — в СССР и была: потому что писать быстро, кратко, просто и только то, что разрешено, — это все-таки очень специфический род литературной работы, развращающий и пишущего, и читающего.

➧Закономерным атрибутом этой дрянной работы было беспрерывное пьянство, в котором топили угрызения совести и для чего кабинеты «Лениздата» отлично подходили. Маленькие, нанизанные на узкий коридор, они тянулись на всю длину здания; на Фонтанку выходили, естественно, кабинеты редакторов отделов, которые в первой версии проекта были еще и снабжены балконами (а курили в тогдашних газетах не меньше, чем пили). Такая планировка напоминала гостиничную, тем более что в середине коридора расположились холлы: где актовый зал, где читальный. «Веселились обычно в просторном холле на четвертом этаже нового здания. Потом это помещение разгородили на узкие кабинеты»[124].

➧В актовом зале журналисты «Ленправды», «Вечёрки» и «Смены» встречались со знаменитостями (то это была Цецилия Мансурова, то Марсель Марсо, а то и сама Марлен Дитрих), но пресс-конференций в СССР не знали (они были чреваты непредсказуемыми вопросами и еще более — ответами), поэтому «иностранцы, которых привозили в Дом прессы, нередко ожидали, что тут их атакует толпа журналистов, но встреча протекала как концерт, а зал заполняли преимущественно охочие до зрелищ работницы типографии»[125].

Холл. 1964

Библиотека. 1964

➧Не менее советской была и сама идея объединить все городские газеты в одном здании. Что, с одной стороны, упрощало многие бытовые вопросы (как обобществление быта в доме-коммуне): помимо одной на всех типографии, в здании были буфеты, недорогая столовая, здравпункт, «похожий на клинику», в которой даже был свой стоматолог. А с другой стороны, это же облегчало идеологический контроль (что, впрочем, присутствовало и в идее дома-коммуны). Так что вполне символично, что разместился поначалу Дом свободной советской прессы в бывшем здании Министерства внутренних дел, а кабинет директора «Лениздата» «украшал огромный дореволюционный стол»[126] под зеленым сукном, доставшийся, по легенде, от самого Петра Столыпина.

➧Столь же символично, что и ввели здание в строй в 1964 году — когда был отправлен на пенсию отец той первой оттепели. И хотя во время «оттепели» следующей, горбачёвской, пресса сыграла великую роль, годы алкоголизма даром не проходят: хватило ее на каких-то четверть века. И так же бесславно, как закончила свое существование свободная журналистика в России, завершилась и карьера здания, превратившегося в один из множества бизнес-центров (хотя и со звучным именем «Лениздат»).

Перестроечный митинг под стенами «Лениздата». Конец 1980-х