Сквернословие как педагогическая проблема[142]

В толщу веков уходят все без исключения воспитательные проблемы сегодняшнего дня. Даже те, которые, казалось бы, находятся на периферии магистральных путей развития личности ребенка. На самом деле в воспитании не существует центра и периферии, в нем важно все. Среди прочих – проблема сквернословия, решать которую невозможно вне серьезного культурологического подхода.

Во избежание кривотолков сразу оговорюсь, что как педагог я категорический противник сквернословия. Кроме того, я прекрасно понимаю позицию воцерковленных людей, которые настаивают на выжигании скверны из уст отроков. А как может быть иначе, если, согласно канону, «в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1: 1). Так начинает апостол Иоанн Богослов свое благовестие. Поэтому для глубоко верующих людей сквернословие – не что иное, как богохульство.

Нет сомнения также в справедливости утверждения выдающегося культуролога Ю. М. Лотмана о том, что культура начинается с запретов.

Все так, и в качестве напряженной цели-задания педагогика может ставить перед собой задачу извести под корень сквернословие среди детей и юношества.

Но дети не вырастают в стерильной среде, а следовательно, игнорировать сквернословие как существенный фактор молодежной субкультуры (если бы только молодежной) по меньшей мере непрофессионально. Стыдливо поджимать губки и покрываться румянцем, услышав соленое словцо из уст подростка, демонстрируя свою лингвистическую невинность, – едва ли такая реакция вызовет доверие у подростков. Напротив, она убедит их в ханжестве взрослых. И коль скоро учитель не желает превратиться в глазах подростка в педагогического шулера, ему придется адекватно реагировать на услышанное.

Праведный гнев – не единственная эмоциональная краска, позволяющая приступить к «разминированию» речевого поля наших воспитанников. В немалой степени этому процессу языкового обезвреживания способствует чувство юмора. Тем более что наш ханжеский речевой пуризм дает к тому все основания. Образцом такого подхода являются, на мой взгляд, «Словарь модных слов» и «Новый словарь модных слов» замечательного филолога Владимира Новикова. Откроем статью про относительно безобидное, но тщательно избегаемое в культурной речи слово.

«ЖОПА

Слово многозначное и многострадальное. Трудно даже сказать, сколько веков томилось оно в заточении. Всего лишь пятнадцать лет назад оно получило в нашей стране права гражданства, когда в реформированном издании словаря С. И. Ожегова (соавтором которого стала Н. Ю. Шведова) появились ошеломляющие строки: „ЖОПА, – ы, ж. (прост, груб.). То же, что ягодицы, //уменш. жопка, – и, ж. и жопочка, – и, ж.“

Предъявляю сию словарную запись как своего рода паспорт героини этой статьи. Да, она существует, о ней можно открыто говорить и писать, называя по имени. А ведь такой возможности не имели русские поэты, так любившие ее рифмовать со словом „Европа“! Все стихи с этой глобально-исторической рифмой были обречены на существование в „самиздате“, а в собраниях сочинений Пушкина и в царское, и в советское время бедняжка стыдливо заменялась «азбукой Морзе», то есть точками или тире.

„Пристал как банный лист“, – говорим мы иной раз, не задумываясь: а к какой, собственно, части тела банный лист чаще всего пристает? Да, именно к ней. И Владимир Иванович Даль зафиксировал это народное речение в полном виде, включив его в словарную статью „Жопа“. Любопытно, что определение дано здесь не без юмора: „задница: та часть тела, которая во Франции свободна от телесного наказания“. Остроумие великого лексикографа, однако, оценить могли немногие, поскольку единственное издание знаменитого словаря без купюр (после смерти автора, под редакцией Бодуэна де Куртенэ) было большой редкостью.

Официальная культура постоянно боролась с „жопой“, а культура народная норовила ее всем показать. Это видно даже в детском фольклоре, где вместо пресной запевки: „Здравствуй, дедушка Мороз!“ – родилось бесшабашное „Здравствуй, жопа Новый год!“.

Грандиозный скандал разгорелся в 1971 году, когда в русском переводе вышел роман Ивлина Во „Пригоршня праха“. Там есть сцена, где конюший поучает маленького аристократа, свалившегося с пони: „Просто ты распустил ноги, едри их в корень, и сел на жопу“. Так и было напечатано, без точек, черным по белому. Начальство озверело и крепко всыпало издателям по тому самому месту. А высококлассную переводчицу надолго лишили работы. Вот какой ценой приходилось платить за правду жизни и верность оригиналу!

Но все это в прошлом, а сейчас вышедшая на свободу „жопа“ не так уж часто используется в речи для обозначения соответствующей части тела. Для этого подойдут и „задница“, и „попка“, а в контексте медико-анатомическом – „ягодицы“. Нет, это сейчас вырывается как вопль души, как выражение полного отчаяния:

„Ну, жопа!“ Или: „Ну, полная жопа!“ Так выругается человек, оказавшийся в провале, в осаде, в безнадежном положении.

Нередко так восклицаем мы и во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах нашей родины. Когда-то Россия претендовала на то, чтобы стать Третьим Римом, развернувшимся на просторах Евразии. Но не Евразия у нас получилась, вывернулось все наизнанку, и вышла – „Азиопа“, как острят некоторые интеллектуалы. И в этом ироническом словечке, конечно же, проступают округлые очертания ее, родимой. Той, в которой еще долго суждено нам пребывать».[143]

Отдаю должное искрометной иронии профессора Вл. Новикова, который нашел-таки верный тон для представления в словаре этого многострадального слова (замечу в скобках, оно еще и самое безобидное в российской обсценной лексике). Но здесь важно отметить другое: к вульгарным выражениям прибегают не только маргиналы, но и вполне интеллектуально развитые люди, проявляя тем самым нетерпимое отношение к фальшивым стертым идеологическим клише официальной пропаганды.

Кроме того, в русском мате воплощается вопль души, выражение полного отчаяния. У Владимира Высоцкого в «Балладе о борьбе» «жили книжные дети, не знавшие битв, изнывая от мелких своих катастроф… <…> за воинственный клич принимавшие вой»[144]. Но в этом русском вое присутствует и воинственный клич, как у древних племен, накануне сражения приводящих себя в боевое состояние.

Мне довелось близко общаться с людьми, прошедшими штрафбат. Все они в один голос утверждали, что поднимаясь из окопов и в ходе рукопашной схватки никто не кричал: «За Родину! За Сталина!» Звучал отборный русский мат. НО! Ни один из них, будь то выходец из глухой деревни или выпускник ИФЛИ (Московский институт философии, литературы и истории), никогда, слышите, ни-ко-гда! – не позволял себе пускать в ход эту лексику при женщинах и детях. В этом кардинальное отличие людей, прошедших ад, и матерящихся подростков, «свободно» изъясняющихся через губу с девушками на этом наречии. Возможно, им кажется, что сквернословие – признак взрослости. В действительности здесь все с точностью до наоборот. В данном случае ненормативная лексика – признак нравственной недоразвитости. Отсюда вывод, который многим покажется парадоксальным: мат надо заслужить.

Предвижу, какую кислую мину скорчат ревнители педагогической чистоты, какие обвинения, переходящие в проклятия, посыплются на мою седую голову. Тем не менее я продолжаю оставаться в твердом убеждении, что запретных тем для обсуждения с подростками не существует.

Тем более что мат – феномен русской культуры, требующий серьезного к себе отношения. Анализ данного феномена выходит далеко за пределы этих заметок, посвященных исключительно педагогическому аспекту проблемы. Но желающие могут познакомиться с книгой В. И. Жельвиса «Поле брани: сквернословие как социальная проблема в языках и культурах мира» (М.: Ладомир, 2001).

Мат прорастает из толщи веков. И даже это обстоятельство становится предметом опасных спекуляций. Так, например, его происхождение напрасно усматривается в татаро-монгольском иге. Между тем берестяные грамоты домонгольского периода наполнены соответствующей лексикой. Кстати, то же самое, но с точностью до наоборот, утверждают монголы о своей непристойной лексике: будто она заимствована от русских. Уже одно наличие этих распространенных мифов способно отравить отношения между людьми разных национальностей любого возраста, включая подростков.

Социальные нормы меняются: сегодня одни, завтра другие. То, что сегодня относится к ненормативной лексике, завтра становится нормой, и наоборот. Можно привести целый ряд славянских слов, которые ныне считаются грубыми и оскорбительными. Что с того? Никакой тени на наших пращуров это не бросает.

Народная карнавальная культура насквозь пропитана обсценной лексикой. Киноведы хорошо знают, что, когда Андрею Тарковскому потребовались скоморошьи частушки, которые в фильме «Андрей Рублев» блистательно исполняет Ролан Быков, текст их написал инженер, ибо подлинные найденные исторические тексты были целиком непристойного содержания.

Русская классическая литература не могла не отразить эту народную карнавальную стихию. И нам хорошо известны фривольные стихи Пушкина и Лермонтова, где за отточиями легко узнаются знакомые нам с детства непристойные слова. Я уже не говорю о «Тени Баркова» – авторство этой переполненной скабрезностями баллады принадлежит А. С. Пушкину. Шалил наш гений по молодости. Повзрослел и перестал.

Поэтизирую ли я мат? Нисколько. Считаю ли я, что без него прекрасно можно обойтись в устной и тем более в письменной речи? Определенно, тем более что есть блистательные образцы, доказывающие такую возможность.

В поэме Александра Галича «Кадиш» есть такой эпизод. Во двор еврейского детского дома врываются польские полицаи. Двор убирает поляк – одноногий инвалид Первой мировой войны. Между подонками, преисполненными национальной спесью и брызжущими ксенофобией, и инвалидом происходит краткий разговор.

Легко заметить, что «трам-там-там» – звукопись, передающая отборные ругательства, которые, к слову сказать, есть во всех языках. Но этот, по сути своей, собачий лай лишь высвечивает подлинное благородство героя.

Выше говорилось о русском вое, выражающем отчаяние людей, переживших военный кошмар и прошедших сквозь ад сталинских лагерей. Казалось бы, как обойтись в передаче этих запредельных эмоций без соответствующей лексики? Но В. С. Высоцкому это прекрасно удавалось. Он, как никто другой умевший в своих песнях-монологах перевоплощаться и в штрафника, и в зека, в публичных выступлениях ни разу не воспользовался обсценной лексикой. Гению хватило приличных слов для передачи читателям-слушателям внутреннего состояния людей, испивших до дна горькую чашу истекшего столетия.

Возможно, хотя у меня нет полной уверенности в своей правоте, такой эффект достигался сочетанием поэзии, музыки и артистизма. Три рукава одной реки: музыка, поэзия и лицедейство, сливающиеся в бурный поток, затягивающий нас на глубину постижения сокровенных основ бытия. Ведь оба они, и Галич, и Высоцкий, – барды, непосредственно воздействовавшие на аудиторию. Потому-то, читая сегодня их тексты, немедленно начинаешь слышать их голоса, слава богу, сохраненные на дисках и пленках. Литературным языком обходился и Василий Макарович Шукшин, органично передававший в текстах и на экране народную стихию. Но ведь и он – не только писатель, но и замечательный актер.

Давали себе зарок не пользоваться бранными словами не только воины, но и бывшие зэки. В повести М. Гончаровой «Тупо в синем и в кедах» есть очень точно описанный эпизод. Главная героиня повести Лиза недоумевает по поводу манерности ее пожилой учительницы английского языка Полины, которая одергивает Лизу, задавшую, казалось бы, нормальный естественный вопрос: «А где у вас в квартире уборная?» «Воспитанная девушка должна спрашивать: где можно помыть руки?» – поправляет ее учительница. Рассеивая недоумение Лизы, подруга учительницы разъясняет девочке глубинные истоки такой реакции.

По ложному обвинению Полина отбывала срок в лагере, где сидела вместе с уголовницами, единственным языком общения которых был мат. Тонкая, аристократичная Полина научилась так виртуозно материться, что этим курвам и не снилось. Но по выходе из лагеря дала себе зарок блюсти чистоту языка. Это ее личный протест против всеобщего обыдления, когда блатная феня стала модной даже среди интеллигенции, не говоря уже об открыто матерящихся подростках, включая девушек.

Документальные кадры запечатлели встречу двух замечательных людей: Виктора Астафьева и Георгия Жженова – выдающегося писателя и прекрасного актера, воина и сидельца. Оба, пройдя через суровые испытания, выстояли и оставили свой значительный след в культуре. Оба по праву обладали кодом доступа в запретную зону и чувствовали себя там как рыба в воде. Потому-то при телепоказе фильма их диалог постоянно прерывался запикиванием, что придавало беседе, где все называлось своими именами, особый колорит.

Но вернемся в наши дни. Нынешние тридцати- и сорокалетние родители, не стесняющиеся в выражениях в присутствии своих детей, не испытали и сотой доли того, что пережили их деды. У них по бедности речи ругательные слова выполняют роль связок и междометий.

Стоит ли после этого удивляться трагикомичной ситуации, возникшей на детском спектакле в начальной школе. К очередному пушкинскому юбилею старшеклассники подготовили для маленьких детей инсценировку. Представьте себе прекрасно оснащенный современным оборудованием школьный театральный зал, в котором за происходящим на сцене следят завороженные второклассники. После фразы «Там царь Кащей над златом чахнет» следует удар молнии, звучит роковая музыка, за которой наступает мгновенная перебивка света. И в этот краткий миг в абсолютной темноте и пронзительной тишине звучит тоненький голос девочки-второклассницы: «Б…, страшно-то как!»

В пароксизме смеха согнулся пополам школьный физкультурник, дернулись вперед в стремлении навести порядок классные руководители. Но последовал грозный приказ директора: «Стоять! Это всего лишь междометие, ребенок воспроизводит домашнюю лексику папы и мамы. Тем не менее главная педагогическая задача решена – ребенок впервые в жизни прочувствовал Пушкина. А над лексиконом мы еще будем работать».

Что же касается мата, то школьники встретятся с ним не только в обыденной жизни, но и на страницах выдающихся произведений. Сегодня в школьную программу входит «Один день Ивана Денисовича» А. И. Солженицына. Как прикажете разъяснять ученикам такие выражения, как «маслице-фуяслице», «смефуечки» и т. п.?

Нет, как хотите, но я искренне убежден в том, что мат нужно заслужить. Не дай нам бог снискать такую заслугу в будущем.