Выше уже отмечалась заложенная в российском менталитете допетровских времен подозрительность по отношению к развлечениям. Ситуация меняется в семнадцатом веке, когда оптимистическое мировоззрение Европы, исповедовавшее тогда торжество человеческого разума, Петр I в сжатые сроки пытается перенести на российскую почву. «Никогда не пресекавшаяся, но прежде довольно строго локализованная, игровая стихия со времен Петра I захватывает все формы общественной жизни и насаждается двором. Отсюда – весь век „играющий“».[84] (Именно с той поры началось импортирование в Россию элементов западной культуры, включая и развлечения: балы, фейерверки, ассамблеи и т. п. В задачу данной книги не входит анализ становления и развития отечественной развлекательной культуры. Но, опираясь на данные специалистов, не отрываясь от культурно-исторического контекста, попытаемся вычленить педагогическую суть происходивших сдвигов во всех областях общественной жизни и в сознании пока только правящего слоя.

Во-первых, Петр I гениально понял и почувствовал связь развлечения и просвещения. Большинство петровских праздников несло на себе серьезную идеологическую нагрузку: в аллегорической и зрелищной форме прославлялись военные победы и успехи в государственном устроительстве. Но значимость отмечаемого события не только не отменяла, а, напротив, предполагала веселье и радость по этому поводу. Отсюда повышенное внимание к режиссуре массовых уличных празднеств.

Во-вторых, насаждаемая Петром развлекательная культура была явно направлена на разрушение традиционных в России запретов и табу: запрета на появление женщин в публичных местах, табу на инициативный выбор женщиной мужчины и т. п. Не случайно менуэт на протяжении всего восемнадцатого века был «белым танцем». Все эти новшества, как известно, вызвали сопротивление традиционалистов, но касались исключительно правящего просвещенного слоя, нацеленного на земные радости. В толщу народной жизни они проникали мало и оценивались там преимущественно негативно, в качестве барской забавы. Отсюда понятно то сложившееся устойчивое отношение к развлекательной культуре как к чужой, навязанной Западом, оценка ее как своеобразной «контркультуры», не отвечающей традиционным российским установлениям. Такое настороженное отношение проходит через всю нашу историю, а в снятом виде присутствует и сегодня.

Внедряя западную модель, Петр руководствовался соображениями прагматическими: необходимостью модернизации экономики и армии, государственного управления. Тогда, как и сегодня, проводимая модернизация требовала кадрового обеспечения. Востребованными оказались инициативные, независимые люди, способные справиться с грандиозными нестандартными задачами. Приватные праздники, или, как говорили при Петре, приватные съезды, как ничто другое отвечали задачам раскрепощения личности. Любительские спектакли, музицирование, шахматные партии, всевозможные хобби, даже попойки и курение табака – все это служило утверждению самодостаточности частной жизни, создавало своеобразные зоны раскрепощения личности, неизбежно пересекавшиеся с секторами просвещения. Даже когда государство, решив свои утилитарные задачи, стремилось к известным ограничениям, оно уже было не в состоянии осуществлять тотальный контроль частной жизни своих подданных, поскольку семена высвобождения личности и культа индивидуальной свободы были посеяны и не могли не дать своих всходов. «Свобода, мать увеселенья»[85], – писал в конце восемнадцатого века Иван Долгорукий. Нерасторжимая связь свободы и развлечения – предмет пристального внимания педагогов и одновременно источник их повышенной настороженности. Но, вопреки многообразным и порою не лишенным основания опасениям, следует признать: осознанное привнесение в школу достойных образцов развлекательной культуры – один из путей воспитания к свободе.

В связи со сказанным становится очевидным, почему приватный характер развлечений усиливается в эпохи усиления бюрократического нажима государства, когда в ответ на бесцеремонное вмешательство в свою жизнь люди пытаются создать свой замкнутый внутренний мир. «Театрализация и ритуализация быта, игровое начало как элемент бессознательного жизнеустроительства, культ Бахуса – все это в разные периоды отечественной истории обретало специфические черты и свою мотивацию. В рамках молодежной культуры, например, дух студенческой корпоративности (братства), самодеятельные песни, розыгрыши, бытовая буффонада и пародии, шуточные ритуалы, делавшие ее носителей актерами в театре жизни, – в какие-то исторические отрезки актуализировали совместное празднование бунта против отцов, в какие-то моменты внутренней эмиграции, бегства от официальных стандартов и тотальной коллективности (в границах кружка, компании, домашнего сообщества), – пишет М. В. Юнисов, анализируя мироощущения членов литературного общества „Арзамас“, куда входили А. С. Пушкин и многие будущие декабристы, противопоставлявшие свой светлый и радостный космос – мрачному и унылому хаосу. – Именно смех служил в „Арзамасе“ средством „утверждения значимых для его членов ценностей и одновременно формой защиты их: защиты от литературных врагов и, что особенно важно, – от самих себя. Смех позволял оставаться в пределах литературного мира, смех проводил границу между литературой и „существенностью“, между игрой в утопию и собственно утопией, соблазном воплотить в жизнь невоплотимое“. <…> „Арзамас“ же напомнил, что „русская культура всегда втайне тосковала по умению превращать трагедию в водевиль, танцевать на узеньком мостике, перекинутом через пропасть, и увлеченно играть в мяч накануне конца света. Так труженик-разночинец, порой сам себе в этом не сознаваясь, тоскует по вызывающе бесполезной – и оттого мучительно желанной – аристократической легкости“»[86], – пишет М. В. Юнисов, цитируя в свою очередь О. Проскурина. Не будучи специалистом, не рискну солидаризироваться с последним высказыванием о тайной тоске русской культуры по легкости. Хотя как иначе расценить горькое замечание А. С. Пушкина, вынесенное в эпиграф к этому разделу: «От ямщика до первого поэта, мы все поем уныло». Но педагогически ценным здесь представляется следующее.

Как показывает вековой опыт, противостояние мрачному и унылому хаосу, видимому абсурду жизни по большому счету зиждется на глубоком, сокровенном религиозном чувстве. Но от юности трудно и неправомерно требовать немедленного и безоговорочного постижения высот человеческого духа. Поэтому своеобразной промежуточной подготовительной задачей является сохранение у молодого человека пространства внутренней свободы, которое позволит ему в будущем добровольно и непринужденно найти свой собственный выход из хаоса. Даже самое демократическое государство и идеальная школа не исключают из поведенческого репертуара подростков бунта против отцов и бегства от официальных общепринятых стандартов. На память приходит известное изречение: «Тот, кто в молодости не был революционером, не имеет сердца, но тот, кто в зрелые годы не стал консерватором, не имеет ума!» Но, как показывает история, бунт все-таки лучше совместно праздновать, нежели осуществлять на деле. Так игровое начало в педагогике одновременно решает сразу две задачи: помогает молодому человеку по возможности бесконфликтно сохранять пространство внутренней свободы как базис будущего развития и удерживать светлый радостный космос как альтернативу мрачному хаосу.

Разумеется, дух школьной или студенческой корпоративности и сопутствующие ему элементы бессознательного, радостного жизнестроительства, такие как самодеятельные песни, розыгрыши, шутливые ритуалы и т. п. – лишь временное прибежище от житейских бурь и треволнений. В этом смысле пушкинская оценка своего учебного заведения: «Нам целый мир чужбина; отечество нам Царское Село» – не более чем метафора. Но никто и не утверждает обратного. Игровое начало, смех проводят четкую границу между симпатичной, согревающей душу утопией и соблазном воплотить в жизнь невоплотимое; что в нашем случае означает тщетную, заведомо обреченную на неудачу попытку построить свои отношения с миром только и исключительно в игровом ключе. Так игра в своем обнаженном, предельном проявлении лишь подчеркивает серьезную, нешуточную ткань жизни. Тем более она необходима в школе.

В своем известном труде «Homo ludens. Человек играющий» Йохан Хёйзинга дает определение игры: «…игра есть добровольное поведение или занятие, которое происходит внутри некоторых установленных границ места и времени согласно добровольно взятым на себя, но, безусловно, обязательным правилам, с целью, заключающейся в самом этом занятии; сопровождаемое чувствами напряжения и радости, а также ощущением инобытия с сравнении с обыденной жизнью»[87]. Он справедливо отмечает самые тесные отношения между праздником и игрой. Их роднят выключение из «обыденной» жизни, преимущественно, хотя и не обязательно, радостный тон деятельности, пространственное и временно́е ограничение, сочетание строгой определенности и подлинной свободы.

Правда, даже детские игры бывают жестокими, а праздники – зловещими. Достаточно вспомнить государственные праздники гитлеровской Германии с факельными шествиями штурмовиков. Для будущей жизни совсем не безразлично, в какие игры человек играл в детстве. Ведь даже в детских играх часто содержится элемент хулиганства. «Очень важен тот участок поведения, когда от простых ранних шалостей, простого и наивного озорства, от отдельных молодеческих, неприятных для окружающих выходок человек переходит к матерому квалифицированному хулиганству».[88] Этот участок жизни включает в себя детство и юность. Й. Хёйзинга относил человеческую страсть к игре к несомненному фактору жизни, едва ли не к инстинкту. В человеческом сообществе необходимо продумывать цивилизованные формы хотя бы частичного удовлетворения инстинктов. В этом смысле педагогически выстроенная и мастерски срежиссированная игра (спортивная или иная), помимо прочего, создает необходимую отдушину для приемлемых, социализированных форм реализации человеческой страсти к риску, к лежащему в основе любой соревновательности стремлению к борьбе за престиж, славу и честь.

И последнее – быть может, наиболее важное в несколько затянувшейся апологии педагогической игры и праздника. Один из фундаментальных выводов философа Й. Хёйзинги заключается в том, что человеческая культура возникает и развертывается в игре как игра. Игра – праздник – священнодействие (ритуал) – взаимосвязанная триада, из которой, собственно говоря, и вырастает культура во всем ее бесконечном многообразии. «Состязание и представление, таким образом, не проистекают из культуры как развлечение, а предшествуют ей».[89] Но состязание, представление, веселый, светлый праздник, повышающий интенсивность жизни, – все это не только удовлетворяет человеческую потребность жить в красоте, но, как ничто другое, соответствует импульсам юношеского возраста и поэтому служит мощным, ненасильственным средством вовлечения юношества в культуру. В дальнейшем, по мере развития человека, игровой элемент будет отступать на задний план, но у людей творческих никогда не исчезнет. Соотношение игры и творчества – тема отдельного обстоятельного разговора.

Теперь, когда мы достаточно вникли в суть вопроса, становится понятным, почему в нашей школе праздничные игровые традиции сопровождают ребенка, подростка, юношу на всем протяжении его школьной жизни, с первого до последнего дня его пребывания в школе. Даже тогда, когда, с точки зрения классической детской психологии, игра уже перестает быть для ребенка ведущей формой деятельности. Будучи теоретически вооруженными, вернемся к прерванному рассказу о школьных праздниках.

Напомню, что они, как правило, фиксируют и отмечают какие-то вехи, этапы в становлении и развитии ребенка. Причем не обязательно возрастные, статусные важны не меньше. К примеру, много лет в школе существует клуб путешественников, где, разумеется, сложились свои обычаи и ритуалы. Процедура принятия в клуб пятиклассников обставлена одновременно торжественно и весело. Каждый вновь поступивший в клуб получает статус охламона, что примерно соответствует «салаге» в морском жаргоне. Постепенно, по мере накопления необходимых экспедиционных знаний и навыков, включающих довольно широкий теоретический и практический спектр: умение управлять шестивесельными ялами (грести и ходить под парусом), знание ландшафтной географии, навыки ориентирования на местности, изучение лоций и т. п., – воспитанники клуба готовятся к важному этапу своей жизни. Во время праздника пересечения экватора, который в силу не географических обстоятельств пересекает у нас Волгу, наиболее успешные экспедиционники получают статус граждан, иными словами, полноценных членов клуба. Соответствующий праздник в их честь подчеркивает торжественность момента. И уже просто высший пилотаж, предел мечтаний юных путешественников – получить статус капитана, дающий право на руководство гребными судами и небольшими экспедиционными группами. Его, как правило, получают старшеклассники или выпускники, продолжающие занятия в клубе после окончания школы (!). Центральным праздником клуба, на который собирается вся школа и где в театрализованной форме подводятся итоги летних экспедиций, является «День путешественника».

Особое место в системе праздников занимают в школе последний звонок и выпускной вечер. Подготовка этих завершающих событий опирается на всю систему традиций, ритуалов и праздников, закладываемую буквально с первых дней пребывания ребенка в школе. Эти торжества – в полном смысле слова итог, венец, апофеоз того прекрасного отрезка жизни, что именуется детством и юностью. Исторически сложилось так, что с момента основания школы по сей день персональная ответственность за подготовку этих праздников лежит на директоре. Такое управленческое решение кому-то может показаться не оптимальным. В самом деле, в большом, серьезном учреждении достаточно заместителей и просто хорошо подготовленных педагогов, для того чтобы директор мог снять с себя лишнюю головную боль, перепоручив им подготовку заключительных мероприятий и освободив время для решения неизмеримо более важных вопросов тактики и стратегии развития школы. Так в большинстве своем и поступают многие из моих коллег. Не призывая никого следовать моим путем, хотел бы прояснить мотивы данного управленческого чудачества.

Не буду скрывать, что на первом месте стоит фактор личностный, субъективный: мне это нравится и доставляет удовольствие. Согласитесь, что одного этого обстоятельства достаточно для обоснования добровольно взятой на себя миссии. В череде директорских дел не так много моментов, согревающих душу самого руководителя. Ведь чаще всего приходится решать вопросы сложные, конфликтные, зачастую напрямую никак не связанные с педагогическим процессом, лишь косвенно, опосредованно влияющие на него. Так что для начала будем рассматривать непосредственное участие директора школы в подготовке заключительных торжеств в качестве своеобразной управленческой психосберегающей технологии для него самого. Но этим разумным эгоизмом дело не исчерпывается. В спорте достаточно редко, но все-таки встречается такое явление, как играющий тренер: руководитель команды, который до поры ощущает в себе силы и возможность не только разработать тактику и стратегию игры, но и непосредственно лично вместе с другими игроками реализовать задуманное. Конечно, всему на свете когда-нибудь приходит конец, но пока хватает сил, позиция играющего тренера предоставляет дополнительные управленческие преимущества.

Во-первых, она позволяет задать некую педагогическую и режиссерскую планку, на которую будут ориентироваться остальные участники педагогического процесса в подготовке других ярких событий школьной жизни, за которые они отвечают непосредственно.

Во-вторых, такая позиция не на словах, а на деле обеспечивает подлинный демократизм управления, поскольку создает открытую, уравнивающую в правах всех педагогов возможность сравнить профессионализм друг друга. В десятках случаев, выступая в роли аналитика, в каком-то смысле инспектора, оценивающего творческие удачи и провалы других, я предоставляю точно такую же возможность своим коллегам по отношению к себе самому. Не могу сказать, что это добавляет спокойствия, но зато, как говорится, держит в тонусе и, что самое главное, дает внутреннее право требовать с других серьезного отношения к «несерьезным» мероприятиям.

В-третьих, личная заинтересованность и непосредственное участие руководителя в подготовке и проведении заключительных торжеств, конечно же, придают им дополнительную значимость и вес в глазах учащихся и их родителей. Согласитесь, что в наше прагматическое время в период подготовки к экзаменам не так-то просто поднять людей на красивое, но трудоемкое, требующее дополнительных затрат сил и времени дело.

И, наконец, последний из управленческих аргументов. Удержание традиций – едва ли не самая важная задача, прежде всего, руководителя. А. С. Макаренко не зря называл традиции вещью скоропортящейся. Стоит один раз дать себе поблажку, ссылаясь на многочисленные объективные и субъективные обстоятельства, отказаться от заведенных обычаев и установлений, как незамедлительно обрушится весь уклад школьной жизни, будут сведены на нет десятилетия педагогических усилий, обесценены полученные прежде результаты, утеряны перспективы. Хотим мы того или нет, хлопотная должность директора, помимо функций министров внутренних дел и внешних сношений, предполагает еще и обязанности лорда – хранителя печати, если, конечно, под печатью понимать не канцелярский символ, а все те же традиции, определяющие облик школы.

Исчерпав сугубо управленческие аргументы, служащие к оправданию авантюризма и сумасбродства отдельно взятого директора, приступим к конкретному рассказу о живой ткани заключительных праздников. Сразу оговорюсь, что не ставлю перед собой задачи предоставить читателям методические пособия по проведению последнего звонка и выпускного вечера. Гораздо важнее попытаться вникнуть в смысл и суть происходящего с молодыми людьми при последних тактах симфонии школьной жизни. Тех, кому эта музыкальная метафора покажется чрезмерно возвышенной, адресую к высказыванию персонажа культового фильма «Семнадцать мгновений весны». Штирлиц, будучи прирожденным психологом, (других, как известно, во внешней разведке и не держат), не без оснований считал, что как никакая другая запоминается именно последняя фраза. Из этого и будем исходить при оценке значимости торжеств, происходящих ежегодно в каждой школе.

Само решение выпускника принять участие в подготовке заключительных праздников, несомненно, является поступком. Ввязаться в это хлопотное, трудоемкое дело означает обречь себя на долгие изнурительные часы написания сценария и репетиций, почти наверняка войти в конфликт с родителями, поскольку последние не без основания считают, что оставшееся до выпускных и вступительных экзаменов время можно и до́лжно использовать более рационально. На одной чаше весов – школьный патриотизм, альтруистическое стремление создать праздник окружающим, нормальное творческое честолюбие: чтобы наш выпуск ушел из школы не хуже предшествующих, греющее душу ожидание успеха и аплодисментов; на другой – прагматические задачи, от решения которых зависит весь дальнейший жизненный путь молодого человека. Тем не менее из года в год, вот уже сорок с лишним лет подряд находится достаточное количество смельчаков, готовых ради одного мгновения праздника забыть о презренной пользе и самоотверженно отдаться многотрудному процессу его подготовки.

Разумеется, всегда есть «фанаты», которые начиная уже с восьмого класса участвуют во всех без исключения театрализованных представлениях. Пьянящая атмосфера переполненного зала действует на них как наркотик. Природный артистизм и сценическое обаяние делают их всеобщими любимцами. Но только фанатизма и жажды славы явно недостаточно. Есть что-то еще, что как магнитом притягивает в репетиционный зал каждое новое поколение выпускников. Убежден, что разговоры о чрезмерном прагматизме новых поколений сильно преувеличены. Конечно, рыночные реалии нашей жизни диктуют свое, рождая в обществе известное разобщение, но на этом фоне все очевиднее становится тяга молодых людей к сплочению (порой принимающая дикие, одиозные формы). В первую очередь именно эта тяга к сплочению вокруг доброго, радостного общего дела перевешивает все прагматические доводы и приводит наших выпускников к решению участвовать в празднике. Добавим к этому острое ощущение безвозвратно уходящего детства, которое хочется продлить хотя бы на мгновение, и картину ведущих мотивов можно считать окончательно проясненной.

Что же касается решения насущных, неотложных жизненных задач, то за все годы существования школы я что-то не помню такого случая, чтобы кто-либо из активных участников выпускных торжеств оказался неуспешным при поступлении в вуз. По-видимому, это не случайно. Я не раз замечал, как молодые люди, прибегая на поздние репетиции после занятий с репетиторами (невольная тавтология), получив здесь необходимую эмоциональную разгрузку, в промежутках между своими выходами на сцену сосредоточенно решают алгебраические уравнения, составляют планы-конспекты и т. п. Делают это они прямо в зале, не обращая никакого внимания на грохот музыки и истошные крики режиссера! Борьба с пресловутой перегрузкой учащихся – это ведь не обязательно только сокращение объема учебной и иной работы. Чаще желанная разгрузка происходит при переключении с одного вида деятельности на другой. Эмоциональный подъем и успешность в учебе нерасторжимо связаны. Более того, творческий человек, в каком бы возрасте он ни был, зрелом или молодом, всегда рискует впасть в депрессию, даже заболеть, именно в паузах, как только начинает ощущать пустоту и неприкаянность, возникающую на эмоциональном спаде при отсутствии новых творческих задач. Однажды некое юное дарование из девятого класса, участвовавшее наряду с выпускниками школы в прощальном спектакле, бросило мне: «Ну вот. Теперь целых три месяца пустоты!» – подразумевая под этим наступающий перерыв в работе.

Юмор в таких спектаклях ситуативен, связан с реалиями конкретной школьной жизни данного коллектива воспитанников и учителей. Бурная реакция зала всегда связана с узнаванием ситуаций, восприятием не столько текста, сколько контекста и подтекста. Например, много лет назад мы одновременно открыли школьную конюшню и парикмахерскую. Причем парикмахерская оказалась напротив столовой. Естественно, обойти такие события в сценарии выпускного капустника было невозможно. Так появился монолог старого парикмахера: «Они там, в 109-й школе, совсем с ума посходили. Открыть парикмахерскую напротив столовой – это же нонсенс. Люди же просто не знают, куда идти – направо или налево. Все время путают и попадают в неловкое положение. Тут недавно один ботаник из математического класса сел в кресло и, как его учила мама в детстве, чтоб не обливаться супом, заложил салфетку за воротник. В правую руку взял вилку, а в левую – нож, или наоборот, я точно не помню. В общем, как его учила мамочка, дай бог ей здоровья. А ему говорят: „Вас постричь или побрить?“ И потом, какому чудаку пришла в голову идея привлечь к этой работе девушек-старшеклассниц? Что там женщина может выстричь на самом деле, я вас спрашиваю? Я вообще не понимаю, что там себе думает директор. И куда смотрит его заместитель? Хотя, конечно, ему там (проводит по голове рукой) особенно терять нечего, дай бог ему здоровья! А вот на месте молодого учителя физики я бы так легко девушкам-старшеклассницам не отдавался в смысле стрижки. Вы меня понимаете. И, наконец, что это за парикмахерская, если в ней нет элементарного педикюра? Я уже не говорю об элементарном массаже головы. Если лицеисты не думают за ноги, а скоро, между прочим, лето, то таки пусть они думают за голову. Я, конечно, ничего не имею против мастера Анны Анатольевны. Она тоже хочет кушать, а чтобы кушать, надо стричь, – это же ясно. Но не каждый, кто кушает, хорошо стрижет. Вы меня понимаете? А кто хорошо стрижет, я вас спрашиваю? Это же ясно! (Показывает на себя.)

А еще я скажу вам за конюшню. Стоило заводить столько животных, чтобы довести их до такого состояния. Это же невозможно смотреть. Если при школе есть один козел, то почему нельзя привести его бороду в порядок? Козы же просто ржут, как лошади. Кстати, о девушках 109-й школы. Я ничего не имею против девушек. Но если они девушки, то пусть красятся на бигуди. Я им это устрою.

А вы знаете, парикмахерская – это таки вещь! Это вам не физика, тут всегда надо иметь голову. И если Анна Анатольевна хочет, то пусть придет поучиться. У кого? А вы еще не поняли?»

Отдаю себе отчет в относительной художественной ценности этой стилизации. Разумеется, до многослойных текстов живого классика Михаила Жванецкого здесь так же далеко, как до вершин Гималаев. Этот юмор для домашнего пользования, а шутки – по случаю, а точнее, по случаям – событиям, произошедшим в школе в истекшем учебном году.

В данной миниатюре все соответствует действительности: и козы во главе с мужской особью, и заместитель директора, не обремененный волосяным покровом, и девушки, первыми пожелавшие осваивать профессию парикмахера. Позади торжественное и вполне серьезное открытие двух новых важных школьных объектов (парикмахерской и конюшни), где не было места осмеянию, пародированию, гротеску. Но ленточки перерезаны, серьезное событие состоялось, и жизнь вступает в свою колею. Вчерашний праздник сменился обычным рутинным функционированием новых объектов. В конце года на капустнике напомнить всем о состоявшихся событиях можно лишь в полном соответствии со стилистикой жанра. Иными словами, в сценах, дивертисментах, миниатюрах, скетчах, наполненных мягким, добрым юмором. Юмору, между прочим, тоже где-то надо учить. Особенно сегодня, когда с экранов льется выдаваемая за юмор воинствующая пошлость, а так называемые шутки, как правило, на грани фола.

Преподаватель литературы может делать это на классических гоголевских, чеховских, булгаковских и иных текстах. Практические навыки вырабатываются у молодых людей при совместном написании сценариев школьных праздников. Такое коллективное создание сценария – довольно хлопотное и трудоемкое дело. Опытному, поднаторевшему в этой деятельности педагогу не составляет особого труда сочинить необходимый текст в тиши кабинета. Но в том-то и фокус, что в педагогических целях делать это приходится принародно, в присутствии большого количества юных соавторов. Тем самым решаются сразу несколько задач. Во-первых, процесс сотворчества приобретает зримые реальные очертания, заставляя каждого присутствующего внести свою, пусть небольшую, лепту в создание веселого текста. Во-вторых, в такой совместной работе сам педагог лучше чувствует образ мысли, речевую стилистику и специфику юмора каждого нового, вступающего в жизнь поколения. Одно дело – юмор отцов, и совсем другое дело – детей. Осознавая неизбежные различия в восприятии жизни, в том числе и ее смешных сторон, людьми взрослыми и подростками, педагог стремится найти так называемую золотую середину, сближая через стихию комизма и смеха позиции поколений. Все, что вызывает улыбку или смех, на мой взгляд, представляет богатейший психолого-педагогический материал для анализа. К сожалению, проблемой комизма традиционно занимается преимущественно литературоведение, педагогика обходит эту «несерьезную» тему стороной. Школьная шутка «все смешалось в доме Обломовых» (из школьного сочинения) будет понята и оценена лишь при хорошем знании контекста русской классической литературы. Равно как ирония А. С. Пушкина, заключенная в строке: «Мой дядя самых честных правил…»[90], будет понятна только тогда, когда юноша узнает, о существовании басни И. А. Крылова, в которой есть слова: «Осел был самых честных правил»[91].

Много лет назад, перелистывая газету «Гудок» за 1922 год, я случайно наткнулся на огромную, величиной в целый разворот, статью о преимуществах кремации над традиционным, принятым в России способом захоронения. Прибегая к рациональным аргументам, доказывая гигиеничность и экономичность этого ритуала, автор убеждал читателей, что в освоении данной прогрессивной технологии мы существенно отстаем от Европы. Статья называлась незатейливо: «И нам пора!» В те годы Илья Ильф и Евгений Петров сотрудничали с газетой «Гудок» и, разумеется, были знакомы с ее материалами. Отсюда и мрачноватая шутка авторов «Золотого теленка»: «Пора, батюшка… в наш советский колумбарий»[92].

Друг и исследователь творчества Венедикта Ерофеева Владимир Муравьев рассказывал, что, когда в Испании впервые издали книгу «Москва – Петушки», издатели решили на презентации угостить гостей коктейлем «Слеза комсомолки», изготовленным по рецепту Венички Ерофеева. А затем пустить коктейль в открытую продажу. Пришлось одновременно разъяснять иностранцам и специфику российского юмора, и опасные для здоровья последствия этой акции. Тот же Муравьев в конце шестидесятых годов, после знаменитой семидневной арабо-израильской войны, сочинил песню, которую распевали на интеллигентских кухнях: «Три дантиста, три веселых друга – экипаж машины боевой».

Итак, юмор всегда имеет исторический, национальный, социальный и культурный контекст, вне которого он не понятен ни взрослым, ни детям. Педагогика не может оставаться в стороне от освоения и использования этого благодатного для воспитания пласта культуры. Прежде всего потому, что дети по справедливости больше всего любят и ценят веселых учителей, в полной мере наделенных чувством юмора, способных быстро разрядить любую сложную жизненную ситуацию. Таким образом, юмор – мощное и эффективное средство воспитания, затрагивающее эмоциональную и мотивационную сферы личности воспитанника. Но в использовании этого сильнодействующего педагогического лекарства есть свои непреложные условия применения и противопоказания. К таким условиям я отношу следующие.

Наличие в педагогическом арсенале только мягкого доброго юмора, не имеющего ничего общего со злой иронией и сарказмом. Излишне напоминать, что осмеянию не могут подвергаться ни физические недостатки, ни интеллектуальные затруднения, связанные со способностями человека. Между тем мне однажды пришлось быть свидетелем того, как на уроке молодой аристократичный учитель математики после неудачного ответа ученицы с тонкой улыбкой заметил: «Да, видимо, математика не ваша стихия!» Ответный понимающий смех класса вызвал рыдание девушки. Формально к этому педагогу не придерешься, ибо оскорбление было нанесено не впрямую, а в тонкой язвительной форме. Но от этого оно еще страшнее и изощреннее. Говоря языком современного молодежного сленга, учитель «опустил» эту девушку, а между тем в классе в это время находился юноша, к которому она испытывала романтические чувства.

Равноправные партнерские отношения учителя и ученика, признающие за последним право на шутку, предоставляющие ему точно такую, как и учителю, возможность с юмором обыграть комическую ситуацию, не опасаясь при этом вызвать ответный гнев педагога. В приведенном выше примере учитель явно злоупотребил служебным положением, воспользовался правом сильного, более интеллектуально оснащенного человека. Не исключаю, что в более жестком классе он мог получить симметричный отпор, положив тем самым начало долгосрочному конфликту. Традиционные школьные капустники, сценарии которых неизменно разрабатываются совместно с учениками, не на словах, а на деле конституируют ученическое право на шутку, во многом задавая тон и определяя стилистику взаимоотношений учителей и учащихся в школе.

Критическое отношение педагога к самому себе, явленное зримо и остроумно в форме самоиронии. Нет ничего печальнее, чем зрелище самодовольного педагога, не умеющего первым посмеяться над собой, больше всего боящегося выставить себя в невыгодном свете. Чаще всего именно такие учителя и попадают в неприятные ситуации, поскольку ложным пафосом и напыщенностью провоцируют к себе негативное отношение.

Как-то раз на выпускном вечере на школьной сцене было развернуто заседание суда присяжных. В качестве подсудимых выступали учителя, которые обвинялись в различных грехах. Например, в преступном вовлечении подростков в факультативные занятия, в заражении детей пагубной страстью к знаниям, в совращении несовершеннолетних, выразившемся в привитии им патологического пристрастия к математике, и т. д. и т. п. Каждому «подсудимому», как водится, предоставлялось последнее слово, где он мог привести необходимые аргументы в свою защиту. Под громовые раскаты смеха в зале учителя выкручивались как могли, но неотвратимо получали оправдательный приговор, а в придачу к нему еще и шутливый подарок, зримую метафору их так называемого преступления. Математик – туристский топорик, чтобы с его помощью, подобно папе Карло, из неотесанных бревен создавать вполне смышленых мальчиков в математическом классе; литератор – игрушечную лиру, дабы мог пробуждать чувства добрые у следующих поколений юных филологов; историк – игрушечный пылесос: неоценимый инструмент для сбора пыли веков.

Все шло как нельзя лучше, в зале царило веселое, приподнятое настроение, пока один из педагогов категорически не отказался выйти на сцену, заявив при этом, что, подобно герою романа М. Горького «Мать» Павлу Власову, признает единственный суд: суд своей партии. Дело происходило в конце семидесятых годов, и подобное заявление меньше всего походило на шутку. Над залом нависла гнетущая тишина. Этот явный демонстративный жест как нельзя лучше выявлял идеологическую позицию педагога, не согласного с «превращением серьезной процедуры выпускного вечера в балаган». Что ж, он имел право на свою точку зрения, но оборотной стороной его принципиальности было рекордное количество конфликтов с учащимися и их родителями в течение учебного года. Среди прочих причин напряженных взаимоотношений с детьми у этого учителя не последнее место занимало полное отсутствие чувства юмора и обезоруживающей самоиронии.

Но вернемся к педагогическим условиям использования юмора как эффективного средства воспитания.

К числу таких условий я отношу вкус учителя, педагогический такт и чувство меры. Разумеется, все перечисленные качества с полным правом могут быть отнесены к общей и педагогической культуре, вне которой обессмысливаются любые воспитательные усилия. Но здесь случай особый. Дело в том, что сама природа комического требует от педагога повышенной бдительности. Понятно, что педагог со вкусом не позволит себе и учащимся глупого зубоскальства, плоских и грубых шуток, пошлых анекдотов. «Но низменное есть во всех областях словесного творчества. Как только мы проникаем в гущу материала, так сразу же обнаруживается полная невозможность делить комическое на грубое и тонкое»[93], – утверждал в своей классической работе Владимир Яковлевич Пропп. Он же замечал, что «презрение к шуткам, балаганам, клоунам, паяцам, ко всем видам безудержного веселья есть презрение к народным истокам и формам смеха»[94]. Это высказывание напрямую относится к педагогике. Очевидно: народный и детский смех имеют одну и ту же природу. Неслучайно дети так любят цирк, клоунов, фарс. Отсюда следует, что в школе ограничиться только тонким рафинированным юмором явно не удастся. Элементы пародии, буффонады, комедии положений всегда будут присутствовать в школьных театрализованных праздниках, успех которых во многом определяется меткостью наблюдений авторов и точностью имитации исполнителей. Соединение высокого с низким – испытанный прием, вызывающий смех в аудитории. На одном из выпускных капустников был продемонстрирован интегративный урок литературы и основ безопасности жизнедеятельности. Монолог юного актера заканчивался стихами:

Комический эффект от соединения стихов Валерия Брюсова с правилами техники безопасности усиливался тем, что первые две строки актер читал голосом учителя литературы, а последующие – имитируя интонации преподавателя ОБЖ. В другой раз травестированию подвергли сказку А. С. Пушкина:

Поверьте, здесь нет неуважения к классикам. Напротив, в этих и многих других примерах, оставшихся за пределами книги, – стремление максимально мобилизовать имеющиеся у воспитанников культурные ресурсы в благоприятной, подходящей для этого доброжелательной и веселой обстановке. Мобилизация культурных ресурсов – одна из гарантий от пошлых и грубых выпадов, отравляющих жизнь окружающим людям.

Одна, но не единственная. И я вновь возвращаюсь к условиям использования юмора в воспитательной практике. Специалисты хорошо знают, что виды смеха соответствуют видам человеческих отношений. «Смех может быть добрым и злым, счастливым и гневным, умным и глупым, гордым и задушевным, снисходительным и заискивающим, презрительным и ободряющим, испуганным и оскорбительным, ласковым и грубым, наглым и робким, дружественным и враждебным, простосердечным и ироническим, наивным и саркастическим, зазывным и вызывающим, многозначительным и беспричинным, бодрым и унылым, нервным и животным, истерическим и физиологическим, бесстыдным и смущенным, радостным и печальным. Вероятно, можно прибавить к этому перечню еще немало эпитетов».[95] Не так давно по этому поводу, оценивая некоторые развлекательные телевизионные программы, высказался писатель Михаил Жванецкий: «Смех там есть (как зуд), а радости нет».

Так вот, целью школьного праздника, а по большому счету и всего воспитательного процесса в целом (праздник всего лишь средство) является возвышение человеческих отношений, укрепление преемственных связей поколений. Возвышение, а не унижение! Понимаемая таким образом сверхзадача любого значительного события в школе определяет границы допустимого в сложной и неоднозначной стихии комического. Ясно осознаваемая воспитательная цель – одновременно непреложное условие использования юмора в арсенале педагогических средств. А потому среди всех перечисленных видов смеха в школе есть место только радостному, доброму, умному, дружественному, снисходительному, ласковому, задушевному и ободряющему. Разумеется, в реальной жизни бывает всякое, но в данном случае речь идет о педагогически организованном, культурно насыщенном воспитательном пространстве.

Между прочим, совместное с детьми написание сценариев – прекрасный тренинг на развитие дружественности и добросердечия. Общая задача – подарить праздник людям – не только объединяет, но и выдвигает ряд условий. Как сделать так, чтобы никто не ушел обиженным, но при этом было весело и смешно? Приходится учитывать и обсуждать тысячи различных обстоятельств. Возраст учителя, которому будет адресована сцена, скетч или пантомима. А как же иначе, ведь общеизвестно, что к смеху склонны люди молодые и менее склонны пожилые. Хотя возможны и исключения. Их тоже надо учитывать. Насколько отзывчив на шутку данный конкретный педагог? Или, напротив, он обидчив и чрезмерно раним? Если так, то, быть может, лучше посвятить ему не комическую, а лирическую сцену? Неожиданно кто-то припоминает, что у учителя N тяжело болеет мама, и ему, в сущности, веселому человеку, именно сейчас не до шуток. Конечно же, больше всего достается преподавателям-мужчинам. Предполагается, что они менее обидчивы и обладают бо́льшим чувством юмора. Но и с мужчинами надо быть начеку. Дети, за редким исключением, не злопамятны и вполне способны отличить злую пародию от дружеского шаржа.

Реплики «не смешно, обидно» отметают ошибки сценария, а дружный смех без всякого голосования говорит об успехе творческих предложений. Педагог на равных подбрасывает идею сценки, посвященной пожилому, но очень спортивному преподавателю. Предполагается, что в разгар спектакля ведущие вызовут на состязание «ботаника» из физико-математического класса и семидесятилетнего историка, предложив обоим подтянуться на турнике максимальное количество раз. Забегая вперед, скажу, что под барабанную дробь и аплодисменты зала пожилой историк подтянулся двадцать пять раз и тем посрамил «хилое потомство», наглядно и убедительно продемонстрировав преимущества здорового образа жизни. Должно быть понятно, что подставить солидного человека под подобное испытание можно было только с его предварительного согласия и будучи заранее уверенными в результате. А сам результат отнюдь не сводился к спортивной победе, но заключался в возвышении учителя, на которого дети после этой сцены стали смотреть с еще большим уважением.

Но вернемся к коллективному созданию сценария. Легко заметить, что ситуация здесь все время находится под контролем педагога. Предвижу возможные упреки в зажиме творческой деятельности детей, подавлении их самостоятельности и инициативы. Ревнителям так называемого свободного воспитания отвечу вполне недвусмысленно: десятилетия работы в школе убедили меня в благотворности сотворчества педагога и ученика. Успех в любом педагогическом проекте приходит лишь тогда, когда он не отдается полностью на откуп детям. Так называемое детское творчество дает зримые результаты только при наличии педагога, играющего роль режиссера за кадром, способного действовать суггестивными методами и более или менее искусно скрывающего свое опосредованное руководство. У нас в школе есть один праздник, почти полностью отданный на откуп учащимся. И что же? Почти всегда, несмотря на наличие эталонных образцов и богатых традиций, после его завершения, понурив головы, авторы и исполнители просачиваются в мой кабинет. Диалог выглядит примерно следующим образом:

– Ну, как мы? Очень плохо?

– Отчего же, были и творческие удачи.

– Да мы все понимаем: рваный сценарий, несколько плоских, избитых шуток…

– Зато как актеры вы были довольно убедительны… местами!

– Но ведь это очень трудно – сделать хороший сценарий.

– А я вас и не упрекаю. Помните, сколько мы мучились в прошлом году, пока получилось?

– Да, видимо, не хватило времени. Если бы не сжатые сроки, мы бы не подвели!

На том и расстаемся.

Дело, конечно же, не в сроках подготовки, но подростков, брошенных в самостоятельное плаванье, действительно не в чем упрекнуть. У них не было злого умысла. Сказалось отсутствие опыта и, мягко говоря, не совсем устоявшийся вкус. Но хорошо уже то, что присутствует ощущение фальши, критическое отношение к собственному творчеству и стремление совершенствоваться. Сам по себе приход к директору за оценкой о многом говорит. Значит, есть с чем сравнивать и у кого учиться, добровольно, а не по принуждению, которого больше всего на свете опасаются ревнители свободного, не отягощенного культурой развития детей. Нет большой педагогической доблести в том, чтобы выступать в роли отстраненного критика. Гораздо полезнее, хотя и хлопотнее, помочь молодым людям получить ни с чем не сравнимое удовольствие от блестяще выполненного дела.

Стремительный бег времени рождает новые, интерактивные зрелищные формы коммуникации, которые грех не использовать для трансляции культуры вступающим в жизнь поколениям. 19 октября – День Лицея, праздник, который ежегодно проходит в школе со дня ее основания. Странно было бы из года в год повторять одни и те же режиссерские приемы организации этого праздника. На сорок четвертом году существования школы День Лицея проходил в форме флешмоба. С раннего утра в вестибюле школы были установлены пятнадцать гримерных столов. Профессиональные гримеры загримировали пятнадцать Пушкиных, пятнадцать Наталий Гончаровых, а кроме того, пятнадцать Котов ученых. Вся эта орава разбежалась по школе, «терроризируя» своих соучеников, а кроме них учителей физики, химии, информатики и т. д. (всю технократическую гвардию модернизации школы), читая им наизусть различные фрагменты из пушкинских текстов и требуя ответа на вопрос: откуда, из какого произведения данный отрывок? Дабы не потерять лицо перед детьми, технарям пришлось подтянуть свой гуманитарный уровень, а у учеников появилась мотивация заучивания наизусть не только хрестоматийных произведений поэта из школьной программы. Все это весело и, как выражаются подростки, прикольно. И потому позволяет любить Пушкина живого, а не мумию.

Отдаю себе отчет в том, что столь пристальное внимание автора к месту и роли комизма и юмора в школьной жизни может показаться преувеличенным и даже чрезмерным. Но в нашей деятельности игнорирование этих, казалось бы, малозначительных, второстепенных вопросов свидетельствует едва ли не о полной профессиональной непригодности. Это до крайности обидно, но классики русской литературы не случайно в качестве тупых, обделенных чувством юмора персонажей довольно часто выводили учителей. Есть о чем задуматься. Не могу отказать себе в удовольствии привести довольно обстоятельное высказывание на сей счет В. Я. Проппа: «Наличие юмористической жилки – один из признаков талантливости натуры (здесь и далее выделено мной. – Е. Я.) Из воспоминаний Горького о Толстом мы знаем, как много смеялись втроем Толстой, Горький и Чехов. Когда к Чехову в Ниццу приехал профессор Максим Ковалевский, они, сидя за столом в ресторане, смеялись так, что обращали на себя внимание всех присутствующих.

Что показывают приведенные примеры? Они иллюстрируют наблюдение, что есть люди, в которых имеющийся в жизни комизм вызывает реакцию смеха. Способность к такой реакции есть в целом явление положительного порядка; оно есть проявление любви к жизни и жизнерадостности»[96].