Новые открывшиеся возможности породили своего рода педагогический соблазн: разделение полномочий согласно распределению ролей в процессе воспитания детей и подростков. Внешне все выглядит вполне логично. Дело учителя – формирование у детей научной картины мира, вооружение их позитивными знаниями и необходимыми для жизни навыками и умениями. Разумеется, задачи воспитания не отвергаются, но рассматриваются в первую очередь в контексте социализации детей, их адаптации к жизни, что, конечно же, включает навыки нравственного поведения и соблюдение общепринятых норм морали, но не более того.

Прочие отвлеченные, метафизические вопросы учителю не по зубам, и от греха подальше их обсуждение следует перепоручить сведущим людям – священникам. Тем более что они активно рвутся в школы и предлагают свои услуги в области воспитания.

Попытка ответить на вечные вопросы – действительно сложнейшая задача. Как совместить в сознании необходимость уйти из жизни и благодарность тем высшим силам, которые ее тебе дали? А как светскому учителю отнестись к религиозной вере в продление жизни за земной чертой? Подлинно верующий человек уверен: у Бога смерти нет.

Но это пишет зрелый поэт и глубоко верующий человек. Согласимся, что обычный учитель, не имеющий подобного духовного опыта, не может передать детям то, чем не владеет сам. Дети мгновенно ощутят фальшь. Тогда, может быть, правы те, кто считает, что учителю нечего делать в этих заоблачных эмпиреях? А вот и нет. И тому есть особые причины.

Нет, не случайно поэт имеет смелость нарушить сакральный этикет, ибо для него Дух важнее буквы. Он не разделяет ностальгические иллюзии о неосуществимом и антиисторическом возврате к прошлому. Время переломилось, и реалии новой эпохи предъявили свои претензии в равной степени священникам и педагогам.

«Духовный маразм» с равным успехом может принимать светское и религиозное обличье. В виде «светской религии», обещающей близкое всеобщее благо на Земле, или допотопных суеверий, которые искренне разделяют люди, формально соблюдающие сакральный этикет.

Так уже бывало не раз в нашей недавней истории, когда в годину испытаний или кардинальной смены вех в общественном развитии религиозное чувство тесно переплеталось с патриотическим воодушевлением и вновь вспыхнувшим сочувствием коммунистической партии. В письме солдата с фронта домой ярко проступает сочетание религиозного пробуждения и советского патриотизма: «Мама, я вступаю в партию… Мама, помолись за меня Богу»[25].

Так в атмосфере немыслимой мировоззренческой эклектики вырастали целые поколения. О чем и размышляет поэт Александр Зорин перед хрестоматийной картиной художника К. Маковского «Дети, бегущие от грозы» (1872 г.).

Увы, по горьким наблюдениям поэта, она продолжает бежать в этом же направлении и по сию пору.

Образно говоря, педагогика – история, опрокинутая в будущее, но ее возрастание не может зиждиться на беспамятстве. Использование религиозного фактора в пропаганде патриотизма – этот мощный тактический ход уже был сделан Сталиным в разгар Великой Отечественной войны (восстановление патриаршества) и принес свои ощутимые дивиденды, поскольку обращение к прошлому, к истории России находило отклик у русских людей, которым свойственна сильная привязанность к своим корням.

Но он же породил неистребимое противоречие, на которое указал выдающийся ученый и глубоко верующий человек С. С. Аверинцев: «Из „Отечественной“ войны на некоторое время родилась иллюзия невозможного единения между палачами и жертвами, греза о воссоединении нарушенной связи времен, о возрождении Святой Руси. Слишком трудно было поверить, что после таких жертв жизнь останется прежней… <…> Вдруг все стало относительно просто: вот противник – вот Отечество; умирать за Отечество, с народом – не то, что умирать „врагом народа“»[28].

Греза о возрождении Святой Руси и воссоединении нерушимой связи времен, на которой основана современная скрепоносная пропаганда, сегодня рассыпается на глазах. Наш Берендеев лес – это лес Бутовский, где на одном погосте лежат жертвы и их палачи.

Какое отношение мужественное трезвое осмысление прошлого имеет к проблеме формирования культуры восприятия жизни и смерти у юношества? Самое прямое, ибо выработка серьезного отношения к жизни и смерти невозможна без преодоления исторической амнезии. А раз так, то никто не обладает монополией на обсуждение этих вопросов с детьми: ни педагог, ни психолог, ни священник, ни родитель. Важно лишь понимать, что решающими условиями, позволяющими добиваться педагогического результата, здесь являются предельная искренность, взаимное доверие и опора на фундамент культуры.

В критических для ребенка обстоятельствах ему абсолютно все равно, откуда придет помощь, ибо любая поддержка: педагогическая, психологическая, родительская или священническая – прежде всего помощь человеческая!!!