Началась чёрная полоса в жизни Марии Кузьминой. Каторжная работа на ферме в горной кипрской деревне изматывала. Вставать приходилось в пять утра, пешком идти три километра к летней кухне, стоявшей у барака, где жили рабочие, накачивать из колодца воду во все ёмкости, растапливать дровяную печь, варить на всю ораву кукурузную мамалыгу и кофе.
К половине восьмого на стареньком «Форд F-350» приезжала хозяйка и выкладывала на длинный сбитый из неструганных досок стол свежеиспеченные большие круги хлеба и булочки, а в холодильник – головки домашнего овечьего сыра и куски замороженной баранины.
Из барака выползали восемнадцать заспанных мужчин и две женщины с неприветливыми, хмурыми, чёрными от загара лицами, умывались из металлических ёмкостей с кранами, молча ели, пили кофе, разбирали инвентарь и расходились по своим объектам. Никто ни с кем не здоровался. За весь завтрак услышать можно было лишь несколько фраз: «подай хлеб», «налей кофе», «добавь каши»… «Ну, прям, как в тюрьме, – думала Маша. – Зомби какие-то».
После завтрака она мыла посуду, вытирала её досуха, расставляла по полкам, вновь накачивала воду, таскала из дровяника дрова к печке. Ксантия не ограничивала Машу в выборе блюд для работников, ей было всё равно, чем они будут питаться, лишь бы с голоду не померли. А если и будут чем недовольны, вина всегда ляжет на Марию. Прежняя повариха, молодая румынка, отказалась готовить и теперь работала на прополке кукурузы и бахчевых.
Ответственная Маша старалась. И не потому, что боялась осуждения, просто ей было интересно готовить и хотелось, чтобы эти уставшие батраки, работавшие под злым южным солнцем, были сыты и довольны. Продуктов же Ксантия выделяла мало, жадничала, подбивала Машу больше использовать овощей, бобов, муки. Маша и изворачивалась, проявляя творчество и русскую смекалку.
Привозимую баранину и мясо кур она делила на части таким образом, чтобы хватило на всю неделю и на первое и на второе. Кстати, о первом. На Кипре, как во всех южных странах, обеды на первое и второе не делили. Были салаты и главное блюдо. Супы иногда готовили, но как основное блюдо. Маша завела за правило – первое обязательно. Вот из-под её рук и пошли овощные супы с поджаркой на бараньем бурдючном жиру, густые супы из фасоли, картофеля и сельдерея, харчо, суп-пюре из тыквы и домашнего сыра, гороховые супы с разными вариантами душистых трав, острые супы из томатов, перцев и бобов… Благо, кругом было полно дикорастущих орегано, мяты, петрушки, базилика…
На второе она готовила рагу из баранины и рагу из овощей, печёные баклажаны, рулеты из кабачков с сыром, лепёшки с фасолью, кабачковой икрой и рублеными фруктами… Салатов же было множество. На файв оклок пили чай с лепёшками, а на ужин Маша готовила рис с овощами, картофельные драники, пекла оладьи… Но кто-то подъедал и остатки обеда.
Работники повеселели от такого разнообразия пищи, некоторые стали Машу благодарить, помогать по мелочам, пытались вызвать на разговор. Только женщины – румынка и молдаванка – оставались неприветливыми, а, может, просто ревновали.
Особые знаки внимания исходили от молодого долговязого болгарина Радко, худого, жилистого, сутуловатого. После ужина он помогал Марии мыть посуду, накачивал воду, провожал её до дому. С ним было легко, он сносно говорил по-русски, рассказал обо всех работниках и работницах, поведал и свою историю. Собственно говоря, такую же типичную для всех обманутых, как и Мария. Радко, сельский парень из-под Бургаса, после банкротства сельскохозяйственного кооператива, где он работал на пресс-подборщике, уехал на Кипр по найденному в Интернете объявлению и попал в рабство к Христосу Теодору. Здесь он уже третий год, работает на тракторе, скопил немного денег, часть из них отправляет в Болгарию матери.
– А почему вы все не обращаетесь в полицию? – спросила Маша. – Это же форменное беззаконие! Это же рабство!
– Ты, Мария, здесь недавно и ещё не изучила кипрских порядков. Здесь такая коррупция, что вам в России и не снилась! Хозяин всегда выйдет сухим из воды, а нас упекут в тюрьму. Даже если он и вернёт паспорта, у большинства просрочены визы, а миграционные законы здесь суровые.
Однажды, проводив в темноте Машу до дома, Радко обнял её и попытался поцеловать. Маша отвесила такую оплеуху, что звон в голове парня стоял до утра. После этого они остались друзьями.
Пролетели жаркое лето, тёплая осень. Наступила холодная, ветреная зима; дожди чередовались со снегопадами; горные дороги и тропы обледенели, превратились в катки. Маша купила в сельском магазине на свои, привезённые из России, деньги пару свитеров, тёплые носки, утеплённые снегоступы и прочные ботинки, пуховую куртку. Ксантия привезла ей из Лимассола несколько пар колготок и тёплое бельё, шерстяные перчатки. Но в доме по ночам она мёрзла. В спальне не было никакого отопления, и Ксантия, жалея девушку, поставила там электрообогреватель, маломощный, нагоняющий температуру не более 18 градусов. А по ночам нередко случались морозы в –5, и завывал ледяной ветер. Зима в горах холодная, не то что на побережье.
К зиме число работников сократилось вдвое, готовить приходилось меньше, но шестикилометровый путь туда и обратно по горной обледенелой тропе выматывал. В марте, когда повсюду зацвёл миндаль, а за ним похожая на мимозу ивовая акация, Маша простудилась и заболела. Температуру удалось сбить быстро, но бронхит, разрывавший кашлем грудь, мучил долго. Фельдшер, пожилая сердобольная женщина, вначале навещала Машу, приносила какие-то лекарства и микстуру от кашля, но вдруг пропала. Ксантия сообщила, что Теодору больше не желает оплачивать лекарства.
Наступило жаркое лето. Маша продолжала работать, но всё чаще подумывала о побеге. За всё время она не получила за свой труд ни цента. Не было возможности купить кипрскую сим-карту, а значит – позвонить домой, маме. Бедная мама! Что она могла подумать?! Своими планами ни с кем не делилась, даже с Радко, боялась, что сообщат хозяевам.
Она выяснила, что дважды в день с деревенской площади отправляется рейсовый автобус до более крупной деревни, где находился автовокзал, откуда можно было добраться до Пафоса и Лимассола. У неё оставалось около ста евро. Билет до автостанции стоил пять евро, до Лимассола – двадцать пять. На оставшиеся можно было несколько раз поесть.
В августе, в субботний день, когда хозяева уехали в Пафос, а на деревенской площади бурлила ярмарка и можно было затеряться в толпе, Маша решила бежать. Положив в сумку нехитрые пожитки, пару свежеиспеченных булочек и бутылку воды, она побежала на площадь.
Рейсовый жёлтый автобус отправлялся полупустым, все окна в нём были открыты, и свежий горный воздух обдувал лицо, трепал волосы. Маша радостно вдыхала этот холодящий воздух, воздух свободы.
На автовокзале она узнала, что рейс в Лимассол будет через три часа. Значит, она попадёт в российское консульство не ранее, чем в семь вечера, и консульство, по-видимому, будет закрыто, день-то выходной. Маша подошла к стоявшим у автостанции такси. Поторговавшись, один таксист, пожилой киприот – грек, согласился довезти её до Лимассола за пятьдесят евро.
За всё время таксист не проронил ни слова. Он был опытным водителем и мудрым человеком и давно усвоил истину: меньше знаешь – дольше живёшь. Видимо, он хорошо знал дорогу, поэтому без всяких вопросов покрутился по запутанным переулкам Лимассола и уверенно припарковал машину у дома № 140 на улице Гладстонос.
Калитка в заборе консульства была закрыта. Приём посетителей начинался в понедельник с девяти утра. Подумав, Маша отправилась к морю, на пляж. Переодевшись в кабинке в купальник и оплатив пять евро за лежак и навес-зонт, она в полном блаженстве опустилась в ласковые и тёплые воды Средиземного моря. Весь день она провела на пляже, понимая, что сгорит, крема-то от загара у неё не было. Но куда идти, она не знала и решила остаться у моря.
Вечером, когда уже совсем стемнело, Мария зашла в прибрежное кафе, заказала салат с сыром, хлеб и большую чашку кофе «американо». Поужинав, она спросила у официантки, маленькой вьетнамки, можно ли ей переночевать здесь, у стенки кафе на пластмассовом кресле. Вьетнамка, понимающе улыбнувшись, ответила:
– Конечно. Вместе будем ночевать.
Кое-как проведя ночь, Маша в этом же кафе позавтракала гренками и чашкой кофе. Идти на пляж было нельзя, она чувствовала, как горит обожжённое тело. Ноги сами понесли её в старый город, где в узких улочках можно укрыться от солнца. Она бродила по затенённым улочкам, делала вид, что осматривает товар в многочисленных лавках и магазинчиках, периодически садилась на ступеньки подъездов и тут же засыпала. Когда стемнело, она оказалась у кафедрального собора Айя Напа и заглянула в окно находившегося рядом маленького кафе. Вышел хозяин и предложил ей кусок пиццы, но она отказалась, думая, что он попросит деньги, а их оставалось всего пять евро.
Там, рядом с этим кафе, её и нашёл Карновский, нынешний хорватский бизнесмен Йозеф Колар.
Карновский внимательно выслушал длинный рассказ Маши, периодически подливал в её бокал шампанское и подкладывал новые куски тушёной баранины. От страшной усталости, сытости, уюта ресторана, теплоты вечера Мария разомлела, а от выпитого шампанского сильно опьянела. Карновский взял её под руку и, придерживая за талию, отвёл в свой номер-люкс. Он помог ей раздеться, уложил в постель, и бедная девушка мгновенно уснула мертвецким сном.