Днем в коридоре старшей школы к ней подошла Альберта, маленькая блондинка с курса истории, сжимая что-то в кулаке, и сказала:

– Он снаружи. Просил передать тебе это. Вот.

– Кто просил?

– Не знаю, как его зовут. Он остановил меня и попросил передать это, когда я тебя увижу. Вот, держи.

Она развернула записку. Сложенный обрывок дешевой желтой бумаги из блокнота, карандашом накарябано: «Вики. Выходи на парковку. Дуэйн». Она перевернула записку, но с другой стороны ничего не было. Она никогда раньше не видела его почерк, но поверила, что именно так он и выглядит: карандашные каракули, опрокинутые назад буквы. Она не приняла это за розыгрыш. Это от него, больше некому. Она даже не очень-то удивилась. Так он вернулся. Что это значило? Почти всю осень она желала этого. Теперь, в конце зимы, это случилось, когда она уже не верила и не ждала его. Девушка взглянула на Альберту. Ее глаза были широко и восхищенно распахнуты, будто она смотрела какую-то дневную мыльную оперу, в которой назревал новый шокирующий поворот, и Альберта лишь ждала подсказки, как на него реагировать.

Привычным движением она потянулась мимо Альберты, открыла металлическую дверцу своего шкафчика, вынула зимнее пальто. Надела его, достала красную лакированную сумочку.

– Вики, что ты собираешься делать? – спросила Альберта. – Будь осторожна. Это ведь он?

– Да, – ответила она. – Это он.

Оставив Альберту, она двинулась по коридору, вышла из здания на морозный воздух и неспешно, неторопливо, в каком-то онемении, трансе приблизилась к заледенелой парковке за школой. Когда она повернула за угол здания, то увидела его черный «плимут» на краю мощеной площадки. Двигатель работал, слышалось знакомое глухое бормотание глушителя – звук, который перенес ее в лето. Он сидел, развалившись на переднем сиденье, и курил. Она видела, как дым тонкой струйкой вытекает из приоткрытого окна. Подошла к нему. Он смотрел, как она приближается, потом выпрямился.

– Ты не выглядишь беременной, – сказал он. – Я думал, ты будешь больше.

Она ничего ему пока не ответила.

– Лицо округлилось, – заметил он.

Он изучал ее, пристально разглядывал в привычной, несколько критичной манере, как смотрел на все. В нем были спокойствие и отстраненность, какая-то недоступность. Она вспомнила это теперь.

– Но тебе идет, – признал он. – Повернись боком.

– Нет.

– Повернись боком. Дай взглянуть, видно ли так.

– Нет, – повторила она. – Чего тебе надо? Что ты тут делаешь?

– Я еще не решил, – ответил он. – Я вернулся посмотреть, как ты. Слышал, ты беременна и живешь в деревне с двумя стариками.

– Кто тебе это сказал? Разве ты не был в Денвере все это время?

– Конечно, был. Но ведь я знаю местных, – сказал он удивленно.

– Ну и что с того? – спросила она.

– Теперь ты злишься. Это я вижу, – проговорил он.

– Может, у меня есть на то причина.

– Может, и есть, – признал он.

Похоже, он раздумывал. Потянулся вперед, затушил сигарету в пепельнице. Его движения были неспешными, спокойными. Он снова посмотрел на нее.

– Не будь такой, – сказал он. – Я вернулся, чтобы встретиться с тобой, вот я о чем. Проверить, не захочешь ли ты поехать в Денвер.

– С тобой?

– Почему нет?

– Что мне делать в Денвере?

– А что другие делают в Денвере? – спросил он. – Жить со мной в моей квартире. Мы могли бы жить вместе. Могли бы начать с того, на чем закончили. Ты ведь моего ребенка носишь?

– Да. У меня будет ребенок.

– И отец ведь я?

– Больше некому.

– Вот поэтому, – сказал он. – Об этом я и говорю.

Она взглянула на него, сидящего на переднем сиденье. Двигатель все еще работал. Ей было холодно стоять на парковке. Шесть месяцев прошло с тех пор, как он уехал, и с ней случилось многое, но что изменилось для него? Он казался совсем другим. Он был худым, темноволосым, кучерявым, и она все еще находила его очень красивым. Но она не хотела больше испытывать к нему какие-то чувства. Она думала, что преодолела их. Она считала, что смогла. Он уехал, ничего ей не сообщив, когда она уже была беременна, и после мать не пустила ее домой, и с миссис Джонс она не смогла жить из-за ее старенького отца, так что она уехала в деревню к братьям Макферонам, и, как ни странно, теперь все было нормально, в последнее время даже лучше, чем нормально. И вдруг он снова объявился. Она не знала, что ей думать.

– Почему бы тебе не сесть внутрь? – предложил он. – Хоть это ты можешь сделать? Ты в ледышку превратишься, если продолжишь тут стоять. Я вернулся не для того, чтобы тебя заморозить, Вики.

Она отвернулась от него. Солнце светило ярко. Но не грело. Это был ясный, холодный зимний день, все словно замерло, никого даже не было на улице, другие старшеклассники сидели на уроках. Она оглянулась на их машины на парковке. На стеклах некоторых образовался иней. Автомобили стояли здесь с восьми утра. Они казались холодными и заброшенными.

– Ты даже не поговоришь со мной? – спросил он.

Она взглянула на него.

– Мне даже выходить не стоило, – ответила она.

– Нет, стоило. Я вернулся за тобой. Я должен был позвонить тебе в эти месяцы, знаю. Прости меня за это. Я признаю, что был неправ. Ну же. Ты замерзаешь.

Она продолжала смотреть на него. Думать не получалось. Он ждал. По площадке прошел порыв ветра, подул ей в лицо. Она посмотрела на островки снега на футбольном поле, на пустые, возвышавшиеся по обе стороны трибуны. Снова взглянула на него. Он все наблюдал за ней. Затем, не понимая, что делает, она обошла машину, забралась на сиденье с другой стороны и закрыла дверь. Внутри было тепло. Они сидели лицом друг к другу. Он еще не пытался прикоснуться к ней. На это ему ума хватало. Но вскоре он повернулся вперед и включил передачу.

– Я скучал по тебе, – сказал он.

Он произнес это, глядя вперед за рулем своего черного «плимута».

– Я тебе не верю, – ответила она. – Почему бы тебе не рассказать мне правду?

– Это и есть правда, – сказал он.

* * *

Они выехали из Холта на запад по шоссе 34, мимо скользил зимний пейзаж. Спустя полтора часа, миновав Норку, они увидели горы, призрачную голубую ломаную линию на горизонте за сотни миль от них. Они мало говорили. Он курил, играло радио Денвера, а она смотрела в боковое окно на жухлые пастбища и кукурузную стерню, на мохнатый скот и телефонные столбы, как кресты, растянувшиеся через равные интервалы вдоль железнодорожных путей, возвышавшиеся над сухими сорняками в канавах. Затем они прибыли в Браш, свернули на федеральное шоссе и продолжили путь на запад, ускоряясь на хорошей трассе, миновали Форт-Морган, где в ледяном воздухе пар от станции очистки сточных вод заполонил шоссе, и тут она решила сказать, о чем думала последние пять минут.

– Я хотела бы, чтобы ты не курил в машине.

Он повернулся к ней.

– Раньше тебе было все равно, – ответил он.

– Раньше я не была беременна.

– Факт.

Он опустил окно и выбросил горящую сигарету в поток воздуха, снова закрыл окно.

– Теперь как? – спросил он.

– Лучше.

– Чего ты так далеко сидишь? – спросил он. – Я ведь раньше не кусался.

– Может, ты изменился.

– Почему бы тебе не подсесть поближе, узнаешь, – улыбнулся он, показав зубы.

Она придвинулась к нему на сиденье, и он обнял ее за плечи, поцеловал в щеку, и она положила свою ладонь на его бедро, и они ехали, как ездили летом, когда катались по окрестностям к северу от Холта, прежде чем остановиться вечером у заброшенной фермы под зелеными деревьями, и так они и въехали в сумерках в Денвер, оказавшись в городской пробке.

После этого она не знала, куда себя деть. Она приняла неожиданное решение. Ей было семнадцать, она была беременна и совсем одна большую часть дня в денверской квартире, пока Дуэйн, тот мальчик, которого она встретила летом и которого не вполне знала, работал на заводе Гейтса[16]. В его квартире было две комнаты и ванная, и девушка полностью подмела и вымыла ее в первое же утро. Она перебрала шкафы на кухне во второе утро, постирала единственный набор постельного белья, его грязные джинсы и рабочие рубашки, все это она сделала в первые три утра, и единственным человеком, которого она пока встретила, была женщина в прачечной в подвале; та долго молча ее изучала, только курила, так что девушка решила, что она немая, а может, злится на нее за что-то. В первые несколько дней в Денвере она делала, что могла: стирала одежду, убирала квартиру, готовила ужин по вечерам; и в первую субботу днем, когда он пришел с работы, она вышла с ним в торговый центр, и он купил ей несколько вещей: пару рубашек и брюки, чтобы восполнить то, что она оставила в Холте. Но этого ей было мало, и она почувствовала себя еще более одинокой.

В первую ночь, приехав, они выбрались из машины на парковке, где стояли ряды темных машин, и он повел девушку вверх по лестнице и по кафельному коридору к двери, отпер ее.

– Ты дома, – объявил он. – Вот и все.

В квартире было две комнаты. Она огляделась. Вскоре он повел ее в спальню, а они никогда прежде не спали вместе, не в настоящей постели, и он раздел ее и взглянул на ее живот, круглый и гладкий, и заметил голубые вены на ее груди, грудь была набухшая и твердая, а соски больше и темнее. Он провел рукой по тугому мячику ее живота.

– Он уже шевелится? – спросил он.

– Шевелится уже два месяца.

Он подержал руку на животе в ожидании, будто ребенок должен был толкнуться прямо сейчас, специально для него, затем наклонился и поцеловал ее в пупок. Выпрямился, снял свою одежду и залез к ней в постель, поцеловал ее и растянулся рядом, разглядывая.

– Ты меня еще любишь?

– Возможно, – ответила она.

– Возможно. Что это значит?

– Это значит, что все это было давно. Ты меня бросил.

– Но я скучал по тебе. Я тебе уже говорил.

Он начал целовать ее лицо, гладить ее.

– Я не уверена, что стоит это делать, – сказала она.

– Почему нет?

– Потому что. Ребенок.

– Ну, люди все еще занимаются этим, когда в женщине ребенок, – возразил он.

– Но ты должен быть осторожен.

– Я всегда осторожен.

– Нет, не осторожен. Не всегда.

– Когда это я не был?

– Я же беременна, так ведь?

Он заглянул ей в лицо:

– Это вышло нечаянно. Я не хотел.

– Но это случилось.

– Ты тоже могла что-то сделать, знаешь ли, – сказал он. – Это не только от меня зависело.

– Я знаю. Я много об этом думала.

Он взглянул ей в лицо, в ее темные глаза:

– Ты какая-то другая теперь. Ты изменилась.

– Я беременна, – ответила она. – Я действительно изменилась.

– Тут что-то большее, – продолжил он. – Но ты ведь не сожалеешь?

– О ребенке?

– Да.

– Нет, – ответила она. – Я не сожалею о ребенке.

– Так ты позволишь мне тебя целовать?

Она ничего не ответила, но и не отказалась. И он начал целовать и ласкать ее снова и потом лег на нее, держась повыше, а потом вошел и начал медленно двигаться, и, по правде, это было хорошо. Но она все равно беспокоилась.

Позже они тихо лежали в постели. Комната была небольшой. Он прилепил пару постеров на стены в качестве украшения. Было еще окно с опущенными жалюзи, за ним шумел ночной Денвер.

Потом они встали с постели, он заказал по телефону пиццу, и мальчик-курьер принес ее, он заплатил мальчику и пошутил, и тот рассмеялся, а когда курьер ушел, они вместе съели пиццу в гостиной, смотрели до полуночи то, что шло по телевизору. Наутро он встал рано и ушел на работу. И едва он покинул квартиру, ей стало одиноко, и она не знала, куда себя деть.