– Allez, Michel!

– Тишина, пожалуйста.

– Это не долбаный Уимблдон!

Смех.

Ослепленная студийным светом, Фрейя цепляется за край гранитной рабочей станции, зрители корчатся и извиваются, глядя на нее сверху вниз, точно хищники, выжидающие, когда же можно будет на нее наброситься. Недоваренная фасоль. Слишком много лимонной цедры. А еще судейская коллегия, что сидит в ряд, словно команда злых тетушек, сверяющих записи и выносящих решения, хранители ключей от королевства, в котором она так хочет оказаться. Краем глаза Фрейя видит, как Талия Дракос болтает ногой под столом и смотрит на свои наручные часы. Фрейя быстрей подходит к раковине из нержавеющей стали, наливает воду в миску, а затем мчится к холодильнику. Схватив зеленую фасоль, она бежит обратно к раковине, промывает фасоль под холодной водой и возвращается на свое рабочее место. Вытащив нож из деревянной стойки, Фрейя пытается вызвать в воображении образ миссис К., чтобы применить технику нарезки Харджа на практике, но ей трудно сосредоточиться, когда сторонники Мишеля каждые несколько секунд выкрикивают что-то в поддержку француза.

– Allez, Michel! – кричит мужчина с верхней галерки. Она не должна смотреть на соперника.

– Фрейя! – раздается голос Хади с другой стороны. Она не должна смотреть на Хади.

– Фрейя! – раздается другой знакомый голос из той же части галереи. Она не должна ни на кого смотреть. – Наслаждайся процессом! – кричит тот же шелковистый мягкий голос.

Фрейя замирает, все останавливается. Такое ощущение, что земной шар сошел со своей оси и свободно плывет по орбите. Этого не может быть. Фрейя медленно поднимает голову – вот она, сидит рядом с Хади; крошечная, похожая на птичку женщина с шелковым шарфом, повязанным вокруг копны непослушных темных волос. Та же поза, бросающая вызов гравитации, она всегда сидела с идеально прямой спиной. Гордая. Благородная. Увлеченная. Как будто сидит и слушает речь короля. Не может быть… но да, может. Руки и ноги Фрейи начинают дрожать, поток эмоций захлестывает сердце и застревает в горле. Миссис К. машет ей пальцами точно так же, как много лет назад на школьной площадке, и сердце Фрейи готово взорваться. Слезы радости катятся из уголков ее глаз, и ей кажется, что все тело превратилось в пластилин.

Миссис К. здесь. На Кипре. В этом зале. Душа Фрейи поет тысячу аллилуйя. Миссис К. проделала такой путь, чтобы посмотреть на нее? Миссис К. все еще думает о Фрейе? Полная сил, смелости, энергии, она режет бобы, как измельчитель на стероидах. Миссис К. – дополнительная гостья, которую Хади и Ксантос сговорились забрать по дороге? Быстрее, быстрее. Но как же они – ай! Острая боль пронзает палец, нож стучит по разделочной доске, публика ахает. Схватив кухонное полотенце, Фрейя обматывает палец и вытирает кровь со стойки. Ассистентка бежит по съемочной площадке, как медик к травмированному игроку на футбольном поле, швыряет аптечку размером с чемодан и рассыпает ее содержимое по всему рабочему месту.

– Снято! – кричит директор.

– Да уж снято! – подшучивает Мини-Смокинг.

Люди смеются, а затем охают. Фрейю уговаривают сесть на табурет, велят опустить голову между колен, пока ассистентка ищет бинт. Но часы все еще тикают, и краем глаза Фрейя видит, что Мишель не перестает работать, формируя свои кефтеде из баранины в маленькие аккуратные шарики и макая их в кастрюлю с горячим маслом.

– Остановите таймер! – кричит ассистентка, накладывая повязку и показывая Фрейе три или четыре пальца (трудно сказать, когда все плывет перед глазами).

– Я в порядке. – Фрейя выпрямляется; голова кружится, жгучая боль пронзает до самых костей.

С затуманенным взглядом она показывает большой палец куда-то в сторону миссис К. и Хади и, пошатываясь, возвращается к своему рабочему месту. Бобы, к счастью, не пострадали. Чистые, рубленые и без крови.

– Ты можешь продолжать? – спрашивает ассистентка, с беспокойством глядя на Фрейю.

Та кивает. Нельзя сдаваться, когда зашла так далеко.

– Ты уверена?

– Сто процентов, – говорит Фрейя, хотя ее тело кричит ей об обратном.

– Очень хорошо. Сцена вторая, дубль второй! Мотор! – кричит режиссер.

Трясущимися пальцами Фрейя кладет бобы в миску и направляется к раковине. Накатывает прилив тошноты, когда она видит кровь, просачивающуюся из-под повязки. Соберись. Соберись. Соберись. Дрожащими руками она наматывает на палец новенькую тряпку для мытья посуды, давление хоть немного облегчает пронизывающую боль.

Подойдя к духовке, она включает гриль, берет кусок халлуми из холодильника и возвращается на свое рабочее место. Комната кружится. Привалившись к стойке, Фрейя хватает нож. Этот больше предыдущего. Следя за тем, чтобы каждая полоска была одинаковой толщины, она дрожащими руками разрезает сыр. Она достойна. Она может это сделать. Положив ломтики халлуми на новенький противень для выпечки, Фрейя успокаивает нервы глотком воды и ставит сыр на гриль. Один слон. Два слона. Она отсчитывает секунды в уме, устанавливая таймер духовки на одну минуту пятьдесят семь секунд. Точность является ключевым фактором. Прогоняя боль, которая зигзагами проходит по телу, как ударные волны по земле, Фрейя направляется к холодильнику за арбузом и, взяв тяжелую ягоду размером с шар для боулинга, пересекает сцену.

– Я принесла арбуз! – кричит Хади.

Некоторые зрители смеются, здесь тоже нашлись фанаты «Грязных танцев». Соберись. Соберись. Соберись. Сейчас не время отвлекаться, когда в руке еще один нож. Фрейя прорубает арбуз посередине, пока тот не распадается на две половинки, затем начинает выкапывать розовую мясистую мякоть. Таймер в духовке издает пронзительный звон, и Фрейя подходит к грилю. Камера пристально следит за ней, когда она выдвигает поднос с халлуми, переворачивает золотые полоски сыра лопаткой и устанавливает таймер на – три слона, четыре слона, – одну минуту и пятьдесят шесть секунд.

– Mais bouge-toi le cul, Michel! [35] – яростно кричит Стефан.

Фрейя бросает взгляд на соперника. Он троится, очертания силуэтов размыты и неотличимы друг от друга. Тремя руками Мишель выдавливает сок из трех лимонов на три тарелки с кефтедес и добавляет петрушку. Все эти руки добавляют всю эту петрушку. Фрейя приступает к измельчению мяты. Не слишком мелко. Не слишком грубо. Что еще говорила миссис К.? Оттенок мяты освежает. Добавь слишком много, и он станет неприятным. Трудно работать, когда едва видишь, но столько должно хватить. Микроволновка пищит.

– Осталось три минуты! – объявляет Смокинг.

Всего три? Разве их не должны были оповестить за пять минут? Кровь начинает просачиваться сквозь тряпку. Неужели Фрейя настолько отключилась, что не услышала объявления? Она бросает взгляд на ряд Мишелей, которые стоят, уперев руки в бока, делая вид, что закончили пораньше. Веточка петрушки лежит поверх его прекрасно оформленных кефтедес из баранины. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Фрейя сейчас должна подогревать два ломтика питы, а она даже не знает, где ее взять. Черт. Черт. Черт. Пита? Пита? Пита? Как взбесившийся чертик из табакерки, Фрейя открывает и закрывает дверцы шкафов, вызывая у публики пару смешков, прежде чем вспоминает, что видела питу на дверце холодильника.

– Осталось две минуты!

Соберись. Соберись. Соберись. Но Фрейя не может сосредоточиться, настолько размыто ее зрение. Кровь сочится из-под тряпки и вот-вот попадет в еду. Этого не может быть. Может закричать, чтобы остановили часы? Что нужно делать в таком случае? Но осталось всего две минуты, и ей, вероятно, следует выстоять до конца. К черту питу, она не сможет ее набить, не видя как следует. Одна только мышечная память позволяет ей сцедить бобы, промыть их под холодной водой и смешать с арбузом и мятой. Выжимая лимон (она уже нарезала его, слава богу), Фрейя давит слишком сильно, и, о черт, сок попадает в рану на пальце.

– Осталась одна минута!

Капелька оливкового масла. Щепотка морской соли. Горсть фисташек. Слава богу, это она может делать с закрытыми глазами. Фрейя выполняет движения на автопилоте и раскладывает полоски халлуми поверх салата, пока аудитория из двухсот человек отсчитывает секунды.

– Три. Два. Один. Стоп!

Все как в замедленной съемке, сердце Фрейи бьется где-то в ушах. Она смотрит на всех Мишелей – бог знает, во сколько раз он к настоящему времени успел размножиться, – потом на свой психоделический салат. Обычно она бы порадовалась, как красиво обугленный халлуми еще больше растаял от жара бобов и получился сливочный эффект, который прекрасно контрастирует с хрустом фисташек и сладостью арбуза, но Фрейя уже почти не соображает.

Комната кружится. Голоса становятся далекими. Огни исчезают. И Фрейя проваливается в темноту.