– Знаешь историю о греческой русалке?

– Ты в курсе, что именно так Димитрий подкатывал к Леандре-Луизе?

– Я не несу ответственности за своего брата. – Ксантос отпускает весла и поднимает руки, как будто сдаваясь. – Как он заправит свою постель, так и будет спать.

Лодка качается взад-вперед, а вместе с ней и внутренности Фрейи. Таблетка, которую она приняла заранее, безусловно, сейчас творит чудеса, но кто знает, как долго продлится ее действие. Морская болезнь и солнечные ожоги – два верных способа убить настроение во время прогулки на лодке по Средиземному морю. И хотя Фрейя намазалась солнцезащитным кремом с самой высокой защитой, ее бледное лицо уже начинает гореть под мощными лучами греческого солнца.

Расставив ноги и сунув ступни под деревянную перекладину, что тянется поперек лодки, Ксантос поворачивает левое весло в уключине и, мягко зачерпнув им воды, окатывает Фрейю фонтаном брызг.

Она взвизгивает, наслаждаясь ощущением прохладных капель на горячей коже.

Наклонившись, лодка медленно делает разворот, ее деревянный нос снова смотрит на берег. Фрейя берется за весла, ей нравится, как они ощущаются в руках. Тяжелые, твердые и все еще теплые от хватки Ксантоса.

– Знаешь историю о сове и кошке? – спрашивает Фрейя, любуясь горохово-зеленой лодкой.

Он раздевает ее взглядом.

– Это тоже подкат такой?

– Туше!

– Ты очень красная, – прямо говорит Ксантос. – Взяла с собой солнцезащитный крем?

Фрейя чувствует, как горят ее щеки. Может, он вовсе ее и не раздевал. Когда они утром разговаривали по телефону, беседа вышла вполне деловой: Фрейя спросила, как там Кристос, Ксантос ответил, что его отец в стабильном состоянии, а затем, зная, что у всех сегодня выходной, предложил забрать ее в десять утра, показать остров. Вот и все. Никакого флирта. Никаких многозначительных пауз или неловкости. Никакого смеха, шуток или даже подколок. Коротко и мило. Небрежно. Походя. Скупо. Тяжелые события прошлой ночи не располагали к легкомыслию. Может, вместо звонка следовало написать Ксантосу текстовое сообщение? Всегда проще флиртовать через смс. Накидать смайликов. Подмигивающий, большой палец вверх – вот тогда вышла бы непринужденная болтовня. Но Фрейя чувствовала, что случившееся надо обсудить нормально – не только потому, что она хотела услышать мягкую хрипотцу в голосе Ксантоса, но и потому, что сообщение могло показаться слишком легкомысленным, учитывая обстоятельства. Все-таки его отец лежал под капельницей и боролся за жизнь. Конечно, Фрейя планировала сказать гораздо больше и надеялась, что и Ксантос подхватит разговор, но уж как получилось. Ничего, сработало. Вот они уже наполовину обогнули остров, плывут по сапфировому ковру, а кожу покалывают лучи утреннего солнца.

– Тогда продолжай… – Она отлепляет тонкое платье от груди. – Что там с греческой русалкой?

Он с рычанием прочищает горло, и мурашки бегут по спине Фрейи.

– Ты мне ее напоминаешь.

– Русалочку?

– Богиню Атаргатис! У нее тоже огненно-рыжие волосы и белоснежная кожа.

– Прямо как у клоуна! – ворчит Фрейя, оглядывая руки, не появились ли новые веснушки.

Разве Ксантос не видит, что она загорела? Если думает, будто Фрейя сейчас белая, не дай бог ему увидеть ее в молочно-прозрачном зимнем состоянии. «Альба», как ее звали в школе – дети из Гэмпстона не особо интересуются тонкостями, как выглядят настоящие альбиносы. И хотя в классе была еще одна девочка с рыжими волосами, локоны Саманты Макмиллан имели каштановый отлив, поэтому дразнили только Фрейю. Кто подобрее – звал английской розой. Кто позлее – рыжей-конопатой.

– У тебя красивые волосы, – серьезно говорит Ксантос.

Она начинает смущаться, что за стереотип – англичанку, чтобы охмурить, нужно покатать на лодке вокруг греческого острова? Но с другой стороны, почему, черт возьми, и нет? Завтра все может пойти прахом, вдруг Фрейя вылетит с конкурса, так что чего не «спустить либидо с поводка», как выразилась Хади. Вдобавок, учитывая неприятную атмосферу за завтраком, Фрейя не хочет сегодня общаться с коллегами. Кваме, похоже, остался верен своему слову и так и не вернулся. Хейзел зубами держится за конкурс, но явно бережет руку. Мишелю пришлось обрезать ей корочки с тоста, а Харджу – провожать ее в комнату. Все остальные в ссоре, и, хотя Мишель и Стефан вроде как запланировали однодневную романтическую поездку, накануне слышали, как они кричали друг на друга у себя на вилле. Сказать, что все на взводе, – ничего не сказать, а еще Ксантос упорно замалчивает случившееся с Кристосом. Остальные должны знать, что их повар не просто «болен». Фрейю грызет совесть за то, что она согласилась поддержать эту версию.

– Что с русалкой? – Она снова обращает внимание на Ксантоса.

Он предлагает ей воду из фляги.

– Вы, туристы, вечно торопитесь.

– Правда?

Он старательно имитирует британский акцент:

– Во сколько завтрак? Во сколько закрываются магазины? У нас есть время сходить в супермаркет? Когда открывается прачечная?

– Наверное, ты прав, – смеется Фрейя.

– Ладно, избавлю тебя от гаданий. Итак, греческая русалка.

– Страданий. Позволь мне избавить тебя от страданий – так говорят.

Ксантос хмурится.

– Страданий? Чушь какая. «Гадания» звучит таинственнее.

Она улыбается, потирая горящие плечи. И правда, так лучше.

– Итак, греческая русалка… богиня Атаргатис славилась красотой, но не хотела, чтобы ее обожали только из-за внешности. – Ксантос забирает у нее весла и направляет лодку к берегу, размеренно двигаясь сквозь прибой. – Решив проверить, будут ли боги по-прежнему почитать ее без красоты, она превратилась в простую серую рыбу. Ничего красочного. Ничего особенного. Ничего слишком «роскошного», как у вас бы сказали…

– Я бы никогда так не сказала.

Он поднимает бровь.

– Так вот. Атаргатис больше не могла оставаться на суше, поэтому нырнула в озеро и обосновалась там. Боги рассердились. Они не хотели, чтобы она расставалась со своей красотой – лицом, волосами, грудью… поэтому вернули ее верхней половине человеческий вид, но разрешили ниже пояса быть рыбой.

– Как предусмотрительно с их стороны.

Ксантос смеется.

– Русалка уплыла на свободу. Мораль истории такова: мужчине не под силу удержать женщину. Он может воздействовать на тело, но никогда не сумеет сломить ее дух.

– Ясно, – тянет Фрейя. Неужели это легенда о женской эмансипации или, более того, феминизме, просто с мужской точки зрения? Наверное, стоит впечатлиться, растрогаться и воодушевиться, но получается только возбудиться. Желание не исчезает даже от мыслей о завтрашнем соревновании. По правде говоря, Фрейя бы не отказалась, реши Ксантос воздействовать на ее тело и сокрушить дух прямо на борту этой лодки. Ни о чем другом она думать не может. И что, теперь Фрейя достаточно плохой человек и антифеминистка? Что, черт возьми, с ней такое?

– Надеюсь, ты сочтешь эту историю романтичной. – Его глаза блестят.

– Настоящий афродизиак. Я прямо поплыла.

Он хмурится.

– Поплыла? Куда?

– Я просто имела в виду… Ладно, неважно.

Ксантос смотрит на ее стремительно краснеющие плечи.

– У тебя есть рубашка?

Фрейя лезет в сумку за саронгом, который можно накинуть как шаль. Находит солнцезащитный крем, бальзам для губ, футляр для темных очков, телефон, кошелек, книгу, которую не собирается читать, а затем вспоминает, что оставила одежду на кровати. Ошибка новичка.

Ксантос неодобрительно кряхтит.

– Ты горишь.

– Буквально пылаю. – Фрейя пытается отшутиться, но, судя по виду плеч, завтра она появится с обгоревшей до хрустящей корочки кожей и волдырями. Ксантос берется за ворот синей льняной рубашки, а затем, к удивлению и радости Фрейи, раздевается, расстегивая по одной пуговице за раз, обнажая мягкую смуглую кожу, к которой так сильно хочется прикоснуться. Фрейе кажется, что она вот-вот воспламенится, сгорит внутри почти так же, как снаружи. Играя мускулами, Ксантос стягивает рукава рубашки и протягивает одежду как ни в чем не бывало.

– Очень галантно с твоей стороны, – игриво улыбается Фрейя, изнывая от желания.

– Я просто не хочу, чтобы ты сгорела.

– А ты? – Она старается не смотреть ему на грудь.

Он не дает ей отвести взгляд.

– Я тут родился. Я привычный.

Наслаждаясь прикосновением хлопка, Фрейя натягивает рубашку на плечи и вдыхает мускусный аромат. Затем улыбается, вспоминая парня, жившего через три фургона от них. Чтобы защитить Фрейю, он предложил ей неделю носить его спортивную куртку. Было до странного приятно закутаться в чужую одежду, ощутить заботу. Конечно, у Даррена Какого-его-там было множество спортивных костюмов, которые он одалживал направо и налево. Парень на самом деле даже особо об этом не задумывался, но все же какое-то время Фрейе было хорошо.

Ксантос прочищает горло.

– Могу я спросить, есть ли мистер Фри-я?

– Мистер Фрейя? – хихикает она. Так, ему все-таки интересно.

– Муж. Парень…

Фрейя застенчиво улыбается.

– Тогда бы я с тобой тут не плавала! – говорит она, гордясь собой за прямоту и делая мысленную пометку похвастать Хади, что не разучилась флиртовать.

Ксантос молчит, но его глаза говорят все, что надо. В них пляшут озорные искорки, и Фрейя невольно улыбается.

Они огибают ослепительно белые скалы, исследуют скрытые пещеры, сформированные ветром и водой, а море под лучами солнца превращается в постоянно меняющуюся палитру оттенков. Ксантос гребет к огромной известняковой скале, выступающей из воды и обтесанной временем. Деревья тамариска цепляются за побережье, виднеется ряд выбеленных рыбацких домиков, их двери окрашены в лазурно-синий. Фрейя вдыхает аромат кермека, смотрит на драный кипрский флаг, что свисает с мачты заброшенной лодки. Она упивается моментом, буквально дрожит от счастья.

– Знаешь, кому принадлежали эти пещеры? – Ксантос упирается руками в грубые белые, как кость, скалы, и заводит лодку в ущелье. – Клефтам.

Фрейя непонимающе морщит нос.

– Воры. Пираты. Партизаны. Еще во времена греческой революции клефты прятались в этих пещерах и устраивали засады на приближающиеся корабли, а затем хранили здесь добычу. Они грабили и местных, воровали коз, овец, крупный рогатый скот. Отсюда и название для клефтико, «украденный ягненок». Клефты ловили животное на пастбище, затем убивали его и часами запекали мясо на раскаленных камнях в яме в земле. Любую дыру приходилось засыпать землей, чтобы дым не выдал их логово.

Фрейя одобрительно кивает. Ксантос отличный рассказчик, и за время морской прогулки она узнает о кипрской культуре и истории гораздо больше, чем могла бы за целых две недели в таверне. Ксантос умеет заинтересовать. Теперь Фрейя будет смотреть на клефтико совершенно иначе. Тем не менее она начинает беспокоиться, вдруг это самая обычная экскурсия в рамках программы конкурса. Может, вопрос про мистера Фрейю был проверкой? Ксантос не пытается подкатить, как она подумала, а действует с самыми благородными намерениями? Какое разочарование. Она вела себя слишком кокетливо? Или недостаточно кокетливо? Может, не оценила по достоинству рассказы о кипрской истории и греческой мифологии? Вдруг голова Фрейи такая же пустая, как эта пещера, и надо не о сексе думать, а больше слушать.

Лодка скользит между стенами из известняка, Ксантос отталкивается от неровной скалы и направляет судно в узкую полоску прохладной тени.

– На следующем пляже остановимся перекусить, – говорит он, руля к кристально чистым водам соседней подковообразной бухты. – Ачивадолимни, – объявляет Ксантос.

– Будь здоров!

– «Озеро моллюсков». – Он смотрит в воду. – Погляди вниз.

Фрейя высовывается за борт и не может поверить своим глазам. Все морское дно состоит из тысяч моллюсков и раковин, торчащих во все стороны. Моллюски и мидии, живые, и неживые. Мозаика из морепродуктов.

– Изумительно.

Лодка дрейфует к берегу, темно-синие глубокие воды остаются позади. Ксантос выходит и ведет судно на маленький разноцветный галечный пляж, где красный сменяется пурпурным, пурпурный – розовым, розовый – грифельно-серым, а тот постепенно превращается в выжженный оранжевый. Калейдоскоп ракушек.

– Вылезай! – говорит Ксантос.

Опираясь на его плечо и стараясь не запнуться о подол, когда тот цепляется за весло, Фрейя выбирается из лодки на сушу. Вместе они вытаскивают маленькую деревянную гребную лодку на берег, и запах шиповника и соленого воздуха ударяет в ноздри. Оглядываясь на кристально чистую воду, Фрейя подводит итоги путешествия и клянется никогда его не забывать. Радужный сланец. Бирюзовое море. Запах свежей зелени. Истории греческих революционеров. Мерцающие глаза Ксантоса – все это навсегда останется в ее памяти.

Всего в нескольких шагах дальше по мелководью пробирается кулик-сорока, сует ярко-красный клюв в пену и выуживает раковины. Испугавшись незваных гостей, птица взлетает, хлопая своими темными крыльями с белыми мазками, и парит в вышине. Затем кулик планирует к вершине утеса, где приземляется на небольшой уступ, чтобы покормить спрятавшихся птенцов. Через мгновение птица снова возвращается. Материнство – вечные хлопоты.

Интересно, что сейчас делает мама. Немного потеряв счет времени, Фрейя не сразу соображает, что сегодня понедельник, а значит, мама сидит в потертом кресле в общей гостиной дома престарелых, читая какой-нибудь криминальный триллер, пока ее соседи предаются игре в бинго, а персонал меняет постельное белье. Затем прогулка с сопровождающим по местному парку – три дерева, ветхая детская игровая площадка и специально отведенное место для выгула собак, а потом приготовленный в микроволновке стейк, пирог с почками и два вида овощей на обед. Ну и жизнь.

– Ты в порядке? – Ксантос тянется к ее колену.

– Да, – отвечает она, выныривая из мыслей.

– Есть хочешь? – спрашивает он, вытаскивая из лодки корзину, откидывает кухонное полотенце в мелкую клетку, а под ним – множество сыров.

Фрейю охватывает водоворот эмоций – радость, восторг, голод и вожделение. Этот греческий бог переправил ее на другую сторону райского острова и собирается преподнести ей сыр. Она действительно попала в сказку.

Он откидывается на локти, вытягивает ноги и щурится на небо. Расположившись рядом, Фрейя натягивает платье пониже на ноги, чтобы защитить их от солнца, и невольно подмечает, что утро получилось совершенно иным – таким спокойным и умиротворенным. А ведь все было только вчера. Безжизненное тело Кристоса. Вспышки фейерверков. Пугающие глаза Ксантоса. Темные секреты и неожиданные откровения. Многое произошло прошлой ночью, а вот теперь они здесь, в сказочной бухте, совершенно безмятежные.

– Как твой папа? – Она вдыхает запах его рубашки. – В смысле, на самом деле.

– Лучше, чем ты думаешь, – улыбается Ксантос. – Он пообещал, что поедет в Пафос на финал «Золотой ложки».

Желудок Фрейи сжимается.

– Мы вроде договорились, что это запретная тема для разговора?

– Думай как победитель, Фрия. – Его зеленые глаза сверкают сквозь пряди темных волос, он возит локтями по осколкам раковин, чтобы устроиться поудобнее, а затем подпирает голову ладонью. – Ладно. Готова к сырному уроку?

Сердце Фрейи наполняется радостью.

– Еще бы!

Она смотрит на сырную доску, где разложено около дюжины сортов. Мягкий сыр с травами, сбрызнутый оливковым маслом, лежит на краю тарелки – антотиро? Манури? Точно не фета. Рядом – кусок рассыпчатого желтого с грецкими орехами и виноградом, а в углу, по соседству с двумя спелыми инжирами – определенно брусок халлуми. Насчет остальных Фрейя не так уверена.

– Итак. – Ксантос со своим фирменным рычанием прочищает горло. – Сырная доска похожа на шахматную… Ферзь в данном случае ладотири, это самый сильный игрок, но никогда не заблуждайся насчет других фигур на доске. Не стоит недооценивать сливочный вкус мизитры или копченую нотку метсовоне, точно так же, как шахматист не должен пренебрегать возможностями коня или слона.

Фрейя чувствует, как ее кожа становится все горячее.

Ксантос смотрит ей прямо в глаза.

– Как и в шахматах, на сырной доске нужен король. Каскавалли. Каскавалли всегда король.

– Каскавалли? – переспрашивает она, удивляясь, почему никогда о нем не слышала.

– Это кипрский сыр, похожий на кефалогравьеру. – Вонзив изогнутое лезвие ножа в небольшой кусок копченого сыра оранжевого цвета, Ксантос подносит его к носу Фрейи и улыбается. – Узнаешь?

– Каскавалли? Король доски?

Он качает головой, стряхивает с плеч Фрейи маленькие капельки воды, от которых даже через рубашку начинает покалывать кожу.

– Это каскавалли, – тычет Ксантос пальцем в бледно-желтый полутвердый сыр в углу. – Принадлежит к семейству паста филата, сделан из овечьего молока. Его используют в сендвичах и выпечке, но можно пожарить его на сковороде и подать как саганаки. А это… – Он указывает лезвием ножа на копченый сыр. – Это метсовоне.

Фрейя чувствует себя кулинарным неучем. Она не может даже выговорить название, не говоря уже о том, чтобы опознать сыр, но приятно, когда никто тебя и не осуждает.

– Мне сказали, что метсовоне не так хорошо известен за пределами Кипра. Его производят в одноименной деревушке в горах Северной Греции – очень красивое место. – Ксантос подносит сыр к носу и вдыхает. – Он делается из коровьего молока, иногда смешанного с каким-нибудь другим, но основа всегда из коровьего. Вкус уникален. Посыпь ломтик кайенским перцем и совсем чуть-чуть поджарь, получится объедение.

Есть что-то завораживающее в том, как он рассказывает о каждом сорте. Фрейя зарывается пальцами в раковины и чувствует, что еще больше попадает под чары Ксантоса.

– Этот ты, возможно, встречала в супермаркете. – Судя по приплюснутой круглой головке, он держит гравьеру. – На Крите ее делают из овечьего молока, и получается сливочная нота, но здесь, на Кипре, мы стараемся добиться насыщенного, сладковатого и слегка пряного вкуса. – Фрейя с открытым ртом наблюдает, как он ведет пальцем по доске. Низ живота тянет. – Фета, антотиро, каскавалли, анари…

– Анари? – спрашивает она, задыхаясь.

– Анари – еще один кипрский сыр, – поясняет Ксантос, обмакивая палец в мягкую, похожую на рикотту, горку и затем протягивая его Фрейе. – Он мягкий и нежный.

Это невыносимо. Она медленно наклоняется и слизывает угощение с пальца. Во рту расцветает сливочный вкус, одновременно сладкий и соленый. – Ух ты. Это невероятно.

– Кипрский сыр – лучший, – кивает Ксантос с сияющими глазами.

Даже глотать не хочется, такое наслаждение.

– Манури, галотири… Галотири идеальна для фондю. – Ксантос продолжает, и пульсация в паху становится все сильнее. – Фета и, наконец, халлуми. Ты же знаешь халлуми, верно?

– Верно, – улыбается она.

– А вот и неверно! – Ксантос оживляется, садится прямо и бурно жестикулирует. – Вам возят пластиковый, резиновый халлуми бедняков. Такой, которому не дали подышать. Который не имеет ничего общего с настоящии кипрским. Как сказал бы папа, «эльфы Санты, но не сам Санта».

Фрейя стоит на четвереньках, практически готовая молить о большем.

– Настоящий халлуми – герой сырной доски. Подобно коню, он олицетворяет солдата Средневековья, защищающего свой народ от голода и прогоняющего скуку. Может, его считают не таким важным, как слон, король или ферзь, но это единственная фигура, которая может перепрыгнуть через другую. Халлуми – темная лошадка.

Фрейя задается вопросом, сколько еще сможет выдержать, не сорвав с Ксантоса одежду и не оседлав его. Это натуральное сырное порно во всей красе, и, пожалуйста, пусть оно не заканчивается. Ксантос, расписывающий со своим сильным греческим акцентом ароматы и историю сортов, лучше любого секса. Такое порно Фрейя готова смотреть каждый день.

Внезапно Ксантос встает и прочесывает пляж в поисках мелких кусочков коряги.

– Что ты делаешь? – зовет Фрейя.

– Главный секрет халлуми, – говорит он, собирая деревяшки, – он по-настоящему оживает, только когда его жарят.

Да что ж такое.

Ксантос укладывает ветки в аккуратный костерок, который подпаливает зажигалкой из корзины. Коряги идут на растопку, язычки пламени облизывают каждый кусок, пока не разгорается небольшой огонь. Трещит дерево, пляшут блики. Ксантос берет полоску халлуми и держит ее на вилке в нескольких дюймах от пламени.

Сыр плавится, его концы скручиваются, он вот-вот сорвется с вилки. Ну и какая разница, единственная она у него или одна из многих?

– Халлуми и в сыром виде – нечто, а на гриле – и вовсе прекрасен. – Ксантос немного остужает вилку и подносит ее ко рту Фрейи.

Земля уходит из-под ног. Открыв рот, Фрейя ест плавленый сыр, наслаждаясь его острым, соленым привкусом с едва уловимой копченой ноткой.

– Не стоит недооценивать силу халлуми, – продолжает Ксантос. – Он очень разносторонний. Идет с инжирным джемом и крекерами в качестве закуски или как фондю для пирога катаифи.

– Еще есть салат из манго, курицы и халлуми, – отвечает Фрейя.

– Можно нарезать его полосками, завернуть в панчетту и запекать на гриле.

– Халлуми и харисса фаттах, – подхватывает она.

– Халлуми и гороховый фалафель с лепешками.

– А халлуми и томатная запеканка?

– Халлуми на гриле с фиолетовой брокколи.

– Халлуми на гриле с любым видом брокколи! – смеется Фрейя.

– Или добавь мед и перец чили и преврати его в сладкое угощение, – говорит Ксантос, обмакивая палец в мягкий сыр и вновь угощая Фрейю. – Так что, хочешь есть, или давай нагуляем аппетит?

Ее сердце ускоряется. Фрейя какое-то время выдерживает взгляд Ксантоса, не смеет ни сглотнуть, ни вздохнуть, ни почесаться, чтобы не испортить момент. А затем Ксантос приникает к ней мягкими, настойчивыми губами с привкусом морской соли. Внутри все трепещет, кожу покалывает, его язык ласкает ее, исследуя рот, а руки Ксантоса заключают Фрейю в объятия. Она вдыхает его запах, проводит пальцами по темным волосам, а он ласкает линии ее ключиц и снова целует. Фрейя закрывает глаза и наслаждается моментом. Вкусом поцелуя. Журчанием волны, бегущей по берегу. Шорохом раковин по гальке. Криками чайки. Теплом его кожи. Нежным морским бризом.

Ксантос стягивает шорты и бросает их рядом с корзиной с сыром, пока Фрейя изо всех сил старается вывернуться из платья. Они встают друг перед другом – он в боксерах, она в бикини, – и Ксантос ведет ее к морю. Заводит на мелководье, прижимается к ней всем телом и утягивает глубже в прибой. Дрожь пробегает по спине Фрейи, когда его руки находят застежку бикини, и мгновение спустя они оба обнажены. Волнение. Страсть. Восторг. Еще витая где-то в облаках и пылая от желания, Фрейя позволяет Ксантосу взять ее на руки, и он бережно выносит любимую на берег, будто настоящее сокровище. Лежа, точно русалка, разметав волосы по осколкам радужного песка, она смотрит на него, и их тела ведут собственный разговор.

И Фрейя не хочет, чтобы это заканчивалось.