– Почему ты не зовешь его отцом или папой? В смысле, на людях. – Фрейя смотрит на вывеску больницы – простой знак на синей квадратной металлической панели, приваренный к ближайшему фонарному столбу.

– Димитрий предложил. Он подумал, что так будет солиднее, якобы мы сумели пригласить повара со стороны. Недостаток семейного бизнеса – все выглядит мелко и по-любительски.

Фрейя подтягивает колени к груди, но не потому, что ей холодно, просто не знает, куда деть руки.

– А по мне, в семейном бизнесе есть свое очарование. Преемственность. Теплая атмосфера. Любовь и забота передаются из поколения в поколение.

Он смотрит ей в глаза, а затем отворачивается.

– Если честно, поначалу мы с Димитрием просто стыдились, а потом так привыкли называть его Кристосом, что оно как-то прижилось.

– Стыдились?

– Его зависимости от алкоголя. – Он чешет щетину. – Все перепробовали. Травы. Холодную индейку. Гипноз. Деревенских бабок. Общество анонимных алкоголиков в Пафосе. Кодирование. Ничего не помогает.

Фрейя расправляет платье и задается вопросом, сколько людей может принять эта «больница». Там всего четыре койки, комната осмотра и вообще нет зоны приемного покоя – за час, что они тут провели, никто не пришел и не вышел. Даже медперсонал покурить не выскочил. Никого. Она представляет Кристоса, лежащего на маленькой узкой кровати на тонком синем одеяле, и смотрит на Ксантоса.

– Ты поэтому не пьешь? Боишься закончить, как он?

Ксантос смотрит на звездное небо, его лицо залито лунным светом.

– Может быть.

Фрейя морщит нос.

– И все же стал виноделом?

– Иронично, правда?

Пара голубей расхаживает по деревенской площади в поисках объедков, синхронно покачивая шеями с переливчатыми зелеными и фиолетовыми перьями. Раздается громкий треск. Затем мощный взрыв. Фейерверк с шипением и треском проносится по воздуху и рассыпается фонтаном великолепных золотых звезд, которые мерцают и исчезают в полуночном небе. Голуби улетают.

Фрейя чувствует укол совести за то, что завидует празднующим.

– Как ты связался с виноградниками?

– Они веками принадлежали моей семье. Отец много лет был виноделом, пока не превратился в такого пьяницу, что мать заставила его сменить профессию. Он стал шеф-поваром на материковой Греции, а я, когда мне исполнилось восемнадцать, занял его место. Конечно, половина земли принадлежит Димитрию, но мы управляем ею вместе, как и кулинарной школой.

Его открытость подкупает. Фрейю тянет поцеловать Ксантоса, но, пожалуй, это не совсем уместно, учитывая, что они сидят у больницы, где лежит его полумертвый отец. Вместо этого она дергает бровью и ничего не говорит. Гигантский шар серебряных искр с хлопком и свистом взрывается в ночном небе. Фрейя только набирается смелости, чтобы положить руку на бедро Ксантосу, как из темноты на другой стороне дороги появляется Димитрий.

– Эй! – Ксантос встает и машет брату.

Позади Димитрия в свете уличного фонаря маячит стайка девушек в расшитых блестками бикини и головных уборах с перьями. Он кричит что-то по-гречески и уходит прочь, обнимая двоих самых высоких.

– Он сказал, что вернется, – поясняет Ксантос, замечая отвращение, написанное на лице Фрейи. Он качает головой и посмеивается, когда брат исчезает из виду.

Она кривится.

– Он хоть чуть-чуть беспокоится о своем отце?

Ксантос смотрит в землю.

– Димитрий хороший человек, просто ему очень тяжело.

Фрейя воздерживается от комментариев.

– Когда нам было одиннадцать, школа устроила экскурсию на наши виноградники. Отец обещал рассказать детям, как сажать виноград. Как его растить. Как собирать, давить, ферментировать. Весь процесс. Ты знаешь, сколько продлилась та экскурсия?

Фрейя не уверена, ждет ли он ответа на вопрос.

– И сколько?

– Пять минут! Мы приехали. Шестьдесят детей, двое учителей, четверо родителей. Все радостные, готовые узнавать новое, а потом бац! Папа, воняя мочой, вывалился из винного погреба и врезался в толпу! Через минуту он уже спал на полу.

Фрейя поджимает губы. Как неловко.

– Это было так унизительно. С тех пор мы с Димитрием были изгоями. Никто не разрешал нам играть в футбол. Никто не хотел сидеть рядом с нами в классе. Никто не ходил к нам домой. Вромос, так нас называли, и все из-за папы.

Фрейя хмурится.

– Вромос?

– По-вашему вонючки.

– Вромос, – произносит Фрейя со своим лучшим греческим акцентом.

Он откидывает голову назад и смеется.

– Ты говоришь, как моя бабушка.

– Так и было задумано, – заявляет она. Летучая мышь пикирует вниз и ныряет под уличный фонарь. Фрейя невольно думает о матери. – Возможно, я не понимаю, каково это – иметь родителя-алкоголика, зато прекрасно понимаю, каково иметь родителя, который из-за болезни может страшно тебя унизить. – Она с трудом сглатывает, разум заполняют тысячи воспоминаний.

Ксантос следит за ее взглядом.

– Что ты имеешь в виду?

Летучая мышь несется дальше по улице, виляя из стороны в сторону. Не успевает броситься в одну сторону, как уже отклоняется в другую. Непредсказуемая. Красивая. Свободная. Фрейя улыбается. Некоторые существа просто не должны летать по прямой.

– Моя мать ши… шиз… а… – Слова застревают в горле.

– Шизофреник?

– Да.

Ксантос хмурится.

– Я правильно сказал?

– Совершенно правильно.

– Ши-зо-фре-ник, – повторяет он.

Фрейю накрывает волна тошноты. Ну зачем твердить снова и снова, растягивая каждый слог? Одного раза вполне достаточно. Слово такое резкое, его согласные такие острые, что по звучанию оно похоже на военную команду. Неужели нельзя было придумать что-нибудь помягче? Не такое замудреное?

– Знаешь, это греческое слово. Шизофрения.

– Да?

– «Шизо» означает «раскололся». А «френа» – «разум».

Фрейя успокаивается. Если разбить слово, звучит не так уж и плохо. Логично. Понятно. Не столь остро. Не так резко. Вот только маме от этого не легче. Фрейя тяжело сглатывает, автоматически гладя шрам на больной руке.

– Говоришь, отец опозорил тебя во время школьной экскурсии… что ж, у меня, вероятно, найдется история получше.

– Да ладно?

– Нет, я не пытаюсь обесценить твою трагедию! Просто…

Ощущение, будто горло залили цементом – Фрейя никогда никому не рассказывала эту историю, даже Чарли или Хади. Она начинает ковырять кожу на колене, спохватывается и садится на руки.

– Не знаю, как много ты слышал о шизофрении, но есть несколько ее типов. У моей мамы параноидальная, то есть она страдает галлюцинациями и бредом. Когда мать в сознании, даже подумать нельзя, что у нее расстройство личности – черт, ненавижу этот термин, – но если ее накрывает, то по-крупному. Однажды мама заявилась на родительское собрание в одежде монашки, ходила и твердила персоналу идти домой и замаливать грехи предков.

– Что?

– Еще она сказала директору, что школу собираются взорвать с помощью зажигательных бомб, а затем начала требовать, чтобы в здании установили полный комплекс средств пожарной безопасности, который она нашла в Интернете.

– О боже, – ахает Ксантос, широко раскрыв глаза.

– И пусть бы она взорвала это место, только бы не бредила. Мама вела себя совершенно дико. Как одержимая. Стыдно признаться, но я притворялась, что она не моя мать. В школе я притворялась, что она не моя мать. Я никогда никому ее не представляла.

Лицо Ксантоса наполняется таким ужасом, как будто Фрейя призналась, что продала почки матери на черном рынке. Он шумно выдыхает.

– Но мать есть мать! Нельзя же от нее отрекаться!

Чувствуя себя прогнившей до глубины души, Фрейя вонзает ноготь большого пальца в шрам на колене.

– Все понимают алкоголизм, – тянет она с разочарованием. – У всех есть знакомый выпивоха, и никто не смеется над этим, потому что сам может дойти до подобного – большинство людей любят выпить и способны, по крайней мере, представить, каково это – слишком сильно мечтать о бутылке, но…

– Шизофрения?

– Да. Шизофрения бывает разной. Стоит людям узнать, что твоя мать лежит в психиатрическом доме престарелых, они представляют ее с пеной изо рта и затянутой в смирительную рубашку. Знаешь, в моем классе был мальчик, который нарисовал ее в кандалах, подписал «Чокнутая сука» и еще пузырь добавил, как в комиксе, якобы она шипит, что явится за всеми.

Ксантос серьезно смотрит на нее.

– Прости, Фрия. Тебе, должно быть, очень тяжело.

– Самое тяжелое – видеть, как ее во всем ограничивают. Она не может жить самостоятельно. Не может работать или завязать отношения. Не может видеть дорогих ей людей, когда захочет. Не может сесть на самолет и отправиться путешествовать. Она не смогла бы прийти на финал «Золотой ложки», даже если бы захотела.

– Это жестокая болезнь, – мягко говорит Ксантос.

– Вообще-то мне повезло. Мама сумела продержаться до старших классов. Меня не пришлось кому-то усыновлять или что-то в этом роде. Она сделала для меня все, что могла.

Фрейя не осмеливается поднять глаза. Она знает, что уже сказала слишком много, и Ксантос воспринимает ее как сломленного или, того хуже, жалкого человека. Так всегда бывает. Она могла нарисовать этот цикл как диаграмму: влечение, сострадание, охлаждение, разрыв. У нее слишком много проблем. Слишком тяжелый багаж за плечами. От эмоций перехватывает горло, в носу щиплет, перед глазами встает острый металлический наконечник перьевой ручки, из которого вместо чернил сочится кровь, и, хотя Фрейя пытается вытолкнуть его из памяти, он отказывается исчезать, пронзая ее плоть снова и снова. Она проводит пальцами по ярко-розовому шраму на руке, вспоминая, как потянулась к тревожной кнопке. Как в глазах матери вспыхнул гнев. Царапины на деревянном столе. Вой сирены, бегущих со всех сторон медиков. «Давай промоем рану, дорогая». Мать снова и снова кидается на нее с ручкой, занося ту словно нож и вонзая в кожу Фрейи. «Вы же понимаете, она злится не на вас. Ваша мать живет в своем мире». Разрывы артерий, кожи, агония сотрясает тело Фрейи, болевой шок. Кровь. Повсюду столько крови. Сначала Фрейя подумала, что это мама поранилась, отчего-то же она скривилась. Но затем шок отступил, и, ощутив мучительную пульсацию, Фрейя поняла, что это ее кровь. Так много. «Опусти ручку, Мэдлин». Кровь стекает по запястью, по стулу, на ковер. «Это твоя дочь, Мэдлин». Кровь повсюду. «Брось ручку, Мэдлин!» Откуда столько крови?

Прошел целый год, прежде чем Фрейя увидела мать после нападения. Ей пришлось оперировать руку для восстановления поврежденной крупной вены вместе с несколькими связками запястья, а потом еще долго лечиться от посттравматического стресса. Далеко не сразу Фрейя обрела силы вновь встретиться с матерью. Психолог изо всех сил убеждал, что произошел классический случай треугольника Карпмана [20], когда мать незаметно переключилась с жертвы на преследователя, а значит, изменила и роль самой Фрейи. Возможно, мать принимала ее за жертву, но всего несколько недель спустя – опять за спасительницу. Спасительница, жертва или преследователь – какая разница? Ярлыки не помогут. В конце концов, мать причинила Фрейе столько боли, что пришлось заново учиться доверять ей.

Сквозь туман слез Фрейя смотрит на луну, пока комок в горле не ослабевает. Возможно, она действительно сломлена – или, по крайней мере, нуждается в помощи. Но в тот самый момент, когда Фрейя чувствует себя ужасно несчастной и думает, что все потеряно, Ксантос неожиданно обнимает ее за плечи. Наслаждаясь теплом его кожи, она расслабляется и кладет голову на его широкую грудь. Ксантос так приятно пахнет, с ним так спокойно. И пусть хочется свернуться в клубок в его объятиях, Фрейя знает, что спаситель ей не нужен. Ни мужчина, ни женщина, ни зверь. Она справлялась с болезнью матери всю свою жизнь, и, какой бы уродливой и извращенной та ни была, Фрейя продолжит двигаться дальше в собственном темпе и на своих условиях. Стойкость стала частью ее доспехов.

– Психические заболевания – сложная штука, – мягко говорит Ксантос. – Особенно шизофрения.

– Я предпочитаю не навешивать ярлыки, – резко парирует она.

Он пожимает плечами.

– Иногда и от них есть польза. Чем больше диагнозов, тем больше выделяют денег на лечение. Чем больше говорят об этих невидимых болезнях, тем больше их понимают и честнее обсуждают…

– И воспринимают более нормально. – Фрейя смотрит себе под ноги.

На его лице расплывается соблазнительная улыбка.

– Ты не одна, Фрия.

Теплая волна счастья наполняет тело, но рассеивается так же быстро, как возникла. Ксантос смотрит на ее большие пальцы ног, которые не только огромные, но еще и немного волосатые. Он бессознательно хмурится, когда Фрейя поджимает их, пытаясь скрыть волоски вокруг костяшек. Пути назад нет. Сегодня он видел все. Притворяясь, что хочет размять ноги, она вскакивает со ступеньки и собирается повернуться, но дверь позади них открывается и появляется врач со стетоскопом на шее.

Он смотрит на Ксантоса.

– Базигу?

– Да, – отвечает тот по-английски, поднимаясь на ноги. Его лицо омрачено беспокойством.

Фрейя берет Ксантоса руку и нежно сжимает ее, давая понять, что она рядом.

Доктор смотрит на Фрейю, а затем снова на Ксантоса.

– Ваша жена?

– Нет. – На губах Ксантоса проступает улыбка.

Доктор сочувственно смотрит на Фрейю.

– Извините, пускаем только родственников.

Ксантос прижимает ее к своей груди.

– Спасибо, – говорит он, и от силы его взгляда у Фрейи по спине пробегает дрожь.

Кожу покалывает, когда его щека касается ее, горячее дыхание обжигает шею, и на мгновение Фрейе кажется, что Ксантос собирается ее поцеловать. Если бы не нетерпеливое покашливание доктора, кто знает, может, так и случилось бы?

Дверь больницы захлопывается, и приходится собрать все силы, чтобы отправиться восвояси.