Лорд Аласдар открыл глаза. Светлые, почти светящиеся даже в полумраке.

— Но не это взъерошило твою магию, — мягко.

Я не ответил. Он и так чувствовал, как клокочет под кожей.

— Штормов и тварей странных не было неделями. Охотники вернулись — пустыня не сбила их с пути, не высушила до костей. Но сила, что держит мир, дрожит — будто ждёт.

Пламя треснуло.

— Мы дадим ей то, чего она ждёт, — глаза лорда вспыхнули огнём на миг.

Обычно это уверенность меня выравнивало. Сегодня — меньше. Мы разрушим Келвадан и вернём пустыне утраченное. Но чем ближе цель, тем дальше от покоя ухожу я.

— Она испытывает твой поводок. Я чувствовал твои всплески всю неделю, — сказал он, сочувственно. — Ты держал, но устал. Дай помогу.

Его рука потянулась к огню — там уже лежал добела разогретый прут. Я кивнул, развязал пояс, распахнул кожаную жилет-наплеч и наплечные пластины. Стянул вместе с туникой. Встал на колени у лорда.

Ровные ряды клейм тянулись поперёк плеч и уже доходили до нижних уголков лопаток. Сегодня добавим.

Я сжал кулаки на бёдрах, чтобы руки не дрожали, и пересох рот. Я ненавидел, что страх перед уроком ещё не вытравлен до конца. Но сидел неподвижно, закрыв глаза под маской, радуясь, что металл прячет лицо. Я вынесу боль. Взамен — тишина: шёпот пустыни уляжется.

— Прикуси язык. Не хочу будить лагерь, — сказал лорд, вытаскивая раскалённое железо.

Я склонил голову. И молчал. Как много лет подряд.

Утром Идзуми нашла меня в формах. Веки тяжелели — спал мало. Я привык спать на спине, но три свежие полосы поперёк рёбер запретили.

Волосы у неё были темнее от пота, веснушки прятал румянец — только что с пробежки. Она бегала каждое утро — с тех пор, как я пришёл к Аласдару. Она была в Катале ещё до его восхождения.

Поставив руки в бока, она смотрела, как я заканчиваю вторую форму. Я старался не скривиться, когда поворот тянул кожу на спине.

— Вчера был у лорда, — сказала она ровно. В вопросе — то, чего не скажешь вслух.

Я только кивнул.

— Есть для меня новые указания?

Вот оно — тончайшая нота раздражения, что всегда звучала в её голосе, когда речь шла о лорде. Она спрашивала каждый раз — её к нему в шатёр не звали, хотя, когда меня нет, всадниками командует она.

Я не стал говорить, что отсутствие магии избавляет её от ноши — знать всё о миссии — и от цены ученика. Возможно, поэтому она мотает круги по утрам — доводит тело до такой стали, чтобы отсутствие силы перестало быть слабостью.

— Ничего важного, — я замер в форме, упёрся руками в колени. Дышал глубже. Сегодня от упражнений странно сводило дыхание.

Глаза у Идзуми блеснули, на скуле дёрнулась мышца.

— Может, стоило бы поговорить о том, как защищать нас от гнева пустыни.

Я дёрнулся. Я, как никто, помнил, ради чего всё — возможно, даже лучше Идзуми. Но в последнюю неделю магия вилась и рычала, а в памяти — дикое лицо изгнанницы — и эти двое уводили от текущих просчётов.

Идзуми жгла взглядом, не раздерганная тем, что терзало меня. Я мало перед чем пасовал, но этот взгляд прожигал. И я подумал, каково было бы стоять под двумя такими — до того, как её близнец пропал в гневе пустыни.

— Я скажу ему, — произнёс я. — О дополнительных мерах. Пока мы не пойдём на Келвадан.

Идзуми кивнула:

— Скажи, что я готова помочь как скажет. Я предала своих, чтобы он стал лордом, потому что верю — он вылечит пустыню.

Боль в её голосе отдавалась в моей груди. Она сама назвала себя предательницей, когда билась с каталцами, кто остался верен прежнему лорду. После сестры-близняшки лорд Аласдар ловко вложил ей в сердце пламя и развернул его к Келвадану — корню бед. И всё же она будто чесалась от желания быть принятой, как меня — и каждый раз злилась, когда меня звали в шатёр одного.

На языке родились слова.

У меня есть доверие лорда. Но кроме него у меня нет никого. Не завидуй.

Такие фразы Вайпер не произносит.

— Ты послужишь ему, когда пойдёшь с нами на Келвадан, — сказал я.

Она поджала губы. Не удовлетворена. Но тему отпустила.

Я сидел под звёздами у огня. С одного бока исходило чужое тепло — человек был рядом, в считанных пальцах от плеча. Стоило податься — и я бы задел её своим.

Я уткнул подбородок в скрещённые на коленях руки. Спустя миг спутница негромко напела.

Мотив был знаком — песня, что всадники орут у костров после удачных вылазок, — но слух у неё был безнадёжный. И голос — женский.

Я шумно выдохнул носом:

— Я слышал, как эту вещь тянут лучше даже те, кто осушил кувшин лаки.

— Тогда спой сам, — отозвалась она.

Мы оба не поворачивали голов.

— Для этого мне как раз и понадобится кувшин лаки, — сказал я. В песне хватало откровенных строф, которые я не стал бы повторять вне своего шатра без жидкого подкрепления. Да и к праздникам всадников я не присоединялся.

Мы на минуту замолчали — тишина была лёгкой, удобной. Потом она снова заговорила:

— Ты… тебе больно?

Сказано было с растерянностью, будто её удивляло, что она вообще может это ощутить.

От её слов моё внимание потянуло к спине — там, где всё ещё жило тёмное эхо огня, чертившего по коже линии. Но будто через тонкий шёлк — отгорожено.

— Это было нужно, — ответил я.

Слова вышли легко — мир вокруг был как в дымке, и они сами ускользнули из головы на язык.

— Зачем? — спросила она просто.

— Чтобы быть сильным. Чтобы делать, что должно.

Рядом прошуршало — длинные пальцы зачерпнули горсть песка и дали ему просыпаться меж фаланг.

— Я много терпела, — сказала она. — Не знаю, сделало ли это меня сильной. Вся эта боль — она благородна? Или просто боль?

Тут я повернулся к ней лицом — и встретил бездонные глаза изгнанницы, что жила у меня в голове с той ночи, как ушла. Кира. Её рот чуть опустился, когда она увидела меня без маски.

Я проснулся, хватая воздух, рывком садясь и хватаясь руками за лицо — нащупывая голые черты. Маска лежала рядом на земле. В шатре никого. Значит, сон.

Я подхватил маску и натянул её, будто она могла защитить от послевкусия сна. Я думал о Кире чаще, чем следовало, но это всегда было любопытство: куда ушла, что за буря-молния помогла ей сбежать. Иногда — злость, что я не перерезал горло единственной, кто видел моё лицо за столько лет.

Этот сон выбил почву. Обычно ко мне приходили лишь кошмары — каменная толща, давящая сверху, — или как пустыня сыплется в море, и я тщетно держу её голыми руками. А тут… было тихо.

С подавленным стоном я поднялся, схватил саблю и выскользнул в бледную предрассветную серость, где всё ещё чёрно-белое. Спать больше не получится.

Я пошёл к загону — несколько минут с Алзой должны были унять нервы. Пара шёпотов кобыле — а дальше сабля в руке на несколько часов. Этого обычно хватало, чтобы выжечь чужие мысли.

На входе я застыл — в загоне шептались. Единственная, кто вставал столь же рано, — Идзуми, но она обычно молча уходила на пробежку.

Я скользнул за бок дремлющей кобылы; та стояла, уронив голову. Выглянув из-за крупа, увидел Идзуми у своего пегача — она стояла, склонившись к более высокому мужчине.

Я подался ещё на шаг и узнал бородатого из клана Ратан — того самого, что держался возле спорившего со мной воеводы.

— …какую защиту даст королева? — донёсся мужской шёпот.

При слове «королева» у меня вздыбился загривок, губы обнажили зубы. Я всё же проглотил злость и слушал.

— Она верна тем, кто ей помогает. В Келвадане тебе найдут место, — ответил мужской голос.

Я бы расхохотался им в лицо, не будь так холодно под рёбрами. Из всех угроз кланам я не записывал Идзуми в предателей.

— Жди меня у шатра лорда Аласдара в полдень. Помогу достать то, что тебе нужно, — пообещала Идзуми.

Прежде чем я успел отступить, они разошлись, и она пошла к выходу. Мимо моего укрытия.

Я выскользнул из-за кобылы и зашагал так, словно только вошёл, а не прятался в тени, подслушивая.

Идзуми, заметив меня, даже не сузила глаз и не удивилась — лишь кивнула коротко, как обычно. Я ответил тем же, не выдавая, что слышал.

Снаружи она свернула на свою пробежку, как каждое утро, с тех пор как я её знаю. К тому времени, как я дошёл до дальнего края загона, где ждала Алза, мужчина исчез — видимо, перепрыгнул ограду и нырнул за ряд шатров.

Я колебался: мчаться ли к лорду Аласдару сейчас. Но не стоило тревожить их — спугнёшь, и шпион улизнёт к Келвадану с тем, что уже успел разнюхать.

Алза мотнула лбом в такт моей злости — она всегда чувствовала мой настрой. Я не дружил с всадниками объединённых кланов; Идзуми у меня была хотя бы опорой — как воин. Мысли о её измене сжигали желудок.

Она уже предавала.

Мысль вспыхнула сама. Я сжал зубы. В тот день, когда лорд Аласдар брал власть в Катале, кровь лилась рекой — во многом потому, что Идзуми повела преданных прежнему лорду в западню, где я их рубил.

Тогда ещё воевода, Аласдар, открывался ей дозированно. Она роптала, что старый лорд ничего не делает, чтобы спасти пустыню, — после того, как ночью песок провалился и поглотил её сестру-близнеца. Аласдар слушал, как никто. Знал: её горе он превратит в ярость против Келвадана, корня бед. Но потом он всё чаще оставлял Идзуми в стороне от своих замыслов.

Я провёл пальцами по мягкой чёлке Алзы. Ладно. Я возьму их с поличным. Тогда у них не будет шанса уйти. А шпиона Келвадана, пожалуй, можно будет обратить в наш слух, или кормить королеву ложью. План их у меня есть. Я подожду до полудня — и поймаю их на месте.

С тренировки я ушёл, как обычно, в поту, тяжёлой походкой к своему шатру. Но, дойдя, поднял задний край полотнища и тут же выскользнул обратно, петляя к центру лагеря — туда, где стоял шатёр лорда Аласдара.

На ходу я дёрнул за тонкие ниточки силы, что струились меж людей, — взгляды скользнули по мне, не цепляясь. У кого в крови много пустыни, такой трюк бы не сбил; но у Идзуми нет дара. Если посмотрит — не увидит, проскочит мимо.

Я успел к самому краю круга шатров, окаймлявших центральное место, — как раз вовремя: Идзуми впустила знакомого всадника под полог лордовского шатра. Я внутренне зашипел — глупость. Её и не спросят, почему вошла, но если что пропадёт — видели, кто приходил.

Я метнулся к тылу шатра — там на них не смотрят. Если входить без неожиданности, Идзуми может взять верх: она ближе всех подбиралась ко мне за… очень долго. Да и их двое.

Голоса сочились сквозь ткань, но слов не разобрать. Я не стал ждать. Сабля вспорола полотно, и я прыгнул внутрь. Магия вспыхнула у основания черепа, предвкушая драку — и зло шипнула, когда я застыл.

Лорд Аласдар сидел за столом, подбородок на сплетённых пальцах, взгляд — легкий, почти скучающий. Идзуми стояла над всадником на коленях, синяк расползался у того на щеке. Все трое подняли глаза, когда я вломился.

— Вайпер, — сказал лорд. И в этом одном слове было и констатация, и вопрос, и упрёк.

— Он шпион, — выплюнул я.

— Похоже, Идзуми наблюдает внимательней тебя, — холодно пояснил он. — Сначала втерлась в доверие, а потом привела ко мне, прежде чем ты всё сложил.

Я перевёл взгляд на Идзуми. Она не улыбнулась, но по лицу скользнула гордость. Так вот её ставка — заслужить его благоволение.

— Как я и говорила, — начала она, когда я всё ещё стоял с обнажённой саблей, — королева, очевидно, обеспокоена нашей угрозой и знает, как мы объединяем кланы, раз прислала шпиона. Я заметила, как Орен послал птицу, и насторожилась.

Лорд поднялся, подошёл к мужчине и остановился перед ним. Тот не поднял глаз, хотя по перетянутой скуле ходила мышца.

Идзуми пнула его в бок — без церемоний. Он сглотнул боль, но взгляд остался в полу. Лорд опустился на колено — так говорят с ребёнком. У меня в животе свело.

Пальцы сомкнулись на челюсти шпиона, вынуждая поднять лицо. Орен сопротивлялся, и длинные, костлявые пальцы врезались в щёку.

— Что ты донёс королеве?

Ткань мира внутри шатра задрожала. Я напрягся. Идзуми — камень, она не чувствует, как лорд тянет за связки в чужой голове. Даже на нём самом такая работа оставляла слизистый осадок у меня на спине.

Моей силы больше, чем у лорда, но его железный контроль давал ему то, о чём я мог только мечтать. В чужие мысли я не лез — кроме лёгкого прикосновения к уму лошади, чтобы успокоить. Я бы порвал сознание, как рваную ткань. Я и своё-то едва держал целым: безумие — вот моя конечная станция. Моя магия — для взрывов и бурь, для того, чтобы гнуть пустыню под волю.

Орен прикусил губу, удерживая слова. Глаза лорда сузились, давление усилилось — шпиона затрясло.

— Испытания, — сорвалось с него — и это звучало и как боль, и как облегчение. — Я сказал ей, что если Вайпер станет Чемпионом, кланы объединятся.

— Что ещё? — как о погоде.

— Ничего, — Орен сплюнул слово. Он злился на свою слабость, но зря. Немногие выдерживают и несколько секунд.

Лорд всмотрелся в него, не ослабляя хватки силы — словно проверяя на ложь.

— Хорошо. — Он кивнул, резко, и повернулся к Идзуми. — Тогда он нам больше не нужен.

Идзуми выдернула саблю.

— Подожди! — я сорвался вперёд.

Поздно. Кровь брызнула на ковры, когда она перерезала ему горло одним хищным движение. Он захрипел, качнулся и свалился.

Я был так связан с магией в этом шатре, что мгновенное гашение жизни ударило в виски — тошнота подступила. Лорд посмотрел на меня — глаза прищурились, точно он почуял мою слабину.

— Хорошо, что хотя бы один из вас не колеблется, когда нужно делать то, что должно, — его ледяной тон жёг, как горячее железо по спине.

Я всем обязан лорду Аласдару — и опять не сделал, как он хотел.

— Он мог знать о защите Келвадана. Или пригодиться, чтобы кормить королеву ложью, — выдавил я. Даже когда кровь просачивалась сквозь ковры в песок, и пустыня довольно урчала, принимая своё, злость кипела от пустой траты.

— Ничего нового он не знал — по сравнению с тем, что ты уже рассказал, — отрезал лорд. — А живой — это шанс сбежать. Как у той изгнанницы, что ты отпустил.