— Меня держали. Не дали ворваться внутрь, — оправдывается он, будто это вообще нужно. — Если честно, я врезал Зевсу. У парня какая-то несокрушимая челюсть. Он только моргнул и ещё сильнее меня вжал. Было жалко смотреть.

— Я рада, что тебя остановили, — отвечаю.

Кончики его пальцев проскальзывают под край моего свитера и касаются кожи. От этого прикосновения меня бросает в жар. Сколько бы вопросов ни копилось о том, что было и что будет, сейчас мне нужен он. Нужна минута с человеком, которого я люблю больше всего на свете.

Я склоняюсь к его уху:

— Хайдес, — шепчу в мочку, — пойдём в комнату. Сейчас.

Его рука уже играет с поясом моих брюк. Пальцы скользят поверх ткани белья.

Теперь целую его я — и заканчиваю лёгким прикусом нижней губы. Его пальцы всё ещё дразнят мой низ живота, но не переступают границы ткани. Я подаюсь ближе, усиливая давление, и Хайдес тихо смеётся.

— Эй, звёздочки! Шоу будет? — раздаётся знакомый голос метров в двадцати.

Мы оборачиваемся синхронно, не разрывая объятий. Гермес облокотился на террасную ограду и держит бинокль. Улыбается, жуя жвачку с открытым ртом. Рядом с ним Посейдон, Лиам и Арес — передают бинокль по кругу.

— Не забудь про шлепки, Обезьянка! — орёт Арес. Посейдон демонстративно отворачивается попой, а Арес делает вид, что шлёпает его ладонью. — Вот так, понял? Запомни. Если нужна помощь — покажу мастер-класс.

Гермес вырывает у него бинокль и машет рукой:

— Пожалуйста, не отвлекайтесь. Я вижу эту ручку, спрятанную в штанах у Хейвен. Открываешь её Маленький рай?

Лиам тоже что-то добавляет, но слишком тихо — до нас не долетает. Пока меня их перепалки искренне забавляют, Хайдес закатывает глаза и поднимается. Протягивает обе ладони, чтобы помочь мне встать:

— Если они не помаячат перед глазами, им не по себе, — бурчит.

А я — безмерно счастлива их видеть. Счастлива видеть Гермеса, который улыбается, продолжая глядеть на меня сквозь линзы. Счастлива видеть Ареса, прислонённого к ограде с его фирменной «мне всё равно» на лице. Счастлива видеть их живыми, счастлива знать, что у нас ещё есть время быть вместе.

Хайдес не даёт мне сделать и шага. Он подхватывает меня: одной рукой — под колени, другой — за талию, прижимает к груди и несёт в сторону виллы.

На террасе остальные Лайвли плюс Лиам продолжают шутить и хохотать. Развлекаются так шумно, что привлекают внимание «сдержанной» части семейства. За их спинами появляются Зевс и Афина. Первый берёт Ареса и Посейдона за уши и тащит внутрь. Вторая — за Гермеса и Лиама. Гермес чуть упирается, а Лиам выглядит крайне довольным тем, что его трогает Афина.

— Боже, как же я их ненавижу, — комментирует Хайдес, поднимаясь по боковой лестнице балкона, даже не запыхавшись.

Я легонько щёлкаю его по шее. Мы оба знаем, что это не так. Ладно, иногда он правда их ненавидит, но чаще невозможно не заметить, как он любит свою семью.

Хайдес смещается в сторону, чтобы я не ударилась о створки портативной двери. Небо темнеет — ночь нависает над нами, и в комнате сгущается полумрак.

Он укладывает меня на кровать, а сам — словно прикидывает следующий шаг. Включает только абажур и наклоняет так, чтобы свет падал на меня. На мой вопросительный взгляд он лишь пожимает плечами, будто объяснения не нужны:

— Хочу видеть каждый сантиметр твоей кожи, — шепчет. Становится на колени у края кровати, кладёт ладони мне на колени. — Не хочу упустить ни секунды. Хочу чувствовать тебя и видеть.

Одни его слова пробегают по ногам дрожью. Пальцы ног дёргаются сами собой — он замечает. Улыбается хищно:

— Дашь разрешение, моя Персефона? Можно забрать себе каждую часть твоего тела и дать тебе всё то удовольствие, которое тебе нужно?

Я нахожу силы кивнуть. Слежу, как его ладони скользят по моим икрам, пальцы берутся за пояс брюк. Движется медленно, почти мучительно, и всё же одним резким рывком стягивает их с бёдер к щиколоткам — у меня срывается тихий вздох. В следующее мгновение ноги уже ничто не прикрывает.

Кроме рук Хайдеса. Его руки снова и снова проходят по длине моих ног, вминая подушечки пальцев в кожу, будто хотят утонуть в ней.

Краем глаза замечаю настенное зеркало справа. В отражении — мы: Хайдес на коленях, его пальцы на моей коже, и он ждёт, когда я решусь раздвинуть ноги. От вида этого кадра меня пробирает дрожь.

Но взгляд поднимается выше. И чары трескаются.

Я вижу её. Повязку, закрывающую правую сторону лица.

Сердце спотыкается.

Я напрягаюсь, и его руки замирают. Знаю, что он смотрит на меня, ищет глазами мой взгляд — спросить, что не так. Но сам всё понимает. Его лицо теперь смотрит на меня из зеркала.

— Хейвен…

Я соскальзываю с кровати и обхожу её. Он не пытается меня остановить. Неловкой походкой подхожу к зеркалу в полный рост. На синяки на ногах внимания не обращаю.

Двигаюсь, пока нас не разделяют жалкие сантиметры. Подношу ладонь к щеке. Рука дрожит так, что я не могу подвести её достаточно близко, чтобы коснуться марли. Закрываю глаза и повторяю себе: не бойся. Нужно только коснуться. Ничего не случится.

Хайдес появляется за спиной, лицо неразгаданное. Обхватывает мою поднятую руку и помогает удержать её. Словно читая мысли, подводит пальцы к моему лицу и направляет — коснуться повязки.

— Моё лицо, Хайдес… — шепчу. — Правая сторона. Насколько всё плохо? Скажи, прошу.

Его кадык вздрагивает. Он отпускает мою руку, и без его опоры она бессильно падает вдоль тела.

— Шрам останется, любовь моя. Как у меня.

Боль в его голосе добивает меня.

— Рана была тяжёлая, — продолжает он. — Тебе наложили двадцать пять швов.

Я смотрю в зеркало. Приподнимаю нижний край повязки — ровно настолько, чтобы увидеть шрам. Он тянется от лба до самой челюсти. Не знаю, сколько стою так, не шевелясь. Изучаю своё новое лицо. И как бы меня ни пугало то, что случилось, я всё равно чувствую: это моё лицо. Оно мне принадлежит. Оно не чужое. Оно меня не пугает. Мне не больно на него смотреть. У меня теперь тоже есть шрам — как у Хайдеса.

— Если бы я его не остановила… — говорю. — Я бы умерла.

— Сраный ублюдок, — шипит Хайдес.

Я так сосредоточилась на том, чтобы подружиться со своим новым отражением, что не успела рассмотреть его реакции. Он уже не может их прятать. Я вижу это, к несчастью. Вижу, как он весь изводится. Похоже, он изводится с той секунды, как я вышла из лабиринта. Вижу его вину. Вижу его боль.

— Хайдес.

— Да?

— Это не твоя вина, любовь моя.

— Что?

Я разворачиваюсь к нему лицом. Поглаживаю левую щёку, там, где шрам у него.

— Это не твоя вина. Мой шрам.

Он шумно выдыхает:

— Я знаю.

Но я ему не верю. Я знаю его слишком хорошо.

— Правда, Хайдес, это не твоя вина.

— Я… знаю… — тонкая стенка псевдо-равнодушия вот-вот рухнет.

— Хайдес, это не твоя вина. Не. Твоя. Вина, — проговариваю отчётливо, по слову.

Его взгляд скользит к приподнятой повязке — и упирается прямо в рану. Тело оседает у моих ног. В одно мгновение его колени глухо бьются о пол — и он разражается слезами. Не крик, а тяжёлый, вырывающийся изнутри плач. Плечи ходят ходуном, дыхание рвётся.

Он обнимает мои бёдра и прижимается, как утонувший к берегу:

— Прости меня, Хейвен. Мне так жаль. До чёрта жаль. Я не хотел, чтобы ты стала как я. Это был мой худший кошмар…

Я глажу его по затылку, удерживаю свои слёзы. Хочу опуститься на колени рядом, но стоит мне дернуться — он сжимает сильнее. Не хочет подпускать.

— Прости, Хейвен, — шепчет, как заклинание. — Прости. Я бы взял этот удар на себя — с другой стороны лица, лишь бы не тебя. Я хотел уберечь тебя от того же, через что прошёл я. Прости. Прости меня. Прости.

Я собираю всю силу и упираюсь ему в плечи — он выпускает. И это его поражает. Он поднимает ко мне лицо — наши взгляды встречаются. От слёз у него стеклянные глаза, щёки вспыхнули от напряжения. Он такой красивый — и так больно, что невозможно терпеть ни секунды.

Я опускаюсь рядом и беру его лицо в ладони:

— В том, чтобы быть как ты, нет ничего плохого. Ничего уродливого. Ничего, за что стоило бы извиняться. Понял? Хайдес, услышь меня.

Он колеблется — и кивает.

— Я не скажу, что мне легко на себя смотреть, — признаю. — Мне понадобится время. И да, будут дни, когда будет тяжело узнавать себя, когда я захочу сравнивать с «прежней». Но никогда — слышишь? — никогда я не возложу вину на тебя. И никогда не подумаю, что я «испортена», потому что похожа на тебя.

Я всегда говорила ему: его шрам не делает его сломанной, негодной вещью. Я всегда говорила: для меня его шрам — не уродство и не дефект. Это доказательство того, что он выжил. И этот, в зеркале, — моё доказательство, что выжила я. Я согласилась бы дать изрезать всё тело — в обмен на жизнь. На жизнь, которую я хочу прожить, пока она мне отмерена.

— Ты прекрасна, — шепчет Хайдес. Его взгляд гладит мой шрам так, как руки пока не могут — чтобы не причинить боль.

Наши глаза встречаются. Он перестал плакать. Он спокойнее.

— Возьми меня, — мягко приказываю. — И отнеси в кровать.

В его лице что-то вспыхивает вновь. Повторять не приходится. Двумя движениями он поднимается и берёт меня на руки. Но вместо того, чтобы усадить на прежнее место, переносит к изножью. Жестом просит подождать. Возвращается к зеркалу и отодвигает его вдоль стены — так, чтобы оно оказалось точно напротив меня.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, лицом к лицу со своим отражением.

— Хочу, чтобы ты смотрела, — отвечает, подходя ближе. Останавливается между мной и зеркалом. Начинает расстёгивать рубашку — пуговица за пуговицей, ловко, нервами в пальцах.

— Хочу, чтобы иногда ты смотрела на своё отражение и чувствовала себя богиней, которой ты и являешься, — рубашка распахивается, открывая щедрый участок рельефного пресса. Одним резким движением он сбрасывает её на пол.

Он приближается, и я тут же хватаю его за пояс брюк, стягиваю молнию. Я не трачу время на «по порядку». Спускаю джинсы и боксеры сразу, оставляя его совершенно нагим.

Я смотрю на него снизу вверх, не в силах вымолвить ни слога. Провожу взглядом каждую линию его тела.

Он всегда называл меня богиней, но именно он — существо с потусторонним оттенком. Чистота ангела. Искушающая дерзость демона. Свет и тьма, которые встречаются и удерживают равновесие. Всё то, от чего, как тебе кажется, надо бежать… и всё то, за чем ты внезапно несёшься и жаждешь.

Я поднимаю руки, позволяя ему стянуть с меня свитер. Под ним на мне ничего. Глаза Хайдеса задерживаются на моей груди на миг дольше нужного — он роняет низкое рычание и толкает меня на спину. Хватает за щиколотки и рывком подтягивает к себе, пока не может наклониться и зубами поймать край моих трусиков. Сдёргивает их так — у меня перехватывает дыхание, рот сам собой приоткрывается.

Это длится одно мгновение. Его горячие губы трогаются в путь по моему телу, покрывая поцелуями каждый открытый участок, каждый сантиметр кожи. Вверх-вниз по ногам, касаются паха, тонут в животе, поднимаются к груди и засыпают шею. Каждый раз, когда он прикасается, из меня срывается тихий стон. Сколько бы поцелуев он ни дарил, как бы я ни привыкала, я никогда не смогу остаться равнодушной к Хайдесу Лайвли.

Останавливаю его сама — только чтобы направить его губы к моим. Обвиваю шею, прижимаю к себе, пока наши тела не совпадают, пока мы не соединены всем.

Хайдес стонет в поцелуй и отрывается лишь на шёпот:

— Мы познакомились в Аиде, мы с тобой.

Снова целует. Его ладонь вжимается мне в бок и приподнимает бёдра. Его эрекция трётся обо мне, дразнит, но не входит — не так, как я хочу.

— Всю жизнь я мечтал хотя бы о Чистилище. Мне бы хватило.

Его язык описывает круги на моей шее и скользит к правой груди, где он оставляет звонкий поцелуй и играет с кожей вокруг соска. Я прикусываю губу, чтобы не застонать громче.

Я хочу слышать его дальше. Хочу услышать, что он скажет. Хочу услышать, что он счастлив. Больше мне сейчас ничего не нужно. Я хочу только одного: чтобы Малакай был счастлив.

— А вместо этого ты взяла меня за руку и показала рай, Хейвен, — выдыхает он в ложбинке между грудей. Поднимается по шее, оставляя влажно-горячий след. Каждая часть меня дрожит от его прикосновений. — Ты дала мне лучшее, что может получить человек: счастье.

Его глаза блестят от нахлынувшего чувства — и мои тоже намокают.

Без предупреждения он толчком входит между моих ног и заполняет меня разом. Я выгибаюсь, застигнутая врасплох, и сжимаю пряди у основания его шеи.

— Это потому… — выдыхаю с трудом, пьяная от ощущения его внутри. — Потому что ты никогда не был Люцифером, как думал. Ты не падший ангел. Ты мой ангел, Малакай.

Он улыбается нежно. Моё сердце тает. Становится жидким озером, стекает вниз — и только он умеет вернуть ему прежнюю форму.

— А ты — моя маленькая заноза, — целует мне лоб. — Любимица луны. Сейчас и навсегда. — Целует веки. — Любовь всей моей жизни.

Я приподнимаю бёдра навстречу, моля хотя бы о малейшем движении.

Он склоняет голову в ямку у моего плеча и поднимает её, тянется к уху:

— Однажды ты перестанешь быть единственной, на кого я смотрю со всей любовью, что у меня есть. Это будет сын. Или дочь. Или оба сразу — кто знает. И для них я стану тем отцом, которого у меня никогда не было. Если ты даруешь мне эту честь — я их не подведу. И тебя не подведу.

По щеке катится слеза. Слеза счастья. После всей боли я не верю, что снова могу быть настолько счастливой. Я прижимаю его крепче и стискиваю губы, чтобы не расплакаться по-дурацки.

— Ты будешь лучшим отцом на свете.

Мышцы его тела будто расслабляются. Словно он боялся услышать отказ, будто боялся, что это пустые мечты и у него не получится стать хорошим родителем.

— А теперь… — его рот снова возле моего уха, низкий и хрипловатый, сладкий, как тягучий мёд. Большим пальцем он гладит мою нижнюю губу, намеренно мучая. — …раскрой для меня ноги пошире.