— Любимая, что там? — шепчет за спиной Хайдес, не прикасаясь — боится меня спугнуть.

— Аполлон что-то положил в карман туники. — Я не могу сглотнуть.

Просить Хайдеса порыться в этом я не могу. Не смогу так с ним поступить. Я глубоко дышу и подхожу. Касаюсь испачканной ткани, будто от сильного нажима она может рассыпаться в пыль, и запускаю пальцы в внутренний карман. Сразу нащупываю что-то. Бумага.

Вытаскиваю запечатанный конверт. Когда показываю его Хайдесу, лицо у него нечитаемое. Кадык судорожно дёргается.

Открываю, дрожащими руками. Письмо, чёрные чернила на ослепительно белой бумаге. Я тяну его к Хайдесу — он отходит, качает головой:

— Это для тебя. Сначала прочитай сама — потом решишь, можно ли и мне.

Я не теряю ни секунды.

Дорогая Хейвен,

если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. Первое, что ты должна знать: меня это устраивает — значит, ты жива.

Второе — я тебя люблю.

Ты поселилась в моём сердце пятнадцать лет назад и так оттуда и не вышла. Я никогда о тебе не забывал — ни на миг. И потому, что я знал: те напитки, что нам давали в детдоме, коверкали наши воспоминания и восприятие. Я пил их — а потом, вернувшись в комнату, вырывал. Хотел рассказать вам, но мне казалось, что так лучше: чтобы ты, Хайдес и остальные дети забыли тесты и их жестокость. Иногда мне до сих пор снятся те подземные часы. Иногда думаю, что стоило выпить настой из цветов лотоса и позволить, чтобы всё стёрлось.

Я не мог убить брата. Это самый любимый мной человек на свете. И я не мог убить твоего отца, потому что ты — второй самый любимый.

Отвлечь Кроноса от игры, убив себя, — был единственный выход. В каждом деле есть лазейка. Всегда. Если мы её не находим — значит, пока не готовы принять. Я смирился. С той самой минуты, как Кронос сказал, что хочет устроить.

Прости меня — за всё. Если начать перечислять, за что именно я должен просить прощения, это письмо не кончится никогда.

Если во мне осталась крупица твоего доверия, потрать её на эти слова: я никогда не был Минотавром — и тебе нужно доверять ему. Не дай себя обмануть.

Ты выйдешь из лабиринта живой. Выйдешь первой. Я уверен. Ты будешь упряма, импульсивна и безрассудна — но ты сильная. Сильнее меня, сильнее Кроноса. Ты потрясающая женщина, и я не дождусь, когда твоя подлинная жизнь начнётся по-настоящему. Пусть счастье найдёт тебя, прижмётся и больше никогда не отпустит.

Больше всего — я хочу, чтобы вы с Хайдесом были счастливы вместе.

Прошу только о двух вещах, Хейвен: позаботься о моих братьях. Будь тем самым лучшим другом для Гермеса, которым ты уже была. Будь той подругой, в которой Афина не признаётся, что нуждается. Будь тем бесстрашным, чистым любовным светом, которым ты всегда была для Хайдеса. И хорошенько пни Кроноса под зад.

Желаю тебе стакан воды, полный до краёв, аж чтоб переливался через край. Возьми его и утолись. Береги себя.

С бесконечной любовью,

Аполлон.

P.S. Я написал, что не могу перечислять, за что прошу прощения, но вот это стоит отметить.

Прости, что мне пришлось инсценировать свою смерть. Мне нужно, чтобы Кронос думал, будто я мёртв. Только так мы с Гиперионом и Тейей сможем помочь тебе в лабиринте и убить его.

Не делись этим ни с кем, пожалуйста. (Ну, разве что с Хайдесом. Я знаю, ты от него ничего бы не утаила.)

Скоро увидимся.

Письмо выпадает у меня из рук. Глаза застилают слёзы — его слова разом подняли всё. Я уже не понимаю, что чувствую. Мне всё ещё больно — будто он умер. Я злюсь. Я счастлива. Я ошеломлена любым планом, который он затеял. Я…

— Читай, — велю Хайдесу. Он должен знать. Аполлон дал разрешение. Я должна подарить ему то облегчение, что чувствую сама, даже если вслед за ним у него поднимется ярость куда сильнее моей.

Я возвращаюсь в спальню — будто рассчитываю увидеть там его: живого, на ногах, смеющегося над нами.

Но там только Гермес. Кажется, он уснул: грудь ровно поднимается и опускается. Я зову шёпотом — не отвечает.

Я оглядываюсь. В иной раз я бы рванула под ливень и молнии — искать Аполлона в каждом уголке острова.

И тут взгляд цепляется за пустяк, ещё миг назад — незначительный.

Стакан на тумбочке. Я осушила его в три глотка.

Сейчас он снова полон до краёв. И это точно не Гермес. Кто-то заходил в комнату, пока мы сидели на террасе?

Тихий голос в голове шепчет мне ответ. Это был Аполлон. Я готова ручаться.

Глава 54. ОТ ЛУНЫ И ОБРАТНО, ДВАЖДЫ

Дочь Гипериона и Тейи, Селена, богиня луны, была сестрой солнца и зари. Её изображали прекрасной женщиной с бледной кожей, в длинных белых или серебряных одеждах, с факелом в руках и тонким месяцем над головой.

Иногда — правящей колесницей, запряжённой быками, или бигой, следующей вслед за колесницей солнца.

Солнце уже часами как зашло, когда мы с Хайдесом сворачиваем на дорожку к частному пляжу, держась за руки. Полная луна отражается на поверхности воды, подсвечивая тёмный простор моря.

Этот день пролетел. Буквально: я его проспала. Проснулась под вечер. Хайдес ждал меня, сидя на кровати с книгой. В углу стояла сервировочная тележка с едой — завтрак, обед и ужин. Я поклевала понемногу всего и выпила пол-литра воды.

Прошлая ночь была… жёсткой — после письма Аполлона. Хайдес зацепился руками за листы так, что мне пришлось вытаскивать их и уводить его в кровать. Он был в шоке. Я смотрела на Хайдеса, пока веки уже не могли держаться открытыми. Заснула, а он всё ещё лежал с распахнутыми глазами, уставившись в потолок.

Ещё до того как мы их видим, мы их слышим. Кажется, сегодня здесь все. Подходим ближе — на всякий случай убедиться.

Хайдес тормозит и разворачивается ко мне, лицо тревожное.

— Если ты не готова и хочешь побыть одна, — ничего страшного.

На самом деле, сейчас больше всего мне нужна именно компания. Я даже не говорю — просто обнимаю его за талию, и он понимает. Кладёт руку мне на плечи и прижимает к себе. Тропинка узкая, ветки чешут по курткам. Камни под ногами сменяются песком — и вот мы на пляже.

В сборе все. И кузены, и братья Яблока, и Лиам. Они расселись на жёлтых пляжных полотенцах и смотрят на море.

Лица вроде спокойные, но каждый выдаёт себя мелочами: кто теребит браслет на запястье, кто прикусывает нижнюю губу. Самая непроницаемая — Афина. Хочется спросить, как она после смерти Аполлона, но велика вероятность получить в челюсть.

— Смотрите-ка, кто пожаловал, — объявляет Арес.

Гермес уже освобождает место, чтобы я села рядом, а когда мои глаза встречаются с мягким взглядом Геры, в голове рождается новое желание на этот день.

— Хочу встретить рассвет с вами. Всеми. Как вам?

— Рассвет? — переспрашивает Лиам. — Но я хочу спать. Я спать хочу.

Арес тянется и шлёпает его по предплечью.

— Возможно, это её последнее желание перед тем, как завтра она погибнет каким-нибудь особо мерзким способом. Будь деликатнее и исполни.

Зевс склоняет голову — недостаточно быстро, чтобы спрятать начинающийся смешок, от которого у него трясутся плечи. Гера рядом замечает и улыбается в ответ. Странная ситуация.

Герм и Лиам сдвигают всех на одно место, чтобы образовалась ячейка как раз для меня между ними. Я с сомнением, но поддаюсь. И в тот же миг оказываюсь зажатой двухсторонними объятиями — без пути к отступлению.

— А я? — осведомляется Хайдес, всё ещё стоя.

— Разбирайся, — отмахивается Гермес.

Хайдес закатывает глаза и садится прямо на песок, перед нами. Из его уст вылетает набор не самых лести́вых выражений.

Я пытаюсь поймать его взгляд и улыбаюсь, но Гермес уже принюхивается ко мне, как трюфельная собака. Я знаю, что он скажет, и всё равно даю ему договорить.

— Запаха секса не чувствую.

Арес издаёт презрительное фыркание. Вскакивает с полотенца и усаживается рядом с Хайдесом на песок. Обнимает того за плечи, и Хайдес не в восторге от такого счастья.

— Могу исправить. Последний раз перед смертью девочке положено.

— Последние разы всегда лучшие, — мечтательно вздыхает Лиам. — Ну, я так думаю. Я же пока девственник.

— И останешься, если не заткнёшься, — комментирует Афина, выводя на песке идеальные круги тонким указательным пальцем.

Смеёмся, пока Посейдон не вскакивает, требуя внимания:

— Как насчёт ночного купания?

Он уже расстёгивает брюки. Зевс перехватывает его — хватает за лодыжку и опрокидывает на спину в песок.

— Сиди. Вода ледяная.

— Не хочешь же ты заболеть и пропустить похороны Коэн? — ворчит Арес.

Я срываюсь со смеху, даже не отдавая себе отчёта.

Дальше стартует жаркий спор между Аресом и его братьями. Периодически вклиниваются Лиам, Хайдес и Афина — задают уточняющие вопросы к байкам, которые Зевс рассказывает про Ареса. Я просто слушаю. Впервые за долгое время не хочу ничего выведывать — только впитывать то, что дают. Ночь утекает вот так: я смотрю, как Лайвли — настоящая семья без безумных родителей в кадре — поддевают друг друга, обижаются (все поголовно ранимые) и всё равно смеются легко.

Когда мне впервые говорили о братьях Лайвли, их описывали как самодовольных, опасных мажоров. Но теперь я понимаю: сколько бы рисков я ни приняла, и как бы ни было неизвестно, что меня ждёт завтра в лабиринте, — я благодарна за каждую секунду, что провела с ними.

Я бы прошла все игры заново — миллиард раз. Снова бы встретила Афродиту, даже зная, что потеряю её. Снова бы свернула не туда в первый день учёбы. И снова бы вышла на площадку в ночь открытия Игр. Разозлила бы Афину опять — не меняя ни одного решения, что привело меня сюда.

И понимаю теперь: мне не нужен стакан воды, полный только для меня. Я бы поделила его с каждым из них.

Потому что если Аполлон научил меня не мерить счастье тем, что у меня уже есть, а Хайдес дал то, чего мне не хватало, то Лайвли показали: изобилие имеет цену лишь тогда, когда умеешь делиться им с теми, кого любишь.

В реальность возвращает Хайдес. Он незаметно поменялся местами с Гермесом. Мы отползаем на пару метров в сторону, отрезав себя от общего гула.

Я рассматриваю профиль Хайдеса — прямой нос, серые глаза, устремлённые в небо. Луна яркая, будто сияет сильнее обычного, и её свет ложится на него так, что он похож на ангела.

Я жду — на редкость терпеливо, — потому что знаю: он хочет что-то сказать.

Его голос — хриплый шёпот, пробирающий до костей:

— «Se agapó apó to fengári sto fengári píso».

Я морщу лоб.

— «Я тебя люблю»?..

— «Я люблю тебя от Луны и до обратного пути», — переводит. — Слышала такое?

— Конечно.

Он тяжело выдыхает, кривит губы в улыбке и переплетает наши пальцы, подносит наши руки к губам, касается моих пальцев поцелуем.

— Её твердят так часто, что звучит уже банально. Но знаешь, что она значит?

Я качаю головой.

— Расстояние от Земли до Луны — 238 855 миль. Путь туда и обратно — примерно 478 000. Говорят ещё, что сердце человека за день производит столько энергии, что ей можно протолкнуть грузовик миль на двадцать. Если коротко: энергии, которую сердце вырабатывает за чуть больше, чем пол-жизни, хватает на маршрут «до Луны и обратно». Так что эта фраза как бы измеряет всеми годами твоей жизни любовь к кому-то. Я люблю тебя так сильно, что моё чувство пробегает до Луны и назад — эти 478 000 миль.

Я обдумываю. Правда, не знала. И прихожу к новой мысли:

— Но ты говоришь только про «пол-жизни». Словно любить будешь ровно наполовину. Так?

Он улыбается моей — провокации, целует меня в лоб и замирает — губы касаются кожи.

— «Я люблю тебя от Луны и до обратного пути», — но дважды. Так лучше звучит, любовь моя?

Я закрываю глаза — сердце бухает оглушительно. И даже с полной неизвестностью перед завтрашним днём он умудряется дарить мне покой.

— Тогда и я люблю тебя от Луны и до обратного пути. Но дважды.

Наши лица почти соприкасаются, и я чувствую, как каждая нервная клетка во мне дрожит, нетерпеливая. Сколько бы поцелуев ни было, я хочу их так, будто это первый.

Нас прерывает струя песка, которая с хлёстом бьёт по нашим телам. Мы одновременно оборачиваемся к нарушителю — мы и так знаем, кто это.

Гермес и правда набирает новую горсть. Замирает, поймав наши взгляды.

— Эй, вы ещё с нами? Лиам придумал безотказный план, как вывести тебя живой из лабиринта!

Почему-то я совсем не хочу его слушать.

— Можем смотаться в комнату, если хочешь, — шепчет Хайдес мне в ухо.

Я улыбаюсь и киваю: давай обратно к семье. Лиам потирает ладони и выкатывает презентацию:

— Я могу зайти в лабиринт и отвлечь Минотавра для тебя.

Поднимается хор возгласов — больше возражений, чем одобрения.

— И как ты это сделаешь? Стих ему прочитаешь? — язвит Афина.

Гермес с Посейдоном взрываются хохотом.

— «Здравствуйте, господин Минотавр, я написал для вас стихи в рифму», — пародирует Посейдон Лиамов голос, и волна смеха накрывает заново.

— Думаю, он сам покажет тебе выход, лишь бы ты отстал, — добавляет Хайдес.

Шутки про Лиама и его «рандеву с Минотавром» продолжаются; сам Лиам не особенно веселится, фыркает и пытается вернуть разговор в серьёзное русло, предлагая «эффективные тактики отвлечения, которые спасут Хейвен».

— Ну, можешь застать его врасплох так же, как застал Хайдеса в театре, месяца три назад — раздеться, — поддакивает Афина и бросает на меня лукавый взгляд.

Арес поднимает руку:

— Если Коэн разденется, я тоже иду в лабиринт.

Хайдес не тратит воздух на нотации. Черпает пригоршню песка и запускает Аресу в лицо, заставляя того закашляться. Арес, не упуская шанс, отвечает залпом. В итоге выходит песчаная войнушка — по-детски глупая, но до смешного милая.

Позади меня небо начинает светлеть — солнце уже на подходе, готово осудить нас на ещё один день. На тот самый день, которого я так долго ждала — со страхом и, да, с крупицей азарта.