А потом я чувствую. Холодный край пистолета упирается мне в живот. Это не мерещится. Жёсткий металл вдавливается в плоть.

Он собирается убить меня. Аполлон сейчас выстрелит в меня.

Я бы хотела закричать, отстраниться, разозлиться. Но если подумать — в этом есть логика. Это я источник всех проблем. Кронос, который хочет меня. Хайдес, который меня любит. Отец, который любит меня. А с одной дочерью меньше отцу останется больше сил на Ньюта.

Совершенно логично, что умирать должна я.

— Делай, — выдыхая, сама не знаю откуда беру смелость.

— Я бы так хотел этого не делать, Артемида, — шепчет Аполлон, раздираемый болью. — Ты — моя луна, а я — твоё солнце.

Я киваю. Может, не случайно именно он первым из Лайвли притянул моё внимание. Мне казалось, у меня глупая влюблённость в Аполлона, но нет. Никогда не было. Это подсознание толкало меня вспомнить мальчика из приюта.

За его спиной Кронос настораживается:

— Аполлон?

— Всё хорошо, — успокаиваю. Ему надо торопиться. — Ночь обойдётся и без луны, а вот дню нужно своё солнце. — Я не незаменима.

Я закрываю глаза. Улыбаюсь. По щеке катится слеза. Последнее, что слышу, — ответ Аполлона:

— Ошибаешься. Ты — всё небо.

Движение — такое быстрое, что я его не улавливаю. Он нажимает на спуск.

Выстрел взрывает мне уши, мир глохнет. Звуки становятся ватными.

Мне не больно. Ничего не больно. Я и не думала, что это так — быстро и легко. Не думала, что пуля в грудь может не причинить боли.

Тело Аполлона валится к моим ногам. Я ощущаю, как он выскальзывает из моих рук и падает.

Я распахиваю глаза. Ужас бросает в головокружение. Сердце грохочет в ушах, как барабаны. Ускоряется так, что я думаю — это инфаркт.

Я ничего не поняла. В последний миг Аполлон развернул ствол на себя. Красное пятно расползается по белой ткани его одежды. Аполлон безвольно лежит на полу, глаза закрыты, пистолет всё ещё в руке.

Аполлон только что убил себя.

Аполлон мёртв.

Если мой отец — голова, а Хайдес — сердце, то Аполлон был душой. Душой всего, всей семьи.

Я перестаю видеть. Всё чернеет. Лишь на несколько секунд — потом меня вытаскивает назад шум.

Крики.

Вокруг — хаос. Если бы у меня были силы, я бы тоже закричала.

Вместо этого я падаю на пол и подползаю к Аполлону. Поднимаю его на руки, неуклюже. Жму к себе, осыпаю лоб и душистые волосы поцелуями. Прижимаю ладонь к груди, пачкая пальцы его кровью.

— Почему… — шепчу сквозь слёзы. — Почему, Аполлон…

Я в шоке. Мысли не складываются. Я не могу отнять ладонь от раны, кровь размазывается по коже, и я смотрю на неё с ужасом.

Кронос на коленях. Он орёт громче всех. Кричит, как безумный, кричит имя Аполлона, кричит: «Мой сын». Кричит по-гречески. Но его уязвимость только делает его сильнее. Он похож на бога, готового обрушить конец света.

Перед глазами возникает Рея. Слёзы заливают её прекрасное лицо, но она молчит. Осторожно — и всё же настойчиво — забирает Аполлона у меня. Держит, как новорождённого, укачивая, будто укладывает спать.

— Моё сокровище… — напевает она. Я впервые вижу, как она чувствует. — Мой милый и прекрасный сын. Мой милый… прекрасный… сын… — её сотрясает рыдание. Она целует Аполлона в лоб, плачет, уткнувшись в его кожу.

Боль накрывает резко. Я отшатываюсь. Ладони скользят по полу. Чьи-то руки подхватывают меня, но слишком поздно. Я пытаюсь позвать Хайдеса, произношу его имя снова и снова, но, возможно, делаю это неправильно. Никто не отвечает. Я хочу знать, где он. Как он. Мне нужен Хайдес.

— Уильям…

Сил больше нет. Я проваливаюсь в темноту.

Глава 53. НАРИСОВАТЬ ДОМ

О судьбе Кроноса ходит множество легенд:

по одним — он стал царём мира по ту сторону обитаемых земель,

по другим — его увезли на Туле и погрузили в волшебный сон.

Есть и те, где он заключён в недрах Земли.

Я почти уверена, что у меня открыты глаза, но мир всё ещё расплывается. Цвета сначала тусклые, потом насыщаются; размытые контуры наконец-то складываются в очертания.

Лицо. Оно смотрит на меня.

Две серые радужки и губы, которые я помню на ощупь. Облегчение такое, что я даже не даю себе прийти в себя. Рывком тянусь вперёд и обвиваю Хайдеса руками за шею. Он прижимает меня к себе. Мы замираем — две раненые жизни, пытающиеся дать друг другу хоть крошку утешения. И этого мало.

— Хайдес… — шепчу. — Прости меня. Боже, прости… Прости, прости… — Я повторяю это сколько-то раз; сглатываю слова — то ли от сонной одури, то ли ещё от шока.

Мы держим друг друга бесконечно долго. Хайдес не произносит ни звука, я даже дыхания его не слышу. Он окаменел в некой видимости спокойствия — и это пугает больше, чем его слёзы, когда умерла Афродита.

— Нас осталось трое, — шепчет он мне в ухо голосом ребёнка, который увидел слишком много ужаса. — Только трое. Мы потеряли ещё одного. Я потерял ещё одну свою часть. Хейвен, как мне? Как мне теперь?

Я бы сжала его ещё сильнее. Я бы сказала правильные слова. Я бы утешила. Ничего из этого я сделать не могу.

Ему так больно, что он даже не плачет. И моё сердце, уже разбитое, крошится дальше; осколки вонзаются в меня изнутри, распарывая всё. Кажется, я могу прямо сейчас вытошнить всю кровь.

Вид его в таком состоянии рождает ещё одну мысль:

— Где Герм и Афина? Как они? Что произошло? Сколько я была без сознания?

Хайдес ослабляет объятие. Лицо пустое, волосы растрёпаны, кожа бледнее обычного.

— Не знаю. Как только ты упала, я тебя подхватил и сразу сюда. Доктор Куспиэль тебя осмотрел и сказал, что это обморок на нервной почве. Я сидел с тобой, кажется, час — пока ты не очнулась. Внизу, в бальном зале, был бедлам. Игру прервали. Твой отец жив.

В горле сухо. Тянусь ладонью к яремной впадине — Хайдес тут же считывает жест. Тянется к тумбочке, берёт стакан воды. Вкладывает в мои пальцы — он полный до краёв. Я осушаю его в три глотка.

— Кронос был не в себе, — продолжает он. — Никогда его таким не видел… — он дёргается. — Орал без остановки, а Рея укачивала Аполлона, как младенца. Когда приехали медики, она их чуть не прикончила — хотела удержать тело сына у себя. В итоге вмешались наши кузены и помогли её увести.

Меня пронзает нелепая мысль: если Рея выстрелила Кроносу в ногу, когда умерла Афродита, то что она сделает сейчас?

Снаружи грохочет — мы оба вздрагиваем на кровати. Я косо смотрю на стеклянные двери балкона. Надвигается гроза. Небо — тяжёлая серая масса, кроны деревьев выворачивает порывами, будто ветви вот-вот оторвёт.

И посреди этого хаоса я его вижу. Гермес. Он стоит, повернувшись к распахнутым дверям спиной, сгорбившись, задрав голову кверху. Неподвижен — как мраморная статуя.

Я слетаю с постели. Ноги не слушаются: подкашиваются, как только ступни касаются пола. Чьи-то руки подхватывают меня раньше, чем я падаю. Хайдес. Удерживает за талию, прижимает к себе.

Слёзы уже подпирают. Я твержу себе — не плакать. Мне нужно к Гермесу и держаться для него. Мне нужно перестать цепляться за Хайдеса — у него похороны ещё одного брата. Жертва тут не я. Я должна взять их боль и не бросать на них свою.

— Осторожно, любовь, — шепчет Хайдес.

Он отпускает только когда я киваю: равновесие вернулось. Но всё равно берёт меня за руку и ведёт — готов перехватить, если я снова потеряю опору.

Ручку нажимаю я. Гермес не двигается. Ни малейшего признака, что он нас услышал — хотя наверняка слышал. Даже когда я встаю перед ним и кладу ладони ему на плечи — не смотрит.

Его голубые глаза уткнуты в дальнюю точку. Он не плачет — как и Хайдес.

— Маленький Герми? — зову тихо.

Он вздрагивает так резко, что я пугаюсь и отступаю. Осознав, кто перед ним, хватает меня за руки и втягивает к себе.

— Прости, прости, не уходи, я не хотел тебя напугать.

Я улыбаюсь чуть-чуть.

— Я никуда не уйду, не бойся.

Гермес ищет глазами Хайдеса. Тот — за моей спиной, я отхожу: им нужен их момент. Братья обнимаются. Вцепляются друг в друга отчаянно.

— Любовь, — зовёт меня Хайдес.

— Да? — торопливо проглатываю слёзы. К счастью, они делают вид, что ничего не заметили.

— Что ты там стоишь одна? Иди сюда, — подхватывает Гермес.

Они расходятся, оставляя мне между собой место. Я мнуся.

Лица их на миг теплеют, и боль будто уходит на второй план.

— Ты член семьи. Тебе не нужно отходить в сторону, — уверяет Герм.

Я не успеваю услышать окончание — уже двигаюсь и ныряю к нему в объятия. Утыкаюсь лицом ему в грудь, обнимаю за талию. Его ладони гладят мне спину — сверху вниз; он закапывает лицо в мои распущенные теперь волосы.

— Мне жаль, — повторяю и ему. — Так жаль. Я никогда не думала, что он задумал такое. Никогда.

— Никто из нас не мог предвидеть, — отвечает Герм — серьёзный, как я его ещё не видела. — Этот псих всё провернул один. Ничего у нас не спросил. Не выходил на связь. Сначала едва не повесил нас понарошку и заставил поверить, что он предатель, а потом просто исчез — пошёл готовить собственную смерть. Сраный идиот… — его прерывает рыдание. Злиться до конца он не может.

— Где Тена? — спрашивает Хайдес. — Надо пойти проверить.

Гермес хватает его за запястье:

— Нет. Она у себя. Я видел, как она швыряла всё, что попадалось под руку. Попробовал подойти — зарычала. Она в ярости, Хайдес. Никого не хочет видеть.

— Её нельзя оставлять одну, — упирается Хайдес, сжав челюсть. За его спиной небо будто подыгрывает настроению: вспышка молнии вычерчивает его профиль.

— Не все проживают боль одинаково, — отсекает Герм.

На этом спор иссякает.

Гермес отлипает от меня, но вместо того, чтобы разомкнуть контакт, цепляет мизинец за мой.

Тянет к низкой стенке, садится. Я — рядом. Он молчит. Снова где-то уходит в себя.

Хайдес мягко стукает пальцем по его плечу:

— Герм, тебе бы лечь и попросить у Куспиэля капли для сна. Нам всем они нужны. Уже почти шесть утра.

И, к моему удивлению, тот кивает:

— Надо бы. Надо бы поспать. Я так устал… — вздыхает. — Но хочу остаться с вами. Не хочу быть один.

Мы с Хайдесом переглядываемся — понимаем друг друга без слов. Я и говорю:

— Тогда иди в мою кровать. Она достаточно большая для троих. Мы сейчас придём. Поспим вместе.

Гермес вскидывает голову:

— Серьёзно? Я не помешаю?

— Ты всегда мешаешь, — подначивает Хайдес, тщетно пытаясь его развеселить.

Гермес тянется ко мне и чмокает в щёку — едва-едва.

— Спасибо, Маленький рай. — И Хайдесу: — Тебе тоже чмок?

— В постель, ради всех богов, — указывает Хайдес на распахнутые двери.

Чем дальше он отходит, тем тяжелее становятся его шаги — будто жизнь понемногу покидает тело.

Хайдес опускается рядом со мной. Вытягивает длинные ноги, запрокидывает голову. Начинается дождь. Его лицо — за линией навеса, на кожу падают капли. Некоторые садятся на губы, и он слизывает их кончиком языка.

— Как ты рисовала дома в детстве? — внезапно спрашивает. — Я чертил три стороны квадрата, а потом соединял две наклонные линии — это крыша.

Я теряюсь на секунду:

— Да, и я так. Детские простые рисунки — без деталей.

— Дом, когда мы дети, состоит из пяти линий. Вот так. И всё. Мой дом всегда был из пяти штрихов: я, Афродита, Гермес, Афина и Аполлон. Мы построили простой дом и сделали его семейным. А теперь нас трое… это уже не дом. В рисунке не хватает линий. Понимаешь? Его больше нет. — Он говорит спокойно, идеально логично, без эмоций. — У нас его отняли.

Мы молчим.

— Не могу поверить, что он умер, — говорит Хайдес.

— Не могу поверить, что он нашёл в себе смелость забрать свою жизнь, лишь бы не отнимать у меня отца или у тебя… — добавляю. — Я бы никогда не хотела…

— Я тоже. Я был готов умереть, лишь бы вы все остались живы.

— И я.

Наши взгляды встречаются.

— Это потому, что мы два идиота, Хейвен.

Пожимаю плечами. Я бы нас так не назвала.

— Я бы сказала, мы просто слишком любим — и точка.

Он переплетает свои пальцы с моими.

— Я старший брат. Я должен быть сильным для них. И, честно, кажется, я ещё не понял, что Аполлон умер. Не укладывается в голове. Думаю, у меня всё ещё шок.

Я опускаю голову ему на плечо и закрываю глаза. Хотела бы и сама быть в шоке. Потому что Аполлон выстрелил, пока обнимал меня. Он умер у меня на руках. Соскользнул безжизненным — и я ничего не смогла сделать. Только смотреть. Только испачкать руки его кровью. Руки сейчас чистые, но в худших кошмарах я буду видеть их красными.

Я снова и снова прокручиваю сцену в голове. Раз, два, три, четыре, пять. Я снова слышу выстрел и вижу, как Аполлон оседает. Сердце лупит быстрее, воздух режет — хотя ветер треплет мне волосы и гонит по коже мурашки.

Я это переживаю заново.

Столько раз, что возвращаюсь назад во времени. За пару секунд до того, как он нажал на спуск. Аполлон просунул руку в мою тунику. Там был карман. Похоже, у каждой туники был.

Я вскидываюсь. Этого мало — я вскакиваю на ноги от внезапного озарения. На мне уже не туника, а шерстяной свитер и спортивные штаны, кажется, из вещей Хайдеса.

— Хейвен? Что случилось? — встревоженно спрашивает он.

— Где белое одеяние, в котором я была на балу? Где оно? Хайдес, где? — слова путаются, но он понимает.

Он указывает на спальню:

— Сложено и лежит на раковине в ванной. Зачем?

Я срываюсь с места, не отвечая. Гермес уже в кровати, под одеялом, спиной к нам. Если и слышит меня, повернуться не успевает. Я распахиваю дверь ванной и щёлкаю первой попавшейся лампой.

Белая ткань там, где сказал Хайдес. Даже сложенную её выдают кровавые капли. Кронос был прав: на этом полотне кровь светится особенно ярко. Меня передёргивает, к горлу подкатывает.

Его хриплый голос, просивший прощения. Его глубоко-зелёные, добрые глаза. Его жертва.