— Хайдес, — зову его; голос ломается.

Я чувствую его возбуждение — времени ни на что больше. Он целует меня снова, сбивчиво; одна рука всё ещё держит правую грудь, другой он прижимает меня к стене, не давая соскользнуть.

— Чего ты хочешь, Persefóni mou? — дразнит. Захватывает сосок между большим и указательным — у меня бегут мурашки. Я мычу, не в силах выговорить. — Чего ты хочешь? Скажи. Вслух.

Я держу глаза закрытыми. Его ладонь проскальзывает между нашими телами и, чуть с усилием, проводит по всей длине моей влажной складки. Движение резкое — я на миг теряю опору, он успевает удержать.

— Se thélo. Mésa mou. — Его палец описывает крошечные круги на клиторе. — Я хочу тебя. Внутри меня. Повтори. Se thélo. Mésa mou. Скажи, что хочешь меня внутри себя. Сейчас. Завтра. И послезавтра. Скажи, что хотела этого дольше, чем готова признать.

Его голос — как жестокое ласковое лезвие. Ледяной и чувственный. Я открываю глаза — только чтобы насладиться выражением его лица. Двигаю бёдрами навстречу его руке, он усиливает нажим, даря мне то, чего я жажду.

— Se thélo. Mésa mou, — шепчу.

— Недостаточно. Повтори, — велит — и вводит один палец.

Я прикусываю губу, сдерживая крик.

— Se thélo. Mésa mou.

— Ещё. — Он тоже на пределе: звучит не приказ, а просьба. Добавляет второй палец и двигает ими внутрь и снаружи — так, что у меня закатываются глаза. — Ещё раз, прошу.

Я ловлю воздух ртом; сердце гремит в ушах.

— Se thélo. Mésa mou. Сейчас. Завтра. И послезавтра. И да, я слишком гордая, чтобы признаться, как давно этого хотела. Но не слишком, чтобы сказать: я хочу этого так долго, что почти вечность.

Хайдес ругается. Раз — два — три. Бормочет непристойности, вытаскивает пальцы — и одним движением входит в меня. Сразу до конца. Я не сдерживаю длинный громкий стон. Вцепляюсь в его плечи, вдавливая ногти в кожу; он выходит — и входит снова. Каждый толчок глубже прежнего, я чувствую его нутром, у меня кружится голова от наслаждения. Как возможно чувствовать всё это? Как возможно, что пальцы ног покалывают, а сердце бьётся о рёбра?

— Grigorótera. Pio dynata, — шепчет он мне в ухо. Его идеальное тело давит на моё, толчок за толчком — медленно и глубоко. — «Быстрее. Сильнее», — переводит. — Если ты этого хочешь — теперь знаешь, как просить.

Наши животы прижаты так плотно, что он почти расплющивает мне грудь; мы оба уже скользкие и мокрые. К моим стонам добавляются его, и меж них он снова и снова повторяет по-гречески: Grigorótera. Pio dynata — как напоминание, которое мне стоит запомнить.

— Grigorótera. Pio dynata, — прошу я, едва слышно от усталости. Не уверена, что вообще что-то сказала.

Похоже, да. Он чуть отстраняется, и, с демонической ухмылкой, убирает пряди с моего лица, оставляя их спутанными между пальцами. Вторая ладонь ложится на мой бок, и я подаю таз вперёд, принимая его глубже.

Он на мгновение теряется в моём лице — серые радужки блуждают, ловя каждую деталь. Он улыбается — ангельски и нежно, в резком контрасте с тем, что мы творим.

— Ты чёртова заноза, Хейвен Коэн. Но ты идеальна для меня. И можешь забыть про предложение моего отца. Потому что я хочу слышать, как ты просишь пустить меня внутрь ещё много, много раз. Ясно?

Ждать ответа он не собирается. Движения становятся всё быстрее. Моя спина снова и снова ударяется о стену — мне всё равно. Мне не больно. Я чувствую только Хайдеса, который входит в меня так, что это больше, чем секс. Внутри меня сейчас весь он — не только Хайдес, но и Кай, Малакай. И поверх чистой чувственности я чувствую одно — как глубоко я люблю этого парня.

Так сцепленные, связанные, переплетённые и вымотанные — мы кончаем одновременно. Наши голоса сливаются и повисают в комнате. Он шепчет моё имя. Я — его. Наши дыхания сталкиваются, сбиваются, кожа к коже.

Мы замираем. Хайдес склоняет голову и упирается лбом в мою грудь. Я обнимаю его — и он меня — так, как я никогда никого не обнимала и никого не хочу обнимать.

Я приподнимаю его лицо лишь затем, чтобы поцеловать ещё раз. Теперь это поцелуй любви. Медленный и страстный. Он, кажется, может длиться бесконечно — и я бы не отрывалась. Хайдес, похоже, тоже: он подхватывает меня за бёдра и уносит обратно на кровать. Мы прерываемся лишь затем, чтобы он уложил меня на пахнущие простыни; сразу же снова нависает надо мной, легко покусывая губу и разбрасывая ладони повсюду, будто они никогда не устанут от моего тела.

Когда он вдруг отрывается и приподнимается на локте, я надуваю губы. Он серьёзен:

— Я никогда не пойму, что значит жить впроголодь. Жить каждый день, не зная, будет ли завтра еда в холодильнике. Жить и надеяться, что обувь выдержит ещё месяц, потому что ты хочешь купить новую — брату. Жить с миллионными долгами, понимая, что никакого труда не хватит, чтобы всё закрыть. Я этого не пойму.

Я глажу его щёку — сначала со шрамом, потом другую.

— А я не пойму, что значит расти с такими родителями, как твои. С таким отцом. Когда тебя забирают из приюта с обещанием семьи — и потом позволяют сделать с тобой это во время жестокой игры. Я этого не пойму.

Он машинально тёрт носом мой — жест бессознательный, потому что лицо у него вовсе не спокойное.

— Мы найдём способ. И я постараюсь уважать твои решения. Но, прошу, думай о них как следует, прежде чем принимать. Ладно, Хейвен?

Я только киваю. В глубине души мы знаем: выбор на самом деле один.

Он опускает голову мне на грудь; его тело — меж моих бёдер. Мы всё ещё голые и горячие. Его ухо на моём сердце — пусть слышит каждый удар, пусть понимает, что он со мной делает.

— Хейвен?

— Да?

— Прости за то, как я вёл себя после возвращения из Греции. За деньги… За слова… За манеру… За всё, Хейвен, — в голосе ломается нота раскаяния, и моя прежняя злость стирается. — Жёсткость — единственный способ оттолкнуть тебя по-настоящему. Ты слишком упрямая.

Я целую его в щёку, там, где шрам:

— Ты прав. Ничто бы не заставило меня держаться от тебя подальше. Я всё ещё злюсь — но прощаю.

Он сжимает меня крепче и усыпает лицо поцелуями, пока я не смеюсь и не отталкиваю его. Несколько минут — только его сердце под моим ухом и наши дыхания вразнобой.

Я почти клюю носом, когда мозг заставляет меня не уснуть — нужна ещё одна важная реплика.

— Хайдес?

— Да?

— Какая последняя фраза по-гречески — на сегодня?

Он не думает ни секунды:

— Как сказать «я тебя люблю». Попроси меня, Хейвен. — Он приподнимается настолько, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

— Как по-гречески «я тебя люблю»?

— Se agapó. — Две слова, прозвучавшие, как самая нежная мелодия из уст парня, который утверждал, что не умеет любить.

Я касаюсь его губ. Он перехватывает мою руку, разворачивает и целует тыльную сторону.

— Se agapó, Ádis mou.

— Se agapó, Persefóni mou.

Глава 6. ЦАРСТВО ПОДЗЕМНОГО МИРА

Царство Аида — это подземный, тёмный и страшный мир, куда отправляются души после смерти.

Это не место вечных мук, как христианский ад, а пространство, где души проводят вечность в тени, без радости и без страдания.

Мы с Хайдесом идём рука об руку, спускаясь по боковой лестнице с террасы. Когда я пытаюсь свернуть налево — в сторону знакомого частного пляжа, он тянет меня в другую сторону.

— Куда мы идём?

Он едва улыбается:

— Хочу тебе кое-что показать.

Он делает это нарочно: знает, как я любопытна.

— Без вопросов, — опережает меня.

Я закатываю глаза и позволяю нашим рукам болтаться из стороны в сторону. Хайдес усмехается над этим моим детским жестом, но не сопротивляется, наоборот — подыгрывает, стараясь сделать вид, что этого не замечает.

24 и 25 декабря Олимп закрыт для посетителей. Точнее, для миллиардеров-игроков, которые сливают деньги, как будто это горсть орешков. Ощущение быть здесь наедине с семьёй Лайвли и их людьми вызывает у меня лёгкое напряжение.

Ах да, и Лиам. Интересно, где он и чем занимается прямо сейчас. Я даже не знаю, где он спит.

После обеда я звонила Ньюту. Разговор продлился три минуты. Он отвечал односложно, и по тону я поняла, что я — последняя, с кем он хотел бы говорить. Он злится, что я снова вернулась в Грецию. Про Кроноса и его больное желание меня «удочерить» он пока ничего не знает. Я написала и папе, умолчав о всей этой безумной части моей жизни. Пришлось соврать, будто осталась в Йеле из-за очень заразного гриппа.

— Разве у вас не ужин в канун Рождества с родителями, братьями и кузенами? — спрашиваю спустя несколько минут ходьбы.

— Да, — бурчит он совсем нерадостно. — В девять. До этого ещё куча времени. Успеем сделать то, что я задумал.

Я толкаю его плечом — играючи, но он даже не шелохнётся.

— И что ты задумал? Ведёшь меня в свой секретный склад средств для волос?

Он щёлкает языком и качает головой с видом обречённости. Потом отпускает мою руку, обнимает за талию и притягивает к себе. Целует в лоб, и его рука скользит мне на плечи. Мы идём дальше, вдыхая запах соли и зимний воздух конца декабря.

Я понимаю, куда мы направляемся, ещё до того, как вижу здание. Сквозь ветви деревьев выныривает неоновая вывеска и начинает разгонять сгущающиеся сумерки.

Его игорный зал. The Underworld.

— Ну, название у тебя… прямо вау, — поддеваю я.

Хайдес закатывает глаза и слегка толкает меня вперёд, к двери:

— Ты вообще способна иногда молчать?

Я поворачиваю к нему голову на три четверти, рука всё ещё на ручке двери. Улыбаюсь:

— Забавно слышать это от парня, который недавно умолял меня говорить с ним по-гречески.

Он тут же сокращает дистанцию, его грудь прижимается к моей спине, руки обвивают меня: одна — на животе, другая скользит ниже, к промежности джинсов. Кончиками пальцев он барабанит по ткани, а губами задевает мочку уха.

— Не будь такой язвой, маленькая заноза.

Я бы многое отдала, чтобы снова оказаться в его постели. С трудом сглатываю и стараюсь ответить так легко, как только могу:

— Так ты собираешься запустить руку в мои джинсы или нет? Иначе можем уже зайти в твой клуб.

Он смеётся мне в шею, вызывая по коже волну мурашек. Увы, ответ — «нет». Его ладонь скользит от моего паха к моей руке на дверной ручке, и он нажимает вниз. Дверь открывается.

Любопытство побеждает всё остальное. Я вхожу внутрь, широко раскрыв глаза. Интерьер — тёмный, подсвеченный огнями в виде языков пламени, настолько реалистичными, что я на секунду думаю, будто это настоящий огонь. Справа — длинная чёрная стойка бара со стульями в тон и полками, заставленными бокалами и бутылками всех цветов. За стойкой — мужчина.

И по тому, как он смотрит на меня, кажется, он ждал именно меня.

— Значит, ты та самая заноза, про которую Хайдес всё время говорит. Как жизнь? Я Цербер.

Я едва сдерживаю смешок. Цербер? Как тот трёхглавый пёс?

— А Харона вы где потеряли? — шучу.

— Я здесь, красавица, — раздаётся глубокий голос за спиной.

На маленькой сцене с шестом для стриптиза мужчина примерно того же возраста, что и Цербер, в строгом костюме и с метлой в руках.

— Его можешь звать ещё «Харонишка», — подсказывает бармен.

Низкий рык, прокатившийся по залу, явно принадлежит Харону.

— Заткнись. Ты знаешь, как я это ненавижу.

Цербер подмигивает мне и одновременно показывает средний палец Харону. Потом опирается локтями о стойку и наклоняется ближе, разглядывая меня.

— Хайдес тебя недооценил. Ты куда красивее, чем он рассказывал.

Я резко оборачиваюсь к Хайдесу. Его голова опущена, на щеках — намёк на румянец.

— Ах да? Так ты обо мне рассказываешь?

— Цербер… — предупреждающе бросает он.

Но тому всё равно.

— О да, Иисусе, — восклицает он нарочито драматично, передразнивая. — «Она меня бесит, Цербер, но сводит с ума. Ты бы видел её в том платье — самая красивая женщина на свете».

Хайдес делает шаг вперёд.

— Ещё слово — и уволю.

Цербер бледнеет.

— Ладно. Извини, босс.

Хайдес переплетает пальцы с моими и чуть тянет вперёд, ведя меня вглубь зала. Я бросаю последний взгляд на Цербера и машу свободной рукой.

— Была рада познакомиться.

Цербер отвечает широченной улыбкой:

— Взаимно, моя королева.

Я замираю от того, как он меня назвал, и, когда поворачиваюсь к Хайдесу, вижу на его лице смесь смущения и раздражения. Но он ничего не говорит. Ведёт меня сквозь зал слишком быстрым шагом — наверное, чтобы Цербер не успел добавить что-нибудь ещё. Мы останавливаемся перед красной дверью.

— Почему он назвал меня «королевой»?

Хайдес прикусывает губу, вздыхает.

— Если это Подземный мир, а я — Аид, царь, то ты — Персефона. Королева, — объясняет шёпотом.

— Ах вот оно что. — В груди что-то взрывается, накатывает волна эмоций. Гордость? Счастье?

Он сразу это считывает. Лёгкий щелчок пальцев по моей щеке:

— Убери это довольное выражение. Я не вижу кольца у тебя на пальце. — И, не дав мне возразить, распахивает красную дверь.

Порыв холодного воздуха взъерошивает мои волосы. Мне не нужно двигаться — Хайдес сам выводит меня наружу, закрыв дверь за спиной.

Перед нами открывается что-то вроде гоночной трассы. Прожектора заливают её светом. Трибун нет, только большие участки травы, где могло бы разместиться немало зрителей.

— Что это значит? — выдыхаю я.

— Долго думал, вести тебя сюда или нет, — бормочет Хайдес. — Боялся, и всё ещё боюсь, что ты будешь меня осуждать. Как с моими играми в Йеле. А это, — он разводит руки, указывая вокруг, — мои игры на Олимпе. Мотогонки.

Я перевариваю услышанное пару секунд.

— Слишком просто. Слишком «нормально» для таких, как вы. Что ты недоговариваешь?

Он играет с моей рукой, и этот жест странно умиляет.

— Тут нет правил. Разрешено всё. Можно сбить соперника с дороги, заставить его упасть. Побеждаешь как хочешь.