Наверное, в этом и беда. Я так остро нуждаюсь в любви, что готов хвататься за любого, кто даст мне хотя бы кроху внимания и тепла. Как Хейвен. Как Хелл. Как Дженнифер — та самая стерва с противным голосом.

Возможно, мне стоит остаться одному. По-настоящему одному. И наконец заняться собой. Понять, что пора показывать своё настоящее «я».

Или… продолжать быть мудаком и трахать новую девку каждую ночь. Этот вариант тоже звучит чертовски убедительно.

Глава 42. НЕКТАР БОГОВ И ЯД ЛЮДЕЙ

Имя Зевса, которое в греческом склоняется с множеством вариаций, происходит из того же корня, что латинское deus и итальянское dio. Индоевропейская основа этих слов указывает на божество, связанное со светом, небом, дождём.

— Надеюсь, ты на меня не злишься, — говорит Арес, пока мы идём по пустому коридору общежития.

Я держу карандаш во рту и, наматывая волосы на пальцы, фыркаю. Зажимаю карандаш в прядях и фиксирую их на затылке.

— Да что ты. Быть поднятой в пять утра, потому что тебе срочно нужно в зал «работать над собой и обрести независимость», — это было моим главным желанием на сегодня.

Ловлю дружеский шлепок по спине.

— Знал, что ты поймёшь.

Арес уже два дня как вступил в новую фазу. Он сам её так называет: «Переоткрытие». На его кровати лежит книга под названием «Думаешь, виноваты другие, но на самом деле это ты: и вот почему». Я всё время засыпаю, видя его согнувшуюся фигуру на кровати: то с маркером во рту, то с карандашом в руке — меняет их в зависимости от того, что хочется подчеркнуть. На днях, вернувшись из кофейни, застала, как он кружит по комнате, слушая подкаст о поиске внутреннего счастья.

Ещё я заметила: он больше не отвечает на записки Хелл. По утрам он по-прежнему слушает музыку на полную, она прилепляет к двери жвачкой очередной листок с оскорблениями. Он читает — и оставляет висеть.

— Всё ещё не понимаю, почему я должна тащиться с тобой, — говорю я, когда мы выходим в атриум Йеля.

Арес придерживает для меня дверь на нижний этаж, где спортзалы, и жестом предлагает пройти первой.

— Чтобы я мог полюбоваться твоей попкой в леггинсах, Коэн.

Я закатываю глаза и толкаю его, чтобы шёл впереди. Он не сопротивляется и тихо хихикает. Ведёт меня сам, хотя и так видно: открыта всего одна комната. В конце коридора на пол ложится прямоугольник света.

— Хочешь правду? Я и раньше приходил утром тренироваться, просто компания, которую там нахожу, меня не устраивает, — признаётся он, оборачиваясь ко мне, но не замедляя шаг.

Теперь мне любопытно.

— Продолжай.

— Я больше не видел Малакая-обезьяну…

— Да хватит уже с этой обезьяной.

— Не я виноват, что «Малакай» звучит как вид вымирающей мартышки.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Арес не сдаётся и кивает на рюкзак, свисающий с плеча:

— Я положил туда банан. Посмотрим, клюнет ли.

Слишком поздно до меня доходит, что он имел в виду.

— Погоди. То есть ты уже два дня тренируешься с Хайдесом?

Арес останавливается на пороге, опираясь на косяк предплечьем.

— Я вас больше не вижу вместе — как вы целуетесь взасос на диване в нашей общей комнате. И в кофейне вы уже не перекидываетесь глазками. Не знаю, что происходит, но я здесь, чтобы чинить ваши отношения.

— Твоё бескорыстие трогает до слёз, но напомню, что половину проблем создал ты.

Он корчит смешную рожу и пожимает плечами.

— Ладно, зайдём? Поддержим форму твоей прекрасной попки, Коэн.

Он прогрессирует, как ни странно. Например, больше не зовёт меня «Куколкой». Иногда срывается на старые, слегка неуместные шуточки, но улучшение очевидное.

Он входит, не дожидаясь меня, оставляя одну — и с сердцем, бьющимся всё сильнее. Мы с Хайдесом не ссорились и не выясняли отношения, но он до сих пор не простил, что я не хочу копаться в нашем прошлом из детдома.

Хайдес забивает кулаками боксёрскую грушу: рыжие волосы разлетаются из стороны в сторону, уже влажные от пота, кожа блестит в искусственном свете. На нём только чёрные шорты и кроссовки. Пресс открыт; мышцы перекатываются в такт движениям.

Будто почувствовав моё присутствие — или настойчивый взгляд, — он замирает. Медленно поворачивается ко мне; дышит часто, грудная клетка вздрагивает, но лицо не выдаёт усталости.

— Хейвен?

Я машу ему рукой.

— Надеюсь, ты не против, я привёл гостью, — выкрикивает Арес, чистый шум, врывающийся в тишину между мной и Хайдесом. — У меня столько молочной кислоты после прошлых дней, что мне нужен кто-то, кто намылит меня в душе.

Хайдес рычит, а я бросаю на Ареса предостерегающий взгляд.

— Сделал пятьдесят кругов по кампусу? Натягивай перчатки, начинаем.

— Нет, не сделал, — Арес находит пару красных перчаток и начинает в них влезать.

— Я же сказал: сначала разминка бегом. И руки надо забинтовать!

Арес застёгивает первую и протягивает мне вторую, молча прося помочь. Я остаюсь на месте, он встряхивает ладонью, подгоняя:

— Ещё что-нибудь скажешь, на что мне глубоко плевать, или уже начнём бить?

Арес шагает к Хайдесу, но стоит тому врезать по груше — с сжатой челюстью и глазами, вспыхнувшими злостью, — Арес останавливается.

— Иди бегай круги. Немедленно.

— Сколько ты сказал, десять?

— Пятьдесят.

Арес поднимает руки, сдаваясь, и пятится.

Мы смотрим ему вслед; его шаги долго отдаются эхом и тают где-то вдали.

Хайдес снова бьёт грушу. Я внимательно за ним наблюдаю и расстёгиваю молнию на худи. Он косит на меня, едва замечает движение. Оставляет перчатку прижатой к груше, пока я снимаю худи и остаюсь в леггинсах и спортивном бра. Хайдес продолжает, а я неторопливо подхожу.

— Почему ты приходишь сюда один, тренироваться в шесть утра?

— Мне есть что выплеснуть. Подавленная злость, — отзывается он.

Что-то подсказывает: отчасти это из-за меня.

— Тогда сразись со мной. Проведём спарринг.

Он каменеет, кулак зависает в воздухе, готовый сорваться вперёд.

— Я никогда не ударю тебя, Хейвен.

Я подхожу ближе — впечатываюсь между ним и грушей, свисающей с потолка. Оба источают жар.

— Боишься проиграть, Хайдес Малакай Лайвли?

Левую бровь чуть-чуть ведёт. Его ладонь ложится мне на затылок и вытаскивает карандаш. Волосы падают на спину, щекоча кожу.

— Напомню: в прошлый раз, когда мы дрались, мне пришлось объяснять тебе, как уворачиваться и как меня бить.

— Напомню: в последний раз, когда ты дрался на ринге, мы с твоей сестрой влезли и прикрыли тебе зад, — вырываю у него карандаш и швыряю за спину.

Он провожает взглядом карандаш, как тот катится по полу вдаль, и возвращает глаза на меня. Шепчет:

— Eísai tóso ómorfi óso kai afthádis.

— Перевод?

— Ты так же красива, как и дерзка.

Я кладу ладонь ему на скользкую грудь, и Хайдес едва заметно вздрагивает. Кончиком указательного пальца обвожу рельеф его грудных мышц, затем спускаюсь по животу и рисую линии чётких кубиков до самого пояса шорт.

— Ты избегал меня два дня, Хайдес. Что ты от меня скрываешь?

Он не выглядит удивлённым, что я это поняла.

— Вот поэтому я тебя и избегал, Хейвен. Боялся, что начнёшь задавать вопросы. Eísai tóso éxypnos óso kai ómorfos kai afthádis.

Часть меня раздражается от того, что он говорит по-гречески, другая — готова умолять, чтобы он не переставал.

— И что, чёрт возьми, это значит?

— Ты такая же умная, как красивая и дерзкая, — добавляет с лукавой улыбкой.

Я не реагирую. Он меня не отвлечёт своей чудесной манерой произносить греческие слова.

— Что ты скрываешь, Хайдес?

— Можешь отойти? Я хочу продолжить тренировку.

Я отвечаю тем, что шагаю вперёд, прижимаюсь к нему так, что наши тела сталкиваются, и вынуждаю отступить на два шага. Он врезает ступни в пол, и столкнуть его от груши у меня больше не выходит.

— Проведём спарринг. В перчатках. Если я удержу тебя на полу дольше пяти секунд — я выиграла, и ты расскажешь, что там замышляешь за моей спиной.

Он прикусывает губу. Наверное, хочет отказать, но его азарт — почти как мой — не даёт.

— А если, что гораздо вероятней, выиграю я?

— Я уйду и оставлю тебя в покое, — обещаю.

Он прищуривается, вдруг раздражённый:

— Но я не хочу, чтобы ты уходила.

Вздыхаю:

— Тогда чего ты хочешь?

— Можешь остаться здесь со мной, но тихо: ни звука и больше никаких вопросов?

Я киваю. Не уверена, что выдержу полный обет молчания, но слово — слово: больше его не допекаю.

Хайдес отходит лишь затем, чтобы принести мне перчатки и бинты. Я сама бинтую руки под его пристальным взглядом, и уголок его губ чуть приподнимается, когда он видит, что я не забыла его уроков. С перчатками помогает только застегнуть, а потом отступает, оставляя между нами метра три.

Мы обеими руками поднимаем блок и застываем, целясь взглядами, — кто первым дернётся. Сердце колотится, как сумасшедшее. У меня есть план, гарантирующий победу, но чтобы провернуть его, нужно пережить первые удары.

— Ну вот я… — взрывается у входа голос Ареса. Он замирает на пороге, футболка в пятнах пота, волосы мокрые. Переводит взгляд с меня на Хайдеса и обратно. — Я-то думал, что, если оставить вас наедине, вы решите вопрос быстрым перепихоном. Но такой «удар» я, конечно, не предусматривал.

Хайдес фыркает носом.

— Слишком быстро вернулся. Максимум десять кругов. Вон отсюда и докончи разминку.

Он исчезает, ничего не добавив, но мы отчётливо слышим его ворчание:

— Пойду разбужу Гермеса и Лиама.

Хайдес возвращает меня к делу одним взглядом. У меня всего несколько секунд, прежде чем он делает два прыжка вперёд и наносит удар в воздухе на уровне моего плеча. Я смещаюсь ровно настолько, чтобы он задел меня краем перчатки, — и от неуклюжего движения едва не валюсь назад.

Он не даёт мне и вдоха. Рвётся ко мне, целясь в живот. Теперь попадает точно, но не с той силой, на которую способен Хайдес.

Я снова отступаю и стискиваю зубы. Больно не смертельно, но бесит, что не справляюсь.

— Прости, слишком сильно? — спрашивает он, искоса глядя.

— Я едва почувствовала, — огрызаюсь. — Это всё, на что ты способен, Малакай?

Он ухмыляется, взмывает вперёд, а я блокирую выпад предплечьем. Пользуюсь моментом: второй рукой бью по его плечу. Освобождаю и другую и врезаю в живот.

Хайдес выпучивает глаза. Вот она, нужная мне доля секунд. Он ещё думает, чем ответить, а я опережаю — ставлю двойку одновременно с двух рук. Его корпус отклоняется назад, и я добавляю последнюю толчковую, чтобы свалить его на пол.

Он не лупится спиной — страхует падение локтями. Я вскакиваю верхом, устраиваюсь на уровне его пресса, стараясь навалиться всем весом. Я знаю, он мог бы скинуть меня, как пушинку, но слишком заинтересован, какой трюк я выкупила, чтобы сопротивляться.

Тянусь ниже, пока мои губы не оказываются в паре сантиметров от его. Глаза Хайдеса изучают каждый миллиметр моего лица; зрачки блестят — возбуждение и растерянность в одном флаконе.

Прежде чем я успеваю его поцеловать или сделать что-то ещё, он подносит перчатку к лицу и зубами тянет шнуровку, пока не расшнурует её полностью.

Он освобождает руку и кладёт мне на бок, затем просовывает два пальца под резинку леггинсов.

Он сам прижимается ко мне, приглашая убрать расстояние. Вместо этого я сползаю ниже, усаживаясь ему на бёдра верхом. Его пальцы на моём боку сжимают сильнее — подушечки вминаются в кожу. Я тянусь к его лицу и чуть касаюсь кончиком носа его подбородка.

Шепчу слово нарочно так тихо, чтобы он не разобрал. Он хмурит лоб, но не спрашивает.

Клоню голову и провожу губами по его шее. Произношу второе, столь же непонятное слово. Его эрекция упирается в меня сквозь шорты.

— Что ты говоришь? — не выдерживает он.

Я хочу ответить, но его ладонь с бока скользит на спину и протискивается под обтягивающую ткань. Находит резинку моих трусиков и оттягивает её, заставляя щёлкнуть по коже. Уходит глубже, нащупывает мою ягодицу и использует её, чтобы вжать меня в себя ещё сильнее.

Я с трудом сглатываю. Хайдес смотрит так, будто держит меня целиком.

Я приподнимаюсь и подаю ему правую перчатку — молчаливая просьба. Он поднимает голову, тянется и зубами ухватывает шнурок, чтобы распустить. Захват на запястье ослабевает, я резко высвобождаюсь. Снимаю и вторую перчатку.

Разжимаю пальцы, давая им отдышаться под его пристальным взглядом, а потом запускаю руку в его рыжие пряди и чуть тяну.

— Хейвен… — срывается у него стон.

Он вытаскивает руку из моих штанов и сбрасывает вторую перчатку. На этот раз обе ладони летят мне на спину и добираются до выреза спортивного топа.

— Всё строишь из себя недотрогу, — шепчет. — На лице — лёд и равнодушие, а… — Одна ладонь проскальзывает под топ, мельком касается груди и останавливается у сердца. — А он колотится бешено, пакостница.

Я выгибаюсь, его пальцы двигаются неторопливо и выверенно. Длинная дрожь пробегает по позвоночнику, и на миг я боюсь застонать по-идиотски. С силой прикусываю губу, чтобы не сорваться.

Хайдес приподнимает таз, касаясь моего самого чувствительного места. Разряд бьёт в кончики пальцев на ногах, я шумно выдыхаю, всё ещё прижав зубами губу.

— Слишком давно ты меня не целовал, — выдыхаю.

— Если я не целую тебя, потому что злюсь, это не значит, что ты, наоборот, не можешь, — его хриплая ласка в голосе трогает меня сильнее, чем руки.

Я раскрываю глаза, чтобы увидеть его затуманенный тем же желанием взгляд, готовая принять приглашение и поцеловать его, — и вдруг вспоминаю, зачем мы здесь.

Я отталкиваю его ладони назад и прижимаю к полу над его головой. Он легко мог бы вывернуться, но не делает этого. Лежит неподвижно, в замешательстве.

— Ты на полу больше пяти секунд, — напоминаю. — Я выиграла и жду объяснений.

Он уже готов возразить, но в следующую секунду я отпускаю его и сползаю с него. Он поднимается почти одновременно со мной и хватает меня за запястье.