— Лиам только что написал — говорит она. — Если захочу, он может стать моим новым соседом по квартире.

Я ворчу в наволочку. От него я иного не ждал.

Тишина. Потом Афина вздыхает.

— Нам надо… позаботиться о её клубе здесь, в Йеле. Теперь, когда её нет, кто-то должен этим управлять.

Я почти забыл о клубе. Поворачиваю лицо в сторону, чтобы речь легче шла. Афина сидит с опущенной головой, нога дергается от нервного тика.

— Пусть займётся этим администрация Йеля. Они найдут другого студента, предполагаю.

Услышав мои слова, она поднимает голову и смотрит на меня — её большие круглые глаза светятся.

— Нет. Это должно оставаться за нами. Мы сами должны решить, кто достоин занять место Афродиты.

Я понимаю, что это не на меня направлено лично, но в её тоне слышится злость. Я сажусь, настороженно. Не хочу, чтобы она вспыхнула.

— Ладно. Конечно. Как хочешь.

Мне кажется, я схожу с ума, но на её бледном лице мелькает раскаяние. Она грызёт нижнюю губу.

— Не могу поверить, что больше не увижу, как она возвращается в комнату с руками в земле, чтобы рассказать мне о всех цветах, которые посеяла, и о тех, что взошли.

Афродита вела ботаническую оранжерею Йеля. По сути, это скорее теплица — небольшое здание за футбольными полями, в тихой, менее проходимой части сада. Афродита всегда любила цветы, любила, что у каждого цветка — своё особое значение. Только вот у неё никогда не было таланта садоводства: большинство её растений увядало, но были редкие случаи, когда ей удавалось заставить их расти. Тогда она прямо светилась от радости, и её восторг был так заразителен, что делал счастливыми и нас.

— Знаешь… — продолжает Афина. — Я горжусь тем, кто я есть, тем, что делаю и что мне нравится. Но раньше было иначе. Когда мне было двенадцать, я поняла, что мне нравятся девушки.

Я замираю и слушаю. Афина никогда прямо не рассказывала об этом нам. Однажды, во время летних каникул на Олимпе, она пришла на пляж с блондинкой и поцеловала её при всех. Никто не стал задавать вопросов — нам не было важно, с кем спит Афина или к кому она испытывает чувства. Честно говоря, мы были скорее удивлены, что такой лёд, как она, вообще способен любить — мужчину или женщину.

— А первая, в кого я влюбилась, — говорит она, — звали Блу. Она до сих пор студентка Йеля. Я часто видела её на занятиях по английской литературе и в кафетерии. Она была невероятно красива. Моё сердце билось так сильно, что сначала я думала, что у меня начинаются проблемы с сердцем. Потом однажды её взгляд остановился на мне, и она улыбнулась. Тогда я поняла, что моё сердце в порядке и что я хочу встать, перейти весь кафетерий и поцеловать её.

Я не знал этой истории. Что-то подсказывает мне, что Афродита была в курсе.

— И что дальше? — спрашиваю я.

Глазки Афины цвета лесного ореха застыли на полу. Уверен: если бы она заплакала, слеза уже бы покатилась.

— Я искала в себе смелость подойти и заговорить. Ночи я ворочалась в постели. Я была невыносима… — она бросает на меня язвительный взгляд ещё прежде, чем я успеваю шутить. — И Афродита, конечно, это заметила. Однажды вечером она вернулась из оранжереи с цветком, которого я никогда раньше не видела. Она сказала, что это аквилегия — символ скрытой любви.

Я наклоняюсь ближе, чтобы быть рядом. Она замечает и хмурится. Афина не любит телесный контакт; она не та, кого утешаешь прикосновением. Поэтому удивляюсь, когда она обхватывает мой запястье и тянет меня к себе, показывая, чтобы я сел рядом.

Я обнимаю её плечи рукой. Она напряжена, явно не привыкшая к такому.

— Она просто подбадривала меня: «иди и бери то, что хочешь, никто не сможет отвергнуть такую, как ты». — Она улыбается, и в тот же миг с её щеки катится слеза.

Я стираю её лёгким прикосновением подушечки пальца.

— Ты же не пошла к ней? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Не набралась храбрости. И, учитывая, как нас здесь видят, она тоже ко мне не подходила. Иногда я всё ещё вижу её и…

— Ты её не забыла.

Она кивает. Ещё одна слеза; теперь она сама сухо отмахивается от неё.

— Для меня то, что сделала Афродита, значило очень много. Жаль, что я не решилась последовать её совету.

— Ты всё ещё можешь это сделать, — говорю через мгновение. — Подойди к Блу и представься.

Афина горько смеётся.

Я беру её лицо в ладони, чтобы заставить посмотреть мне в глаза.

— Афина, ты большая стерва и в прошлом доставляла проблемы, но у тебя столько всего, что ты можешь дать. Я это знаю. Поэтому отныне я буду каждый день спрашивать тебя: «Ты подошла к Блу?» Клянусь. Каждое утро, когда встретимся в кафетерии на завтрак, я спрошу. Прекращу, когда услышу «да».

Она хихикает, и новые слёзы катятся по её лицу.

— Я всегда думала, что я та сестра, без которой вы все могли бы обойтись с радостью.

Я морщу лоб, удивлённый такими мыслями в её голове.

— Я мог бы обойтись без вида Гермеса нагишом, без советов Аполлона по уходу за длинными волосами, которые он никогда не станет применять… Но без тебя — нет, Афина. Ты моя сестра.

Мы смотрим друг другу в глаза впервые за много лет с опущенными щитами и искренностью. Она собирается улыбнуться, вижу, как уголки губ поднимаются, но затем отступает. Грусть наваливается на неё снова, сильнее прежней.

— Прости, — произносит она.

— За что? —

— За то, что сказала маме и папе, что ты жульничал на состязании по боксу с Хейвен. — При этих словах я стискиваю зубы. Кронос швырнул моё лицо о столешницу дважды. И Рея чуть не задушила меня.

— Я никогда не объяснялась, потому что тогда я была злой на Хейвен, почти ревновала её. Но сейчас чувствую, что должна.

— Какое объяснение? Я не понимаю. — Я отстраняюсь, давая ей место, чтобы она вытерла лицо. Беру пачку носовых платков с её тумбочки и подаю.

— Это не я донесла, — она крутит платок между пальцев. Делает гримасу. — То есть, да и нет. Папа позвонил мне после того состязания — тогда это не показалось странным, он иногда так делает. Но странно было то, что он спросил меня, не случилось ли чего, что ему нужно знать. Словно он уже знал о твоём участии и о жульничестве. Тогда я ему рассказала — потому что, если бы я промолчала, а он уже был в курсе, он бы обрушил всё на меня.

Я знаю эти игры нашего отца. Он любит задавать вопросы, ответы на которые уже знает, просто чтобы проверить честность. Тогда я очень сильно обиделся на Афину и не понимал, как она могла сделать такое. «Я твой брат — зачем рассказывать отцу, который меня накажет?» — думал я.

Теперь у меня к ней лишь мягкость.

— Ты поступила правильно, — шепчу. — Лучше он бы избил меня, чем тебя.

Её голова резко поворачивается ко мне; удивление оставляет губы приоткрытыми.

— Ты не можешь так говорить всерьёз…

Я обрываю её самым мягким тоном, что могу.

— Говорю всерьёз. И это в прошлом. Всё в порядке.

Афина делает то, чего никогда прежде не делала за все годы, что мы знаем друг друга: бросается мне на шею и прижимается. Этого никогда не было, и часть меня вспыхивает от злости. Злости, потому что её объятия пахнут домом и любовью — как объятия Афродиты. Злости, что мне так долго это не давали. И надежды, потому что я хочу, чтобы она отпускалась чаще и делала это снова.

Она отстраняется первой, смущённая.

— Хочу пойти в оранжерею. Как насчёт того, чтобы пойти всем вместе? Мы давно не смотрели новые цветы Афродиты.

Я киваю. И в момент, когда мы встаём и направляемся к двери, в моей голове рождается внезапная идея. Идея, от которой я улыбаюсь как придурок и которой радуюсь, потому что чувствую себя гением.

Дверь в нашу с Аполлоном и Гермесом комнату распахнута. Афина заходит первой, громко окликая братьев. Я выглядываю следом и вижу: Герм с Хейвен устроились на диване, разговаривают, деля пакет чипсов. На полу, будто на пляже, растянулись Посейдон и Лиам — раскладывают карты. Зевс с Герой у небольшого кухонного уголка, у каждого по кружке кофе. Кажется, единственные двое взрослых во всей компании.

— Мы с Хайдесом хотели заглянуть в оранжерею, — говорит Афина. — Ночь ясная: помимо цветов, будет море звёзд.

На лицо Гермеса ложится тень. Тогда ладонь Хейвен находит его руку и мягко сжимает; он встречает её взгляд и вымученно улыбается.

Пока Афина рассказывает остальным о клубе Афродиты, я ловлю себя на том, что просто смотрю на Хейвен. Волосы растрёпаны, отсутствие макияжа придаёт ей почти детскую мягкость. На ней потёртый свитер и такие же видавшие виды спортивные штаны — и всё равно в этой комнате только она удерживает на себе весь мой взгляд. Мы не оставались наедине с тех пор, как не стало Афродиты: то Гермес целиком опирается на неё, то экзамены накрывают. Сегодняшняя ночь — шанс, которого я ждал, и я не позволю ему уйти.

От мыслей меня отвлекает дружеский шлепок по спине от Посейдона:

— Идём, Хайдес?

Перевожу взгляд на братьев, кузенов и Лиама: все уже поднялись и готовы в путь. Хейвен неожиданно спрашивает:

— А где Арес?

Зевс ставит пустую кружку и подходит ближе, привычно поправляя свой длинный плащ:

— У вас в комнате. Не думаю, что пойдёт.

— Почему? Вы вообще его позвали? — не отступает она.

На языке проступает горечь ревности. Приходится напоминать себе: Хейвен просто добра, и мне не о чем тревожиться.

— Позвали, но он пока не хочет показываться, — вмешивается Гера. — Боится, что вы его ненавидите. За сцену в Греции. Верите или нет, наш брат куда сильнее боится чужого осуждения, чем даёт понять.

Хейвен искренне огорчается. Встретившись со мной взглядом, мгновенно прячет это — чтобы не подать неверный сигнал. Я жестом прошу её задержаться и, когда все уже выходят в коридор, подхожу ближе.

Завожу выбившуюся прядь за ухо. Глотаю сухость:

— Ты хочешь, чтобы он пошёл, правда?

— Да. — Никакой мишуры — одна честность. Я это ценю, но всё равно щемит.

Не знаю, почему беру это на себя. Возможно, пожалею. Вздыхаю:

— Иди с остальными. Догоню вас — надеюсь, с Аресом. Не обещаю только, что не заклею ему рот изолентой.

Хейвен сбивается с дыхания:

— В каком смысле?

— Пойду, поговорю и уговорю его пойти. Ты отчитала его за то, что он устроил в день похорон моей сестры; полагаю, теперь он больше боится моей реакции и реакции остальных, чем твоей или моих кузенов. — Делаю шаг назад, но она удерживает меня за руку. — Всё в порядке.

— Хайдес… — шепчет неуверенно.

— Ты к нему привязана, — констатирую, не требуя подтверждения. — Мне он с первого дня даётся трудно. Но если ты видишь в нём хорошее — я доверяю тебе. И если ты хочешь, чтобы он пошёл с нами, я сам скажу, что прощаю его, и что прятаться не нужно.

Её рот расправляется в светлую улыбку:

— Спасибо. В ту ночь он просто запаниковал. Не хотел зла. С кем угодно бывает.

Я улыбаюсь в ответ и мягко подталкиваю её, чтобы не отставала. Хейвен корчит мне смешную гримасу и уже на пороге. Я окликаю:

— Ты кое-что забыла.

Она вопросительно поднимает брови.

Постукиваю пальцем по щеке:

— Хочу поцелуй, Persefóni mou.

Она улыбается, закатывает глаза, подходит, встаёт на носки — готова исполнить просьбу. Но в последний момент я резко поворачиваюсь и сам касаюсь губами уголка её рта.

Щёки Хейвен вспыхивают, и у меня тает сердце. Провожаю её взглядом — руки вянут, грудь легчает. И всё-таки мне предстоит идти к Аресу — потому что она о нём заботится. Ревность снова накрывает, крадёт только что подаренную ею радость. Я не ревную её как «вещь» и не из недоверия к нам. Я ревную к самой мысли, что, если она разлюбит, я останусь без её любви навсегда.

Отгоняю мрачные сценарии, выхожу в коридор и достаю телефон. Находя номер Лиама, всё же пишу:

Нужна твоя помощь. Могу на тебя положиться?

Общежитие Хейвен — на другом конце, и, едва я сворачиваю в коридор с дверями по обе стороны, меня оглушает музыка на максимуме. Чем ближе, тем яснее: Should I Stay or Should I Go — The Clash. Кто бы ни включил, у человека отличный вкус.

Дверь соседней с Хейвен комнаты распахивается. Выходит сердитая девушка с запиской в руке. Длинные каштановые волосы, такие же глаза; лицо ровное, мягкое — злость не делает её страшной.

Она шлёпает лист на дверь Хейвен. Я уже хочу заметить, что так он не приклеится, как она вынимает изо рта жвачку и прижимает ею бумагу.

Разворачивается, готовая юркнуть обратно; наши взгляды встречаются. Она смущается, пойманная с поличным, но подбородок держит высоко — демонстрирует уверенность — и исчезает так же быстро, как появилась.

Тянусь, чтобы прочесть. И невольно усмехаюсь:

Убавь громкость, ПРИДУРОК.

Хейвен тоже жаловалась, что Арес превращает их комнату в ночной клуб. Прежде чем постучать и увидеться с ним, проверяю ответ Лиама:

О боже, я так взволнован. Конечно. Говори: что делать?

Отправляю голосовое с деталями плана и гашу экран.

Рука уже поднята, чтобы постучать, когда дверь распахивается. На пороге — Арес в шапочке для душа. На лице — короткая смешинка; завидев меня, он хмурнет.

— Привет, — всё равно здоровается первым.

— Привет, — отвечаю. — Поговорим?

— Нет. Не хочу, — парирует.

Он останавливается у записки, будто заранее знал, что найдёт её здесь. Интересно, сколько таких в день прилетает от соседей. Читает и хихикает. Только теперь замечаю у него за ухом ручку: вытаскивает и пририсовывает к записке фаллическую «иллюстрацию».

Потом сдёргивает лист, с гримасой отлепляет жвачку и той же жвачкой прилепляет записку уже на стену. Подтверждение простое: он не знает, кто автор, а стена — нейтральная территория, где это попадётся на глаза кому угодно.

Я иду за ним, а Арес ворчит себе под нос.

— Я же сказал, что не хочу разговаривать.

— А я говорю, что мне плевать, — отрезаю я. — Так что садись. — Указываю на диван.

Он остаётся стоять, привалившись к стене, руки заложены за спину. Косится на меня из-под густых ресниц, с таким видом, будто это я сделал ему что-то ужасное.