— Да, — хором отвечают Зевс, Гера, Афина, Гермес и Аполлон.

Я сползаю пониже на стуле, скрещиваю руки. Убедившись, что я угомонился, Аполлон откашливается и продолжает:

— Я говорил: не сразу понял, что это ты. Когда мы познакомились, я не связал тебя с той единственной девочкой в приюте, с которой мне вообще хотелось общаться.

Лицо Коэн на миг смягчается:

— И когда ты понял?

Кронос молча наслаждается представлением — с мерзкой улыбочкой человека, уверенного, что держит мир на ниточках. В чём-то он прав. Он дёргает за нитки. И у всего этого есть цель: помирить Аполлона и Хейвен. Потому что она — его Артемида, а Кронос сильнее всего хочет свести своих мифологических «близнецов».

— В Ночь светлячков, — шепчет Аполлон, возвращая меня в реальность.

— Это что? — интересуется Посейдон.

— Йельская традиция, — объясняет Хейвен, не отрывая глаз от Аполлона. А Хайдес — не отрывает их от неё, и с каждой минутой он всё напряжённее. — В саду вешают гирлянды, и каждый студент прикрепляет записку с желанием.

— Я не стоял рядом, когда ты писала своё, — продолжает Аполлон. Снова проводит ладонями по волосам. — Но, когда ты ушла с Хайдесом, я подошёл посмотреть. И увидел рисунок стакана… Тогда я и задумался, — признаётся. — Спросил у Хайдеса. Он рассказал про твою «жизненную метафору» — стакан наполовину пуст/полон. Подозрения выросли, и в итоге я спросил Кроноса. Он подтвердил.

— Прошёл почти месяц, — отчётливо проговаривает Хейвен. — И ни разу за всё это время тебе не пришло в голову рассказать мне? Серьёзно? Почему?

Аполлон теряет терпение. Шлёпает ладонями по бокам и рычит:

— Ты понимаешь, что, сказав про нас, я бы раскрыл тебе, что ты — удочерённая? Это было не моё дело. Ты должна была узнать это от отца и брата, а не от меня.

— От того самого брата, которого ты обманом засунул в лабиринт, чтобы убрать с дороги? — уточняю я, смакуя драму. — И каков был план? Он должен был передать новости с доски Уиджи из царства мёртвых?

Хейвен дёргается, ей больно. Возможно, я переборщил. Но она не подхватывает и возвращается к главному.

— Ты мог сказать уже после, когда я узнала, что меня удочерили.

Аполлон мотает головой:

— Ты и так была на грани. Я не хотел добивать.

Никто не находит, что вставить; и не факт, что мы вообще имеем право вставлять. С одной стороны, в его логике есть правда. С другой — я скорее на стороне Хейвен. К чёрту протоколы «кто должен сообщать». Я бы сказал.

И в этой тишине Аполлон добавляет ещё важные для Хейвен слова:

— Я рад, что ты сохранила мой совет так надолго. Что ты никогда не зацикливалась на том, сколько у тебя есть и сколько не хватает.

Коэн оседает. Не только эмоционально, но и физически. На миг меня тянет рвануть вперёд и подхватить её. Но это не моя роль. Этим займётся наш герой Хайдес Лайвли — с вторым именем, которое звучит, как редкий подвид вымирающей обезьяны.

Хейвен прячется в его руках, её тело мелко трясёт. Она плачет. И мы все понимаем: это не те же слёзы, что текли из-за Ньюта. Это слёзы радости. Радости с привкусом горечи. Хайдес гладит её по спине, и она чуть отводит его руку только затем, чтобы снова посмотреть на Аполлона.

Выходит, я ошибся насчёт визуального контакта. Похоже, Аполлон стесняется только её. Да у него банально влюблённость — очевидно же. Такая платоническая петрушка, от которой у меня всегда мурашки — в худшем смысле.

— Мне жаль. За всё, — шепчет Аполлон. — Когда сможешь — поговорим.

— Скажи одно: сколько мы были в приюте вместе? — спрашивает она. — Там были только мы двое?

— Мы все были одиноки, — вмешивается Афина. — Кроме Герма и Афродиты — они кровные близнецы. И, видимо, вы с Аполлоном. Просто тебя не усыновили наши родители.

Аполлон кивает:

— Не помню точный срок, Хейвен. Но ты была с нами недолго. Ты пришла, когда я уже там был. А ушла…

— Около четырёх месяцев, — подсказывает Кронос. Он такой счастливый и беззаботный, что меня слепит злость. Я бы с радостью придушил его прямо сейчас, если бы не было куда веселей привязать где-нибудь и мучить ежедневно, пока не взмолится о смерти.

— Мало, — комментирует Лиам, и, к несчастью, теперь он перестал есть и начал говорить. — И вы настолько близки?

— В отличие от Хейвен, я отлично помню годы в приюте. Мне нравилось быть одному. Я даже во двор не выходил. В столовую отказывался ходить — мне носили еду в комнату. Где я был категорически один, — говорит он и пытается держаться ровно, как всегда, но в его хрипе слышится укол эмоции. — Хейвен была моим первым другом. Я был только с ней. Она часто приходила ко мне, но я видел, как она смотрит в окно — туда. Поэтому я начал понемногу выходить в сад. Только чтобы ей было хорошо. А потом…

— Её забрали, — подытоживает Кронос. Похоже, усыновление Хейвен он пережил так, что до сих пор кипит, стоит лишь намекнуть: — Её отец и та, что была её мать, вместе с Ньютом.

Хейвен тяжело. Это видят все. Хайдес всё ещё держит её, и Кроносу это не нравится. В конце концов, сестру так не обнимают.

— Почему ты не согласился сказать сам, без этого видео? — наконец давит Хейвен. Ещё минуту назад она была потрясена, а теперь — злится. — Из-за тебя я упустила возможность закрыть ещё пятьсот тысяч долга.

Аполлон суёт руки в карманы и пожимает плечами. Вдруг снова мальчишка из ролика:

— Я боялся твоей реакции. Не хотел, чтобы ты разозлилась или подумала, что я тебя обманывал.

— Но ты обманул, по факту, — напоминаю я. — Воспользовался её паникой и тем, что она не могла к нам добраться, чтобы перекроить её слова и отправить брата в лабиринт.

Его зелёные глаза вспыхивают. Он так хочет врезать мне, что это прямо-таки развлечение.

— Тебе, насколько помню, мой выбор был весьма по душе.

— Доказательства? — дразнюсь.

Хейвен кусает губу — наверное, чтобы не высказать мне всё, что думает. Здесь все знают, насколько я тогда радовался.

— Хорошо, что усыновлял тебя не я, — неожиданно «по-доброму» роняет Кронос Лайвли, чем шокирует зал. — Ты, должно быть, свёл моего брата с ума. Как он?

Я на секунду задумываюсь. Можно ли ответить и заодно его оскорбить? Есть у меня такая фраза?

Меня опережает локоть Зевса:

— Помни, о чём мы говорили с Хейвен, — едва слышно шепчет он.

Верно. Хейвен. Саркофаг. Лабиринт. Убрать его. Как — пока неясно, но поймём. У нас есть Афина, стратег войны, и я — специалист по изящно разрушительным планам.

Ищу взгляд Хейвен — она смотрит в пустоту. Прошу помощи у Хайдеса. Любопытство его гложет: он уловил мой обмен с Зевсом. Не знаю, сколько услышал, но шепчет Хейвен что-то на ухо.

Нам достаточно одного взгляда.

И Хейвен снова становится собой. Отстраняется от Хайдеса, ставит стул на место. Идёт к Кроносу; тот следит за каждым её шагом — заинтересованно, с тенью тревоги.

— Я приняла твоё предложение, — говорит она. — Но хочу о чём-то договориться.

Голова Реи дёргается так резко, будто это кощунство — слышать подобное.

— Простите, договориться? С моим мужем?

Кронос подходит к ней, кладёт ладони на плечи и целует в затылок, в сияющие светлые волосы:

— Спокойно, vasílissa mou (по-гречески «моя королева»). Я в хорошем настроении, хочу послушать, что нам предложит наша Артемида.

Хейвен ни на кого из нас не смотрит. И правильно. Кронос не должен понять, что эта идея родилась у его любимой дочурки, которая, на деле, играет против него, и у той половины семьи, которую он ненавидит.

— Сделаем игру интереснее. Зайди со мной в лабиринт — через два месяца. Стартуем одновременно и берём разные пути. Кто выйдет первым — тот и выиграл.

Гермес, Аполлон и Хайдес вздрагивают одновременно. Вероятно, чтобы остановить её.

— Какого чёрта ты несёшь? — шипит Хайдес. — Ты не войдёшь…

— О, Хайдес, — отмахивается Кронос. — Смирись. Рано или поздно это случится, хочешь ты того или нет. Продолжай, прошу. И думай о своей Персефоне.

При этом имени пальцы Хейвен дёргаются. Чтобы не показывать слабость, она прячет руку за спину — так, что заметно только нам. Сжимает в кулак так крепко, что белеют костяшки. Хайдес делает шаг, догоняет её; таким же незаметным движением касается её кулака и лёгким поглаживанием раскрывает пальцы. Тихое заверение: я рядом.

Романтика. Тошнотворная.

Кронос склоняет голову набок. Его янтарные глаза несколько раз медленно скользят по фигуре Хейвен; губы — в тонкую линию.

— Предложение любопытное. Что я получу, если выйду первым?

— Что угодно.

Мы с Зевсом и Афиной переглядываемся. Тревожно. Это не та формулировка. Да, его нужно любой ценой заманить — но «что угодно» слишком жирно.

— А ты что получишь?

Хейвен гордо задирает подбородок:

— Ты полностью закроешь долг моего отца. И оставишь его в покое. И меня — тоже. Хватит с меня твоей Артемиды, Олимпа, Игр Богов и остальных бредней твоего величия.

Афина опускает лоб на ладонь — капитуляция. Зевс тоже недоволен тоном. А я — за. Кронос хочет её слишком сильно, чтобы сорваться на мелкую месть. И да, длинный язык Коэн — именно то, что любят такие, как мы, Кронос и Хайдес.

— «Кронос…» — шепчет Рея.

Он её не слышит. Подходит к Хейвен, и я замечаю, каких усилий стоит ей не отступить. И как раз когда думаю, что он не согласится и всё накроется, его губы растягиваются в улыбку:

— Прекрасная партия между отцом и дочерью. Кто я такой, чтобы отказываться?

Нога Зевса под столом вздрагивает в нервном тике — он ждёт, когда Кронос кивнёт, и мы сможем собирать план целиком.

— Так ты принимаешь или нет? — Хейвен протягивает руку.

Кронос смотрит на неё, не шевелясь:

— Если выигрываю я, ты станешь Артемидой и будешь делать всё, что я скажу.

— Хейвен… — возражает Хайдес.

Я перехватываю:

— Что такое? Слабо веришь в свою великую любовь? Думаешь, она не потянет?

А я думаю — потянет. Эта сделка — наш первый реальный шанс пристрелить этого психа. Я не дам Хайдесу всё испортить.

— Пожми мне руку — и считаем официальным, — торопит его она.

Кронос прищуривается. Правая ладонь готова, левая поднимается и указывает вверх. Он велит нам замолчать. В мёртвой тишине слышно, как тикают настенные часы. Его губы шевелятся беззвучно — я понимаю, что он делает, только когда их руки сходятся ровно в тот миг, когда часы отбивают полночь.

Пока они запечатывают сделку, начинается новый год. Это начало конца. На этот раз — не в плохом смысле. По крайней мере, не обязательно. Конец — у нас это начало новой эры. Без Кроноса.

— Ну, с Новым годом, ребзя! — взмывает бокал Гермеса, и лицо у него кривится в попытке разрядить ситуацию, которую разрядить нельзя.

— Это чистое безумие! — продолжает орать Хайдес уже в ночной темноте, меряя шагами террасу.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Когда-нибудь они так и застрянут — и я останусь с вывороченными белками как памятник людской тупости, доведшей меня до изнеможения.

Праздновать никто не захотел. Кронос, душка, предложил нам разбежаться по игровым залам детей, отметиться с клиентами и персоналом Олимпа. Вместо этого мы молча вышли из столовой, прошли гостиную и сбились на соседней террасе. Все расселись: кто в неловкости, кто в явной тревоге, кто в скуке.

К последней категории отношусь я. Мне адски скучно. Не знаю, хочу ли трахаться, спать, нажраться до рвоты или угнать лодчонку и грести к США. Я сыт Олимпом и этим островом по горло.

В чёрном небе разлетаются салюты всех мастей, искрятся рядом с луной, но так и не решаются подойти ближе. Хейвен вглядывается в небо — не пойму, в луну или в огни.

Достаю сигареты и прикуриваю. Речь Хайдеса долетает обрывками — я изо всех сил не слушаю: «Хейвен… как ты… опасно… Кронос… прошу… другое решение… да что у тебя в голове?»

Зевс постукивает мне по колену:

— Нет.

Одно слово. Ясно. Держи язык за зубами.

Я стараюсь. Но когда меня дразнят — удержаться почти невозможно. Хайдес тычет в меня пальцем, потом водит взглядом между мной и братьями:

— Это они, да? Это они вложили тебе эту идею в голову!

— Мы? Нет, конечно, — отвечает Посейдон самым виноватым тоном в мире.

— Только вы и не были шокированы предложением Хейвен, — продолжает он. Приходится признать: не тупой. — Только вы и глазом не моргнули.

Посейдон мнётся. Гера подхватывает — ровно и дипломатично, как всегда. Как она вообще сохраняет такое спокойствие?

— Тебе мерещится. Сядь и подыши.

— Я видел. Между вами летали такие взгляды, что сомнений не оставалось.

Тишина. Кажется, нас раскусили. Я вздыхаю, стряхиваю пепел на пол, затягиваюсь:

— Ладно. Это мы подсказали.

— Арес! — в унисон взрываются Зевс, Посейдон и Гера.

— Что? Он и так понял.

Хайдес отходит, с размаху пинает пустой стул — тот переворачивается. Хейвен прислоняется к парапету, голову опустила. Что-то мне подсказывает, что она уже жалеет о своём решении. Исчез тот огонь, с которым она торговалась с Кроносом; тот дерзкий блеск, что, уверен, зацепил самого Кроноса. Решимость драться и выложить на стол всё, что есть.

Мне не нравится эта Хейвен. Не нравится, как они заставляют её себя чувствовать.

— Она никогда не победит нашего отца, — наконец произносит Афродита своим нежным голоском и холодными, отстранёнными глазами. — Прости, Хейвен, я ничего против тебя не имею. Просто говорю правду, чтобы ты была готова.

— Кажется, твою «правду» тут никто не заказывал, — сообщаю я.

Гермес делает шаг ко мне, уже закипая:

— Не смей так говорить с моей…

— Так, хватит, — обрывает нас Хейвен. Она избегает смотреть на кого-либо и выглядит разбитой. — Хочу понять одно: кто из вас считает, что я не смогу выиграть у Кроноса?

Хайдес — всё ещё в стороне, видимо, в поисках новой невинной мебели для расправы — поднимает руку, как школьник. Его жест заражает остальных. Вторым тянет руку Аполлон, затем Гермес и Афродита. Афина колеблется. Если бы знали, что ядро плана — её работа, устроили бы семейную бойню, так что ей приходится играть дурочку. Она присоединяется.