— Слушать от вас про свободную волю — это уже фарс. Вы тираны и мания величия в одном флаконе, штампующие деньги и воображающие, что их можно тратить, чтобы гнуть всех под себя.

— Ну… у них ведь получается, — вставляет Лиам. Он всё ещё стоит у подноса, теперь уже с десертом в руках — розовой половиной мороженого, увенчанной спиралькой сливок.

Арес сбивается:

— Вот это вкуснятина. Передашь одну?

Хайдес тянется за прибором, и я почти уверена, что он хочет повторить трюк с ножом, как в прошлый ужин. Но быстро понимает, что у него одного на столе нет приборов. Выругавшись, хватается за бокал. Гермес молниеносным движением убирает его из-под руки.

Грохот Кроносового кулака по столешнице заставляет вздрогнуть весь сервис.

— Любимая, — обращается он к жене. — Начинай.

Только теперь я замечаю у Реи возле тарелки крошечный чёрный пульт. Она нажимает красную кнопку — и стена за её спиной отъезжает в сторону. В нише прячется плоский экран. Он оживает бесшумно.

Картинка размытая, снята давно. Чёрно-белое видео. Крупным планом — стол. Камера так приближена, что почти ничего не разобрать. В углу подпись: Святой Люцифер. Слева дата: июль пятнадцатилетней давности.

Рея жмёт на кнопку снова, и запись идёт. Камера отъезжает назад — и появляются две фигуры. Двое детей. Сначала я думаю, что это девочки: у обоих длинные волосы. Но Аполлон узнаётся мгновенно — он ничуть не изменился.

Лицо камеры — на нём. Другого ребёнка видно только со спины. Лишь две тёмные косы.

На столе между ними стоят два стакана воды.

— Это несправедливо, — жалуется девочка. — У меня стакан полупустой. У тебя намного больше. Почему мне досталось так мало?

Аполлон внимательно разглядывает оба стакана. Она права. Её — заметно меньше. Его — налит до краёв. Маленькой пухлой рукой он пододвигает ей её стакан, словно подталкивая к глотку.

— Он не полупустой. И не наполовину полный. Это просто стакан воды, — говорит он тихо. Забавно слышать такие серьёзные слова из детских уст. — Не думай о том, сколько у тебя. Думай о том, что хоть что-то у тебя есть.

— Но я… — начинает она.

Аполлон толкает стакан ближе.

— Попробуй выпить. Может, поймёшь, что этого достаточно, чтобы утолить жажду. А если бы было больше — ты бы и не допила.

Видео обрывается резко. Я и не заметила, как Кронос подошёл ближе. Он забрал пульт и остановил запись.

Его янтарные глаза скользят от меня к Аполлону, наполняясь всё большим возбуждением. Аполлон не смеет поднять взгляд. За столом все в шоке.

И только теперь я понимаю почему.

Кронос тяжело выдыхает:

— Вы были прекрасны.

Глава 17. БОГ ХАОСА

Когда Рея родила первенца, Гестию, она едва успела назвать её по имени, как Кронос выхватил дочь из её рук и проглотил. То же случилось со вторым ребёнком — мальчиком по имени «Аид». Затем настала очередь Посейдона и, наконец, Геры. К тому моменту любовь Реи уже обернулась ненавистью. Узнав, что снова беременна, она бежала к родителям. Её крики — зов к Урану и Гее — три дня разносились по всему миру.

«Мать-Земля, Отец-Небо, услышьте свою дочь и помогите ей! Сын, что сверг вас, стал самым безумным из Титанов, самой развращённой и чудовищной тварью. Он проглотил пятерых ваших внуков, но в моём чреве растёт ещё один. Помогите мне спасти его — и я сделаю так, что он всегда будет вам верен».

Арес

На последнем году школы я встречался с девчонкой с длинными белокурыми волосами и задом, круглым как шар.

Голос у неё был самый гнусавый из всех, что я слышал в жизни, и до сих пор я не встречал никого с голосом хуже. Но Дженнифер Бенсон была убийственно красива, а секс с ней — огонь. Я делал всё, чтобы она говорила поменьше.

В день, когда я поставил точку, она пустилась в бесконечные тирады о том, как я раню её чувства, как она меня любит и прочую скукотищу.

Когда я перебил её: «Не могла бы ты написать всё это в письме? Терпеть не могу звук твоего голоса», — она ответила фразой, которую я ношу с собой до сих пор и вспоминаю в разные моменты жизни:

«Арес, однажды твоя неспособность думать, прежде чем открыть рот, тебе дорого обойдётся».

Она ещё и влепила мне пощёчину. Но это, признаться, мне даже понравилось, так что не жалуюсь.

В общем, она была права. Уже обходилось. Не так дорого, как ей мечталось, но выводы я сделал. Например: если ты — единственный рядом, когда у дамы вырывают сумку, и она просит тебя помочь догнать вора, отвечать: «Сама виновата, держать надо крепче», — не лучший выбор.

Сейчас, когда столовую окутала тишина и все уставились на экран с поставленным на паузу видео, мне очень хочется озвучить то, что вертится в голове. Это как раз тот случай, когда не стоит. И в мозгу уже визжит тот самый гнусавый голос Дженнифер — скрипучий и бесюче-навязчивый.

Жаль, что я не трачу время на лишние размышления перед тем, как действовать.

— Итак, — начинаю, чувствуя, как Зевс впивается в меня взглядом, — долго ещё мы будем делать вид, что нас тронул этот домашний архив Джареда Лето в нежном возрасте?

Отвечает, на удивление, именно Саркофаг:

— Это потому, что ты не понимаешь, что это значит, Арес. — Он делает паузу, которая в его больной голове, видимо, кажется эффектной. В глазах — знакомая безумная искра. — Начало всего.

Произнесённое им шёпотом «начало всего» вызывает у Лиама сдавленный звук; увы, он так и не ушёл. Он прикрывает рот ладонью, глаза расширены — будто понял, к чему клонит Кронос.

Я остаюсь невозмутим:

— Сознаёшь, что ты всё равно ничего нового не сказал?

Он сознаёт. И наслаждается этим. Он хочет вычеркнуть нас. Если я люблю называть нас «здоровой частью семьи», то Кронос видит в нас побочный ущерб. Проклятие.

Хейвен вскакивает так резко, что пугает и Гермеса, и Хайдеса. Её тело едва заметно дрожит — и всё же я вижу, каких усилий стоит ей держать себя в руках. На один короткий миг мне даже жаль её. Потом — нет. Мне это не свойственно. Меньше эмпатии — крепче нервы.

— Есть мантра, которую я повторяла всю жизнь, — бормочет она. — В мире есть два типа людей: одни видят стакан наполовину полным, другие — наполовину пустым. Я выбрала середину. Я вижу стакан таким, какой он есть: просто стакан с водой. Неважно, сколько в нём есть и сколько не хватает. Важно, что что-то в нём есть.

Теперь Хейвен смотрит на Аполлона. Тот всё так же склоняет голову, не в силах встретиться взглядом. С какой стати? За эти месяцы я заметил одну штуку: этот парень не умеет держать зрительный контакт с Хейвен. Я изучал её внимательно — и тех, кто вокруг.

Он что, и правда такой стеснительный?

— Всё, на чём я строила свою жизнь, — продолжает Коэн, — это единственное воспоминание из того времени в приюте. И единственное — это вот этот маленький урок Аполлона.

Молчание.

Посейдон проходит у меня за спиной — тянет за собой привычный запах соли. Он подходит к телевизору, чтобы рассмотреть видео поближе.

— Как ты, Хайдес? — спрашиваю я с ухмылкой. Он вскидывает на меня взгляд. — Ревнуешь?

— Ему не к чему ревновать, — вмешивается Рея. Если я называю Кроноса мумией, то она ушла дальше: вечно неподвижная, вечно молчаливая, мимика — как у валуна.

Слышать её голос — уже чудо. А когда говорит — редко что-то умное. — У Аполлона и Артемиды особая связь, да, они как близнецы. Дополняют друг друга. Но братьев любят одинаково. Артемида будет любить обоих.

Как и ожидалось.

— «Будет любить» — это в каком смысле? — я её поддеваю, но мне и правда любопытно, куда они клонят. — Вы решили перейти на инцест как у «настоящих» греческих богов?

Она меня игнорирует. И правильно.

Кронос нажимает ещё одну кнопку на крошечном пульте — экран снова уходит в стену. Я знаю, он что-то готовит. Сильное ощущение, что это ещё не всё. Он говорил о истине. О тайне, которую Аполлон скрывает от Хейвен. Но… это и есть всё? Хейвен построила часть своей жизни на коротком эпизоде с Аполлоном в детстве? Почему же он отказался рассказать? Лёгкие деньги, часть долга закрыта… солидная помощь. Не то чтобы это выглядело страшной правдой — по сравнению с тем, что вскрылось на днях.

Я снова вглядываюсь в Аполлона. За месяцы моего внедрения в Йеле — под маской того неудачника Перси — он был самым скучным объектом наблюдения. Я считал, он пресный и к эксцентричным личностям братьев не очень-то подходит. Гермес скачет голышом по Йелю, Афина печатает фото Хейвен топлес в газете, Афродита строит игры на грани приличий, а Хайдес набросился бы с кулаками даже на листок, рискни тот влезть в его идеальную причёску. Аполлон был, по сути, человеческой оболочкой, существующей по инерции. Если бы можно было забыть дышать, Аполлон умер бы первым.

А потом я стал сомневаться. Порой он делал вещи — вроде того, как сорвал игру, чтобы спасти задницу Коэн, — и меня пробирало: может, там есть что-то ещё, под этой гривой а-ля Бейонсе?

Пиком стало, когда он надурил Ньюта и заманил его в лабиринт. Я бы его расцеловал — так был благодарен. Последнее, что нам нужно, — потерять Коэн. Ньют выкарабкается. Наверное. Если нет — постараюсь попасть на похороны.

Все ждут, что Аполлон заговорит. А он — сам по себе, глаза в пол, длинная каштановая прядь закрывает половину лица.

И тут меня щелкает. Мимолётная, дикая мысль. Настолько дикая, что может оказаться верной. Я сам себе поражаюсь — рот сам открывается. И первой это замечает именно Хейвен.

— «Что?» — шипит она, выведенная из себя. — «Почему у тебя такое идиотское лицо?»

Кронос улыбается мне. Он понял, что я сложил пазл.

Фраза, которую я сейчас произнесу, может всё перевернуть. Может разнести в клочья половину их жизней. Значит, нужно сказать её сразу.

— Аполлон помнил тебя.

Вот они — три слова. Одни из самых важных, что Хейвен услышит в своей жизни. И подаю их я, красиво, на серебряном блюде.

Поправка к самому себе: эта идея не «слишком безумная, чтобы быть правдой». Эта идея абсолютно логична. Аполлон не стеснительный. Аполлон не может смотреть Хейвен в глаза, потому что она — девочка, с которой он больше всего сходился в том паршивом приюте с мерзким названием.

Кто вообще назовёт детский дом «Святой Люцифер»? Чувак с мрачным чувством юмора. Как я.

Вдруг в зале вспыхивает смешок. Сначала тихий, потом истеричный. Хейвен. Она стоит, дёргая взглядом от меня к Аполлону и затем к Кроносу, и хихикает так, будто услышала анекдот.

Я устраиваюсь поудобнее, скрещиваю руки на груди и готовлюсь наслаждаться шоу. Её фирменным, полусумасшедшим шоу. Обожаю, кстати, без тени осуждения.

— Этого не может быть, — выдыхает она наконец. — Это бред.

— Бред, который чертовски складный, — парирую я. — Аполлон помнит тебя. Всегда знал, кто ты. Поэтому и не выдерживает больше двух секунд смотреть тебе в глаза.

Хейвен смотрит на Аполлона. И тут во мне что-то шевелится — почти жалость. Ей нужн лишь его ответ. А он стоит, молчит, как чертова амёба. Девчонка переживает полный набор возможных травм, и никто не удосуживается облегчить ей этот бардак.

— Аполлон, это правда? — спрашивает Хейвен. Обычно у неё голос уверенный, наглый, местами раздражающий. Сейчас — тихий-тихий. Ответа нет, и она повторяет: — Аполлон?

Ладонь зудит. Я держу её под столом, на бедре, но пальцы дёргаются, требуют свободы — без участия той крошечной рациональной доли, что во мне ещё дышит.

Поднимая руку, я ловлю взгляд брата. Зевс уже раскрывает рот со своим обычным нравоучением — поздно. По примеру Хайдеса хватаю стеклянный бокал и запускаю его в Аполлона. Увы, приходится целить не в голову, а мимо плеча. Бокал свистит рядом, Аполлон впервые дёргается — и вдребезги врезается в стену.

— Ты охренел?! — визжит Афина. От всех людей не ожидал у неё такого братского рефлекса. — Ты мог его ранить!

Я фыркаю и перекатываю в пальцах вилку:

— С такой шевелюрой его и пулей не прошибёшь.

Она бормочет ругательства. Мне плевать. Зевс вырывает у меня вилку — и тут Хайдес ловит мой взгляд. Он улыбается. Едва заметно — но я знаю. Это не издёвка, это одобрение.

Аполлон проводит рукой по волосам, закидывает их назад и шумно выдыхает.

— Да. Я помню тебя.

Он меня только что переиграл. Его четыре слова — те самые, что перепишут жизнь Коэн.

Её рот приоткрывается. Полные губы дрожат, глаза вот-вот выкатятся.

— Ты помнишь, что был в приюте со мной?

Аполлон лишь кивает.

Я пытаюсь поймать взгляд Хайдеса. Легко; он уже готов послать меня к чёрту и не вмешиваться. Я прищуриваюсь и киваю в сторону Аполлона. Предупреждение. Или они вдвоём подталкивают его говорить, или я включаю режим «псих» и развлекаюсь сам.

Ситуация абсурдна.

— Аполлон, — голос Хайдеса острый, как лезвие. — Ты мой брат, и я тебя люблю. Но если ты немедленно не объяснишься с Хейвен — и она это заслужила, — я буду первым, кто надерет тебе зад.

Афродита пробует вклиниться со своей вечной «мир-дружба». Хайдес гасит её одним движением пальца:

— Она не обязана страдать дальше. Выкладывай нам, блядь, объяснения. Сейчас же.

Кадык Аполлона заметно опускается. Присматриваюсь — белый, как привидение. Наливает воды — ему можно, у него бокалы ещё есть, — и осушает в пару глотков. Потом доливает ещё.

Я стучу кулаком по столешнице:

— Ты вообще собираешься говорить, или…

Аполлон ставит бокал:

— Я не сразу понял, что это была ты, — начинает он.

Пока Хейвен разворачивается к нему всем телом, готовая слушать, мой мозг отвлекается. Я оглядываю её с головы до ног. Точнее — до линии стола. Ровно до попы. В профиль она…

В меня врезается волна воды. Я моргаю — сначала растерянно, потом в ярости. У Хайдеса в руке бокал Аполлона; он успел наполнить его и вылить на меня.

— Перестань пялиться ей на задницу, — рычит.

Я провожу тыльной стороной ладони по лицу:

— Так заметно было? — искренне интересуюсь. Технику стоит подтянуть.