Эванджелина надеялась, что в «Старом постоялом дворе на окраине леса» будет тепло. Необычайно тепло. Она надеялась увидеть маленькие и уютные комнаты, в которых пылают камины и лежат стеганые одеяла – целые горы стеганых одеял. Она представила, что лоскутные одеяла покрывают скамьи, полы и лестницы.

В тот момент Эванджелина поняла, что, возможно, немного бредит. И не из-за близости Джекса. Она уже привыкла, что их связанные запястья соприкасаются. А когда они приблизились к постоялому двору, Эванджелина почувствовала, как его пульс участился.

– Что бы ни случилось, не снимай капюшон.

Ливень все не прекращался. Джекс потянулся к капюшону ее плаща и надвинул ей на глаза.

– Я ничего не вижу. – Эванджелина немного приподняла его, чтобы не идти вслепую. – А как же ты? У тебя даже плаща нет.

– Он мне не нужн.

– Тебя так же легко узнать, как меня. И к твоему запястью привязана девушка.

– Мне прекрасно это известно, – проворчал Джекс. – Просто повторяй за мной и выполняй все, что я скажу.

Прежде чем Эванджелина успела задать еще один вопрос, он открыл дверь.

Трактир не был устлан одеялами, как представляла Эванджелина, но, судя по всему, выглядел необычно и гостеприимно.

Деревянные балки пересекали потолок с разноцветными стеклянными фонариками, похожими на маленькие потерянные звезды. Они освещали лестницы по правой и левой сторонам, а также коридор в центре, который вел в безмолвную таверну, залитую неровным светом. Время, должно быть, стояло уже позднее, потому что единственными посетителями были пара, тихо беседующая за полупустыми кружками эля, и пушистый белый кот, лакающий молоко из блюдца на противоположном конце столешницы.

– Чем могу помочь? – спросила хозяйка.

– Нам нужна комната на ночь. – Джекс поднял их связанные запястья, прикрывая лицо Эванджелины. – Вы должны были нас ждать. В начале недели я отправлял послание, чтобы для меня и моей невесты подготовили комнату.

Невеста.

Одно это слово пробудило столько чувств внутри, что у Эванджелины неистово заколотилось сердце в груди и закружилась голова. Ей понравилось слышать, как он произносит слово «невеста», понравилось гораздо сильнее, чем следовало бы. Но он также упомянул, что отправлял письмо в таверну.

Джекс спланировал это. А планы Джекса никогда ничем хорошим не заканчивались.

Эванджелина не могла вспомнить, почему эта мысль пришла ей в голову. Она пыталась воскресить в памяти хоть что-нибудь, что раньше планировал Джекс, но ей удалось вспомнить лишь то, как учащенно бился пульс Джекса, когда они стояли под дождем, и как он просил не смотреть на него. И теперь у нее возникло ужасное предчувствие по поводу этого плана.

– Готова, любовь моя? Или хочешь, чтобы я понес тебя на руках? – спросил он.

Теперь Эванджелина слышала в ушах лишь «любовь моя». Она напомнила себе, что Джекс просто хорошо отыгрывает роль, следуя только ему известному плану.

У Эванджелины перехватило дыхание, когда он перерезал веревку, связывавшую их запястья, а затем без особых усилий поднял ее на руки и понес вверх по лестнице. Сердце ее бешено колотилось. Ей нравилось чувствовать крепкие руки на себе и находиться в его объятиях, но она не могла избавиться от ощущения, что грядет нечто нехорошее. То, что ей совсем не понравится.

– Джекс, что ты задумал? – прошептала Эванджелина. – Зачем ты привел меня сюда? Почему мы притворяемся женатой парой?

– Ты задаешь много вопросов.

– Только потому, что ты совершаешь много сомнительных поступков.

Джекс пропустил ее слова мимо ушей, продолжая подниматься на второй этаж. В середине коридора виднелась приоткрытая дверь, из-под которой пробивался тусклый свет свечей. Джекс переступил порог, и они оказались в комнате, которая совсем не выглядела зловеще.

Она скорее напоминала домик из сказки. Все вокруг утопало в зеленых, золотых и розовых оттенках.

Мерцающие фонарики из изумрудно-зеленого стекла висели по обе стороны кровати с резным изголовьем, похожим на цветущее дерево. Мягкий плед цвета густой зелени леса был усыпан бледно-розовыми лепестками, которые также покрывали и деревянный пол. Камин, в котором тихо потрескивали поленья, наполнял комнату мягким сиянием.

Эванджелина почувствовала, как грудь Джекса содрогнулась, когда он сделал глубокий вдох. Его сердце снова учащенно забилось – как, впрочем, и ее собственное. Но она боялась, что это вызвано разными причинами.

Время словно замедлилось, пока он нес ее к кровати. В теплом от огня воздухе витали сладкие ароматы цветочных лепестков, и все вокруг них выглядело поистине сказочно.

Все, кроме Джекса.

Он избегал ее взгляда. Смотрел куда угодно, только не на нее, когда бережно укладывал на постель. Затем потянулся к ремням на ногах, где крепились его ножи.

– Что ты делаешь? – Эванджелина вскочила на колени, когда Джекс достал небольшой оловянный пузырек. – Что это? – спросила она, с беспокойством глядя на него.

Джекс сжал челюсти.

– Я солгал, – признался он. – Мне бы хотелось, чтобы у нас с тобой все закончилось по-другому. – Он откупорил пузырек. – Прощай, Эванджелина.

– Почему ты прощаешься? – Она запаниковала, наблюдая, как Джекс наклоняет к ней флакон.

Она понятия не имела, что находится внутри, но даже в ту секунду не верила, что Джекс мог ей навредить. Эванджелина не сомневалась лишь в одном: он собирается ее бросить.

Хотел ли он просто усыпить ее? Может, во флаконе было какое-то сонное зелье?

Она соскочила с кровати, выбила пузырек у него из рук, и тот отлетел в сторону.

– Нет! – Джекс попытался схватить его, но в этот раз двигался недостаточно быстро.

Мерцающая золотая пыльца высыпалась из флакона и разлетелась по всей комнате, окутывая все вокруг подобно магическому заклинанию. Эванджелина чувствовала, как она оседает на щеках, ресницах и губах.

Она приказала себе не пробовать ее на вкус. Но что бы это ни было, оно подействовало, едва соприкоснувшись с кожей. Спальня закружилась, мир перед глазами Эванджелины словно запульсировал, а в воздухе мерцала золотая пыльца. Джекс, казалось, сиял больше всего. На самом деле он выглядел так, словно был создан для того, чтобы сиять. Его волосы, скулы, поджатые губы отливали золотом, а кожа заманчиво мерцала.

Похоже, пыльца повлияла и на него тоже.

Эванджелина наблюдала, как он пытается стряхнуть золотинки с волос, но локоны его все еще были влажными, и пыльца не поддавалась. Спустя мгновение он прекратил трясти головой и нахмурился, отчего стал выглядеть растерянным. Внезапно все резкие черты Джекса словно смягчились.

– Ты – угроза для общества, – проворчал он, глядя на золотистую пыльцу, кружившуюся в воздухе. – Там мог быть яд!

– Ты бы отравил меня?

– Я не раз поддавался искушению… – Он опустил потемневший взгляд на ее губы.

По телу Эванджелины пронеслась волна тепла, и она решила, что у них с Джексом совершенно разные представления о яде.

Что-то закопошилось в глубине ее сознания. Жесткая линия губ Джекса. Ее губы. Смерть, поцелуи и пары обреченных звезд.

Мысли были подобны обрывкам воспоминаний. Она пыталась ухватиться за них, воскресить в памяти, словно если бы только могла вспомнить, то, возможно, уговорила бы его остаться и не бросать ее. Но золотая пыльца туманила голову, не позволяя ни на чем сосредоточиться.

В комнате становилось все теплее и теплее, и на секунду ей захотелось лечь на кровать и закрыть глаза в ожидании, когда мир вокруг перестанет кружиться. Но Эванджелина боялась, что если зажмурится, то Джекс исчезнет. В этот раз навсегда.

Он только что попрощался с ней. Сказал, что хотел бы, чтобы у их истории получился другой конец, как будто они уже добрались до последней страницы.

Но Эванджелина хотела, чтобы страниц было гораздо больше.

Когда Джекс оторвал взгляд от ее лица и повернулся, чтобы уйти, она схватила его за запястье обеими руками.

– Я не позволю тебе уйти. Ты сказал, что ты мое чудовище. Если так, то зачем привел меня сюда, чтобы бросить? Это не имеет смысла.

Он стиснул зубы.

– То, что я твой, не делает тебя моей.

Эванджелина не знала, влияет ли на него до сих пор мерцающая золотая пыльца, но все его резкие черты вернулись. Он стоял с мокрыми волосами и горящими глазами почти внеземной яркости.

Я не могу остаться с тобой. Нам не суждено быть вместе.

Джекс дернулся, пытаясь вырвать руку.

Но Эванджелина крепко держалась за него.

– Я не верю тебе, Джекс, – сказала она, борясь с одолевавшим ее сном. – Может, я многого и не помню, но я знаю тебя. Я знаю, что знаю тебя, и не верю, что ты не можешь что-нибудь придумать.

– Я ничего не могу сделать, – отрезал он.

Они стояли так близко, что Эванджелина увидела, как его глаза налились чем-то красным. Чем-то похожим на… кровь?

Он прикрыл веки, как будто хотел спрятаться от нее, но от этого стал выглядеть еще более потерянным. Родным и чужим одновременно.

Эванджелина вдруг услышала, как упала капля воды. Сначала она подумала, что по щеке ее скатилась слеза, но это с камзола Джекса на пол срывались остатки дождя.

Огонь в камине и золотая пыльца помогли согреться, но их одежда все еще была промокшей насквозь.

Эванджелина нерешительно потянулась к верхней пуговице его камзола.

Глаза Джекса удивленно расширились.

– Что ты делаешь?

– Твоя одежда вымокла насквозь, – прошептала Эванджелина, медленно расстегивая первую пуговицу. Едва слышный щелчок наполнил всю комнату.

Дождь с силой хлестал по тонкому окну, сотрясая стекло, но Эванджелина все равно отчетливо слышала тихие щелчки, пока расстегивала пуговицы одну за другой.

– Это плохая идея, – пробормотал Джекс.

– Я думала, тебе нравятся плохие идеи.

– Только если они мои.

Джекс стоял, словно боясь пошевелиться, пока Эванджелина спускалась к последней нижней пуговице и осторожно просовывала ее в петельку. На какое-то мгновение все вокруг них исчезло: и дождь за окном, и их судорожное дыхание. Остались лишь они двое.

Эванджелина раздвинула полы его камзола.

Но потом Джекс обхватил ее запястье.

– Моя очередь, – хрипло произнес он.

Эванджелина готова была поклясться, что его дыхание опалило ее кожу, когда он потянулся к завязкам плаща. Его покрытые золотой пыльцой ладони казались необычайно горячими. Кончики его пальцев обжигали, пока он осторожно развязывал узелок у нее на шее. Джекс едва касался ее тела, но, когда стянул плащ с плеч, Эванджелина вдруг почувствовала, как ее саму охватил жар.

Она стояла перед ним в одном платье, но Джекс смотрел на нее таким измученным взглядом, словно оно совсем ничего не скрывало. Эванджелина не хотела дышать. Не хотела двигаться, опасаясь, что тогда он перестанет касаться ее, что оставит ее в мокром платье и не потянется к завязкам на ее груди.

Джекс сделал глубокий судорожный вздох, а затем положил руки ей на талию и мягко подтолкнул к кровати, заставляя ее лечь поверх одеяла. Эванджелина почувствовала, как лепестки цветов прилипают к влажной коже. Джекс навис над ней, упираясь коленями по обе стороны от нее.

Его взгляд заскользил по ее телу.

Потянувшись к бретелькам ее платья, Джекс медленно стянул их с плеч, отчего у Эванджелины сладко заныло в груди. Голова закружилась еще сильнее, когда она почувствовала, как его рука скользнула по бархатному лифу. Он осторожно расстегнул потайные застежки и спустил платье по бедрам, оставив на ней одну лишь шелковую сорочку. Избавившись от корсета, она должна была вздохнуть свободнее, но вместо этого совсем забыла, как дышать.

Что такое дыхание? Что такое слова? Единственное, что знала Эванджелина, – это горячие, жаждущие руки Джекса на своем теле. Он скользнул ими по ее бедрам, огладил талию и наконец коснулся груди, срывая с ее губ тихий вздох. Жар его ладоней проникал даже сквозь шелк. А потом Эванджелина почувствовала, как его рука проникла под сорочку и прижалась к ее груди там, где так отчаянно билось сердце.

Комната внезапно закружилась, но в этот раз золотая пыльца была ни при чем.

В комнате царила лишь магия прикосновений, биения сердец и Джекса. И на одно мгновение все стало идеально. Он чувствовал, что принадлежит ей, а она – что принадлежит ему.

Эванджелина не хотела двигаться. Не хотела говорить, опасаясь разрушить чары, которые сейчас влияли на них. Но ей также хотелось прикоснуться к нему, стать еще ближе. Если ей суждено провести с ним лишь одну ночь, если утром Джекс оставит ее навсегда, то она хотела получить больше.

Эванджелина потянулась к его плечам.

– Опять моя очередь. – Она мягко толкнула его, побуждая лечь на спину и позволить прикоснуться к нему. Эванджелина решила сначала избавить его от камзола, который он так и не снял.

Она скользнула рукой под влажную ткань, собираясь избавиться от нее. И вот тогда она почувствовала это. Ее пальцы наткнулись на листок бумаги.

Джекс пробормотал что-то похожее на «не трогай».

А может, она услышала это в своей голове.

Джекс прикрыл веки, покрытые идеальным слоем золотой пыльцы. В следующий миг он и вовсе перестал двигаться – только грудь его медленно поднималась и опускалась.

Он наконец поддался сонным чарам золотой пыльцы.

Эванджелина продолжала удерживать пальцами листок, который нащупала во внутреннем кармане его камзола. Не из-за него ли Джекс пытался остановить ее раньше?

Потянув за краешек бумаги, Эванджелина почувствовала себя виноватой, но не настолько, чтобы остановить себя. Добытый ею листок каким-то чудесным образом оказался сухим, хоть и выглядел довольно измятым, как будто Джекс разворачивал его и складывал вновь, то и дело перечитывая. Стоило Эванджелине перевести взгляд на выцветшие строки, как она тут же узнала почерк.

Ее почерк.

На случай, если забудешь о деяниях Принца Сердец и поддашься искушению снова довериться ему.

Она быстро перечитала строки, надеясь, что у нее сохранились воспоминания о том, как она писала их. Но в памяти ничего не нашлось. Тогда она осторожно развернула письмо, стараясь не порвать его, поскольку бумага была тонкой и мятой.

Видимо, там написано что-то очень важное, раз Джекс носил письмо с собой и перечитывал его снова и снова.

Бумага была целиком исписана ее рукой, но письмо предназначалось не Джексу, а ей. Письма написала она сама.

Но зачем Джекс повсюду носил его с собой?

Как и на обратной стороне бумаги, слова оказались настолько выцветшими, что она с трудом смогла их разобрать.

Эванджелина,

рано или поздно ты увидишь его снова, и, когда это произойдет, не позволяй ему одурачить себя. Пусть тебя не обманывают ни его очаровательные ямочки на щеках, ни неземные голубые глаза. Не обращай внимания на трепет в животе, когда он зовет тебя Лисичкой, помни, что это не ласковое обращение, а всего лишь способ манипулировать тобой.

Сердце Джекса хоть и бьется, но по-прежнему не способно чувствовать. И если тебе вновь захочется довериться ему, вспомни все то, что он уже сотворил.

Не забывай, что именно он отравил Аполлона и выставил тебя убийцей, только чтобы сбылось давно забытое пророчество – то самое, согласно которому ты станешь ключом, способным открыть Арку Доблестей. Лишь это и занимает его. Вполне вероятно, в будущем он попытается задобрить и повлиять на тебя, чтобы ты открыла ее. Ни в коем случае не делай этого.

Помни, что он сказал тебе в карете: он – бог Судьбы, а ты – всего лишь орудие для достижения его целей. Не позволяй себе забыть, какой Джекс на самом деле, не смей жалеть его и испытывать симпатию.

Если же тебе хочется довериться кому‑то, то доверься лучше Аполлону, когда он очнется. Потому что он обязательно очнется. Ты найдешь способ вернуть его к жизни, и когда это случится, верь, что вы двое обретете свое «долго и счастливо», а Джекс получит по заслугам.

Удачи,

Эванджелина

Возможно, дело в магии письма, в том, как прошлая Эванджелина снова и снова просила себя не забывать, как будто знала, что однажды потеряет все свои воспоминания.

Или же внутри Эванджелины пробудилась совершенно другая магия, когда она задумалась, зачем Джекс все это время носил с собой ее письмо. Речь в нем не шла о любви. Даже совсем наоборот. И тем не менее он перечитывал его снова и снова. Носил с собой, держа близко к сердцу. Ее слова – точнее, той девушки, которой она когда-то была. И Эванджелина хотела снова стать той девушкой. Она хотела вспомнить!

И наконец… у нее получилось.

Она вспомнила.