Джекс увидел достаточно.

Если он еще немного задержится на балконе, если продолжит наблюдать, то убьет Аполлона или же сделает так, что он больше никогда не прикоснется к Эванджелине.

Джекс напомнил себе, что с Аполлоном она в безопасности. Будучи принцессой, она получала все, чего только пожелает.

Но он не ожидал, что она захочет поцеловать принца. Было несправедливо ненавидеть ее за это, но Джекс ничего не мог с собой поделать. Зато это чувство ненависти помогло ему наконец-то покинуть балкон. И ему действительно нужно было уходить.

Эванджелина была в безопасности. И лишь это и имело значение.

Если бы Джекс остался хоть на секунду, то ворвался бы в комнату и воспользовался своей силой, чтобы заставить Аполлона молча смотреть, как признается Эванджелине в том, что она для него не никто. Она для него все. Что он повернул время вспять, лишь бы сохранить ей жизнь, и сделает тот же выбор снова, если потребуется. Если бы Джекс напомнил ей, что лишь его она должна целовать, то Эванджелина оказалась бы в опасности. Или даже мертва.

Если у Эванджелины и имелось какое-то будущее, то Джекс не мог стать его частью.

Он спрыгнул с балкона и приземлился в темном дворе, не издав ни единого звука. Хотя ему явно следовало лучше рассчитать время. Он слышал, как приближаются двое стражников, совершавших обход.

При других обстоятельствах Джекс бы использовал свои способности, чтобы взять их эмоции под контроль и заставить отправиться восвояси. Но он уже был истощен из-за того, что раньше управлял другими стражами. До него долетели обрывки разговоров, и слова «кровь» и «бойня» тотчас привлекли его внимание.

Джекс бросился к каменным стенам Волчьей Усадьбы, укрываясь в тени, когда стражники приблизились, и более высокий из них заговорил:

– Квикстон был там, сказал, что один человек не смог бы убить столько людей. Дело рук демона, не иначе. – Стражник передернул плечами. – Никогда не любил Дом Фортуны, но никто не заслуживает такой ужасной смерти.

С последним утверждением Джекс был не согласен. Некоторые заслуживали того, что им перерезали горло и вырвали сердце, как тому семейству. Но в тот момент Джекса мало беспокоило, что королевский стражник обладает таким неразумно мягким сердцем. Его зацепило то, что он назвал убийцу демоном.

Демонов не существовало.

Но Джекс знал о создании, которое люди часто принимали за демона – особенно на Севере, где истории о вампирах почти не пересказывались. А все из-за проклятия, наложенного на все сказки Севера, которое мешало испытывать разумный страх. Поэтому, когда люди оказывались по-настоящему напуганы, они обычно называли вампиров демонами.

И Джекс опасался, что точно знает, о каком кровожадном демоне говорили стражники. Кастор.

Изначально именно Доблести наложили проклятие на сказки Великолепного Севера, чтобы защитить своего сына Кастора, когда он только обратился в вампира. Они думали, что проклятие затронет лишь истории о вампирах. Но оно было наложено под влиянием страха, а проклятия, порожденные страхом, всегда получаются немного искаженными или становятся гораздо более опасными, чем предполагалось.

Джекс задумался, не попытаются ли Доблести отменить проклятие теперь, когда вернулись из долгого заточения. Ему было интересно посмотреть, решат ли Онора и Вульфрик вновь править Севером или же просто будут вести спокойную жизнь в заново отстроенном поместье Мэривуд.

Джексу еще только предстояло навестить их. Он увидел почти всех членов семьи Доблестей после открытия арки, но в тот момент едва ли был живым из-за аппетита Кастора. С тех пор Джекс встречался только с Авророй. Он знал, что она не выдаст его ни Аполлону, ни королевским стражникам. Однако Джекс сомневался, что этого не сделают ее родители, Вульфрик и Онора Доблестные.

Во всяком случае, это был вопрос чести, которой они оба обладали. Кроме того, Аполлон присвоил их новому имени статус Великого Дома и подарил им лес, поместье и деревню Мэривуд.

По мнению Джекса, лес, поместье и деревню сложно назвать хорошим подарком. Их история была такой же уродливой, как и они сами. Многие считали, что эти земли прокляты или же населены призраками. Даже Джекс не любил туда ездить.

Он снова подумал о демоне-убийце, о котором только что говорили стражники, и тут же представил, как этот самый демон-убийца впивается в горло Эванджелины, убивая ее во второй раз.

Джекс вскочил на коня и во весь опор поскакал к поместью Мэривуд.

Стоило ему подъехать к Мэривудскому лесу, как он почувствовал разительные перемены. По обе стороны от него кипела жизнь. Кролики, лягушки, птицы и олени вновь заселяли лес, а деревья радовали глаз пышной кроной.

Может, Доблести и вернулись к жизни всего несколько дней назад, но их неслучайно называли Доблестями. Все эти долгие столетия, пока они были мертвы, истории о них не смолкали – продолжали жить и развиваться, превращая их в существ, едва ли не равных богам.

Джекс знал, что это не так.

Доблестей легко можно было ранить и убить, как и всех остальных, но они вели совершенно иную жизнь. И не довольствовались простым выживанием. Джекс даже был уверен, что обычное существование их не устраивало вовсе. До того как их заперли в Арке, они основали королевство, простиравшееся на полконтинента. Джекс не знал, что они будут делать теперь, оказавшись на свободе, но не сомневался, что Доблести оставят еще один неизгладимый след в истории Севера.

Джекс спешился и привязал коня к столбу неподалеку от деревни Мэривуд. Доблести еще не начали восстанавливать поместье – решили сначала заняться деревней. Джекс полагал, что они остановятся где-то поблизости, а значит, и Кастор наверняка будет рядом, а не в своем старом склепе в Валорфелле.

Как и лес, деревня Мэривуд постепенно возвращалась к жизни. В воздухе пахло свежесрубленной древесиной. Джекс вышел на старую площадь, построенную вокруг большого колодца, где когда-то располагались торговые ряды – кузница, пекарня, свечная мастерская, аптекарская и мясная лавки, – а также ежедневный рынок со свежими овощами и фруктами.

Джекс на мгновение замер, вспоминая, как по ночам тайком выбирался из дома и встречался с друзьями на крыше аптекарской лавки. Они лежали, смотрели на звезды и хвастались будущими подвигами, еще не зная, что их дни сочтены.

Джекс поднял голову, не ожидая увидеть Кастора на крыше, но и не удивился.

Одним из недостатков бессмертия была склонность привязываться к прошлому, к тому времени, когда бессмертный еще не перестал стареть. Сколько бы ни прожил Джекс, те дни, когда он был человеком, навсегда останутся для него самыми приятными и никогда не потускнеют. Еще один недостаток бессмертия – это бесконечные, навязчивые воспоминания, которые создавали иллюзию того, что жизнь человека намного ярче, чем бессмертного. По этой причине Джекс временами ненавидел людей, а Кастор, казалось, наоборот, мечтал стать одним из них.

– Ты спустишься или мне поджечь лавку аптекаря? – спросил Джекс.

– Угроза сработала бы, держи ты в руках факел, – ответил Кастор. Через секунду он спрыгнул на землю и небрежно уперся локтем в стену полуразрушенной аптекарской лавки. Воссоединившись с семьей и сняв наконец проклятый шлем, он вновь стал похож на Кастора – благородного беззаботного принца, а не на Хаоса – страждущего вампира в шлеме, который не позволял ему питаться.

Джекс почувствовал укол зависти.

– Ты чего в таком скверном настроении? – поинтересовался Кастор. – Опять следил за Эванджелиной?

– Я пришел сюда не из-за нее, – огрызнулся Джекс.

– Но ты определенно раздражен из-за нее.

Джекс бросил на Кастора хмурый взгляд.

– А у тебя, на удивление, прекрасное настроение для того, кто только что истребил целую семью.

Выражение лица Кастора мгновенно омрачилось. В его глазах появился опасный огонек, похожий на угрозу, а не на голод.

Если бы Джекс больше дорожил своей собственной жизнью, то, возможно, испугался бы. Но в последнее время Джекс не испытывал ярких чувств, если только речь не шла об Эванджелине, а сейчас он изо всех сил старался о ней не думать.

Ему нравилось все, что помогало отвлечься от мыслей о ней, – за исключением, пожалуй, этой встречи. Кастор был его старейшим другом, и Джексу не хотелось его ненавидеть, но, глядя на него, он снова и снова вспоминал, как Кастор впивается клыками в горло Эванджелины, отнимая у нее жизнь.

Однако Кастор даже не подозревал о такой версии истории. И осуждать его за это было не совсем справедливо. Но Джекса уже давно не заботила справедливость.

– Если ты приехал читать мне нотации, – сказал Кастор, – то я не желаю их слушать.

– Тогда я буду краток. Держи себя в руках. Или твои родители узнают, и, вполне возможно, на этот раз они не станут надевать на тебя шлем, а просто положат в могилу.

Кастор сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки.

– Они этого не сделают.

– Они все еще люди, Кастор. Смертные совершают много глупостей, когда им страшно.

Джекс точно совершал. И хуже всего то, что он считал, что поступает правильно. Как тогда, когда умер Кастор.

Именно Джекс попросил мать Кастора, Онору, воскресить его.

Кастор и Лирик были его лучшими друзьями, скорее даже братьями. Лирик только погиб, и Джекс не мог потерять еще и Кастора.

Тогда он не задумывался о цене, которую придется заплатить, чтобы вернуть друга к жизни. Он и представить не мог, сколько крови прольется. Одна из причин, по которой Джекс позволил превратить себя в мойру, заключалась в том, чтобы не оставлять Кастора одного. Потом он распустил слух, что Кастор – это Хаос, а Хаос – бог Судьбы, чтобы никто в мире не догадался, что он был последним выжившим членом семьи Доблестей.

– Я просто беспокоюсь о тебе, – продолжил Джекс. – Ты наконец-то снял шлем и воссоединился с семьей. Не хочу, чтобы ты все разрушил.

Кастор насмешливо хмыкнул.

– Не я здесь пытаюсь разрушить свою жизнь.

– И что это значит?

– Я говорил с сестрой. Аврора поведала, чего ты хочешь и что готов на это обменять.

– Твоя сестра… – Джекс вовремя остановил себя. Даже он понимал, что лучше не оскорблять близнеца вампира, у которого проблемы с самоконтролем. Хотя это казалось весьма заманчивым. Его руки невольно сжались в кулаки, но не Кастора он хотел ударить.

– Я знаю, что делаю.

Вампир бросил на него еще один суровый взгляд.

– Если к Эванджелине когда-нибудь вернется память, она никогда не простит тебе этого.

– По крайней мере, она будет жива, чтобы ненавидеть меня.