С конца XV в. Россия шла по пути укрепления политико-экономического единства. Вместе с порядками удельно-вечевых времен постепенно уходила в прошлое определенная хозяйственная замкнутость ее земель. Уже с середины XVI в. и центральные области, и окраины государства активно включались в процесс создания общероссийского рынка. Опричнина и социально-политический, экономический и военный кризис последней трети XVI в., потрясения смуты и иностранной интервенции приостановили это поступательное движение. Лишь к середине XVII в. страна оправилась от разорения и в ней окончательно сформировалось единое экономическое пространство.

В конце XV-XVII вв. произошли глубокие изменения в социальной структуре общества. Так, Север страны стал краем по преимуществу черносошного (в будущем — государственного) крестьянства. В то же время феодально-зависимое, частновладельческое население постепенно превращалось в крепостное. С конца XVII в. путы крепостничества оплетали и приписанных к заводским работам черносошных крестьян Карелии. Монастыри не только сохранили за собой вотчины, но и, увеличив их размеры, закрепили свое положение активных участников единого всероссийского товарного рынка. В сторону вотчины развивалось и поместье (первоначально — условное владение феодала-военного за службу государству). Противоречивость социально-экономических процессов в России подчеркивалась зарождением буржуазных отношений, спорадически появлявшихся, особенно в регионе Поморья, уже с середины XVI в.

Бурные социально-экономические преобразования опирались не только на благоприятные политические условия объединения страны, но и на ее возросший демографический потенциал. К концу XV в. население России составляло 5-6 млн человек, а к середине XVI в. увеличилось уже до 9 млн.

На ход социально-экономических и демографических процессов в Карелии существенно влияли сохранявшиеся веками местные особенности. Среди них выделялось приграничное положение края, которое неизбежно приводило к непосредственному, зачастую неблагоприятному воздействию внешнеполитических и военных факторов на внутренние процессы, особенно на этно-демографическую ситуацию. Они предопределили и социальную структуру местного общества с повышенным удельным весом военных и хорошо знавших военное дело жителей. Необходимо отметить и полиэтничность населения: замысловатые этнические процессы налагали глубокий отпечаток на остальные составляющие исторического бытия.

Демография в зеркале политики

Проследить демографические процессы конца XV-XVII вв. помогают писцовые, переписные и дозорные книги того времени. На их страницы подьячие и другие чиновники заносили точные сведения о хозяйстве и частично — о жителях каждого сельского и городского двора на описываемой ими территории. Такие переписи («письмо») проводились регулярно для целей налогообложения и охватывали все уезды страны.

К сожалению, писцовая документация XV-XVII вв. сохранилась не полностью.

Серьезные пробелы присутствуют и в «письме» земель Карелии. Следует отметить, однако, что сохранность писцовой документации по Карелии является одной из лучших среди всех регионов России. Анализ сведений позволяет весьма надежно отразить основные тенденции в движении населения по отдельным землям и в целом по краю, в том числе вычленить воздействие политических, социально-экономических и этнических факторов.

Демографические сдвиги в Карелии конца XV-XVII вв. в основных чертах совпадали с аналогичными процессами в целом по России. В конце XV — первой половине XVI вв. наиболее плотно заселенной территорией Карелии являлся Корельский уезд. Данные «старого письма» (первой московской переписи населения и его повинностей конца 1470-х-1480-х гг.) указывают, что тогда тут проживало около 33,8 тыс. человек обоего пола. В 1500 г., при «новом письме», население уезда снизилось до 26 700 человек, в том числе в Передней Кореле на селе — в погостах Городенском, Сакульском и Ровдужском — оно составляло 6700, в городе Кореле — 1554, в рядке (торговом поселении) Сванском Волочке — 369, а всего — около 8600 человек обоего пола. Тогда же в погостах Задней Корелы — Кирьяжском, Сердобольском, Иломантском и Соломенском — насчитывалось 18 100 чел. обоего пола. Сокращение населения на 20% к 1500 г. объясняется жестокими последствиями боевых действий и мобилизации жителей на войну, которую Иван III вел со Швецией в 1495-1497 гг.

Первая половина XVI в. отличалась глобальным потеплением климата в северном полушарии. Тогда повсюду на севере Европы наблюдался рост населения и хозяйственный прогресс. Не стала исключением и Карелия. В 1568 г. общая численность населения Передней Корелы возросла до 18 100 человек, достигнув в г. Кореле 3733 человек, в Сванском Волочке 379 человек, а на селе — 14 000 человек обоего пола. Таким образом, с 1500 по 1568 г. населенность Передней Корелы увеличилась более чем вдвое, а число горожан Корелы возросло в 2,4 раза. Истинное количество тяглецов в Задней Кореле к 1568 г. неизвестно: неполная писцовая книга 1568 г. оставила сведения лишь по Соломенскому погосту. Зная, однако, что в 1500 г. численность ее жителей превышала сельское население Передней Корелы в 2,7 раза и предполагая, что в относительно мирной и благоприятной обстановке первой половины XVI в. условия проживания в обеих частях Корельского уезда были примерно одинаковыми, полученное соотношение можно применить и к середине XVI в. В таком случае, в Задней Кореле тогда проживало около 37 800 чел., а всего в Корельском уезде — приблизительно 56 тыс. человек обоего пола.

Миграция населения внутри Корельского уезда и за его пределы прослеживается по данным писцовой книги 1500 г. В последней четверти XV в. рост населения и создание новых деревень происходили лишь в двух погостах — Соломенском и Иломантском (на востоке и севере уезда). Следовательно, население перемещалось на восток, в сторону Олонецкой равнины и Онежского озера, и на север — в Лопские погосты и к Белому морю.

Выявленное передвижение населения усилилось в дальнейшем, когда со второй половины 1560-х гг. в Корельском уезде разразилась подлинная хозяйственная и демографическая катастрофа. Причиной ее послужил общероссийский социально-политический, экономический и военный кризис, наступивший в результате Ливонской войны и опричнины. Тогда Корельский уезд не только попал в зону ведения боевых действий, но и испытал небывалое увеличение бремени налогов, шедших на продолжительную и дорогостоящую войну. Так, в 1570/71 г. в уезде побывали опричники, выколачивавшие подати с недоимщиков методом жестокого правежа.

Обыскная книга Кирьяжского погоста Задней Корелы 1571 г. показывает реальную картину его запустения. За время с 1526 по 1571 г. из одного лишь этого погоста сбежал 651 тяглец (многие — с семьями). Большинство случаев бегства — 94% (!) — относится как раз к 1566-1571 гг. В целом же из всех отмеченных в «обыске» 1210 фактов запустений на предыдущие 40 лет — с 1526 по 1566 г. падает всего 130 случаев (тогда хозяйства разорялись в основном от набегов из-за границы); на 1566-1568 гг. приходится уже 319, а на 1568-1571 гг. — 761 случай. Наиболее типичная запись «обыска» о времени с 1566 по 1571 г.: «сшел (сбежал) от царских податей».

1570-е гг. принесли демографическую и хозяйственную катастрофу уже всему Корельскому уезду. Согласно сведениям Платежной книги Корельской половины Водской пятины 1571 г., в Задней Кореле из находившихся за время с 1522 по 1571 гг. в хозяйственном обращении 875 «сох» (единица налогообложения) в 1571 г. подати шли лишь с 50,7 (6%). В Передней Кореле налоги выплачивали 11,8% тяглецов от их числа в 1568 г. Выходит, за три года остальные жители либо разорились, либо умерли, либо сумели сбежать.

В таких экстремальных условиях только присутствие в г. Кореле войск спасало приладожскую часть Корельской земли от завоевания Швецией. Поэтому, как только в 1580 г. военных отослали в Псков, Корельский уезд стал легкой добычей шведов. И напротив, сохранившееся в Иломантском погосте население Ребольской волости (самой северной оконечности уезда — от Лендер до Кимасозера) не допустило на свои земли захватчиков.

Шведская оккупация Корельского уезда 1580-1597 гг. усугубила демографическую и хозяйственную катастрофу. Шведская налоговая перепись Кексгольмского лена 1590 г. указала в трех северных погостах (Кирьяжском, Сердобольском и Иломантском) всего 339 тяглецов, проживавших в 103 полупустых деревнях; 139 деревень вообще стояли заброшенными. В 1592 г. в самом городе Кореле уже отсутствовал некогда многодворный посад.

Многие карелы бежали в Россию. Русские власти расселяли их рядом с захваченным Швецией уездом, в частности, в Заонежье. Оккупация закончилась в 1597 г. Царь Борис Годунов распорядился возвратить карельских беженцев на родину, но на тех карелов, которые к тому времени успели занять и обработать пустовавшие земли, царский указ не распространялся. Жителей Корельского уезда, в том числе пришедших туда во время оккупации протестантов — финнов и шведов («латышей Финские и Свейские земли»), не пожелавших возвращаться назад в королевство, царь освободил от выплат налогов сроком на 10 лет. Но, по всей видимости, и к 1611 г. жители уезда навряд ли смогли полностью оправиться от всех выпавших на их долю потрясений. А в том году Швеция вновь, уже на столетие, установила свою власть над Корельским уездом.

Изучение демографической ситуации в Заонежских погостах осложняется отсутствием полных писцовых сведений о них на конец XV в. Отрывок писцовой книги Обонежской пятины 1496 г. содержит данные о четырех (из 18) Заонежских погостах — Шунгском, Вытегорском, Оштинском и Веницком. Тогда там проживало около 6300 чел. Писцовая же книга Обонежской пятины 1563 г. сохранилась почти полностью. И при анализе ее сведений выясняется, что численность населения 18 погостов равнялась 44,5 тыс. человек. При этом в четырех вышеназванных погостах насчитывалось 10,7 тыс., то есть населенность выросла в 1,7 раза по сравнению с 1496 г. Можно предположить, что в спокойную первую половину XVI в. общее число жителей всех 18 погостов увеличилось в той же пропорции. В таком случае население Заонежских погостов в конце XV в. составляло около 25-26 тыс. человек.

Ценность писцовой книги 1563 г. заключается и в сведениях о всех появившихся после 1496 г. поселениях. Их анализ показывает, что в первой половине XVI в. выделились два района с активным ростом в них новых поселений. Первый охватывал погосты Оштинский, Мегорский и отчасти Андомский на южном побережье Онежского озера. Тут заселенность возросла в основном за счет развития поместий (помещики упорно обустраивали выделенные им земли) и андомской вотчины богатого новгородского Спасо-Хутынского монастыря.

Второй, гораздо более обширный район активного освоения, находился в Онежско-Ладожском межозерье и включал Шуйский, Важинский, Толвуйский, Остречинский, Кижский и Олонецкий погосты. В них проживала половина всего населения Заонежских погостов (21800 человек). В межозерье преобладало черносошное и дворцовое оброчное крестьянское землевладение, а поместья и вотчины монастырей были малочисленны и относительно невелики.

Онежско-Ладожский перешеек примыкал к Корельскому уезду, из которого происходил отток населения на восток. Без сомнения, черносошные крестьяне из Корелы проникали в черносошное же Прионежье. Поэтому заселение межозерья и протекало так энергично — оно испытывало постоянную демографическую «подпитку» со стороны переселенцев из соседнего Корельского уезда. Интересно, что во всех активно заселявшихся погостах средняя величина семьи была ниже общепогостского показателя (5,52 чел.). Следовательно, тут подавляющее большинство населения жило «малыми семьями», включавшими супругов с неженатыми детьми.

Наконец, на восточном и северном побережье Онежского озера в погостах Выгозерском, Челмужском, Шальском, Пудожском и Водлозерском проживало всего 7,3 тыс. человек. Они являлись областью уже сложившейся, устоявшейся заселенности. В старых поселениях северного и восточного Заонежья имелось значительное количество «больших семей», объединявших на одном дворе семьи супругов и их сыновей, или родных и двоюродных братьев, или дядей и племянников. Поэтому среднестатистическая величина семьи тут часто превосходила общезаонежский показатель.

Заонежские погосты оказались в полосе жестокого хозяйственного кризиса. Как и в Корельском уезде, многие дворы были сожжены, а их жители убиты или пленены вторгавшимися на Олонецкую равнину шведскими войсками. Эти сведения взяты из писцовой книги 1582 г. Общая численность населения Заонежских погостов сократилась, по сравнению с 1563 г., до 28 тыс. человек, или на 38%. За прошедшие 20 лет из 3878 живущих деревень и починков (новых поселений) осталось 2290. Пустыми стояли 462 селения. Значительно возросло и число пустошей — сельскохозяйственных угодий на месте запустевших деревень. Резко снизилось экстенсивное освоение погостов: если в первой половине XVI в. возникло 559 новых поселений, то в 1563-1582 гг. — всего 62. В то же время их местонахождение (25 — в Оштинском погосте, 15 — в Шуйском, 7 — в Мегорском, 5 — в Андомском и по одному — в Толвуйском и Веницком) указывает на сохранение предпочтительного освоения южного и западного Прионежья.

Конечно, положение в Заонежских погостах было не таким катастрофическим, как в Корельском уезде или в области вокруг Новгорода, в которой пустыми стояло от 76 до 97% поселений. Именно данное обстоятельство побудило Москву организовать дворцовый округ Заонежских погостов. Быстро наладив тут доходное хозяйство, правительство направило полученные налоговые средства на поддержание Новгорода. Но демографический и хозяйственный кризис повсюду носил глубокий и долговременный характер. Его последствия в Заонежских погостах не удалось преодолеть даже к началу XVII в.

В XVI в. продолжилось активное освоение северной половины Карелии, прежде всего переселенцами из Корельского уезда. Отсутствие массовых сведений писцовой документации не позволяет тщательно осветить демографическую ситуацию в северной Карелии на всем протяжении с конца XV по начало XVII вв. Тем не менее, сохранились некоторые отрывочные данные о Ребольской волости.

Писцовая книга Корельского уезда 1500 г. не отметила тут, в самой северной части Иломантского погоста, никаких поселений. Но в Платежной книге 1571 г. указано, что в 1509/10 г. сюда пришли семь семей карелов и возникла деревня Реболы; в следующем 1510/11 г. к ним присоединилась карельская община в 24 семьи, по всей видимости перешедшая со шведской на русскую сторону, когда заключалось новгородское перемирие 1510 г. Всего же Платежная книга зафиксировала переселение около 100 семей и отдельных лиц в Ребольскую волость от Лендер до Кимасозера между 1509 и 1571 гг. Возникновению волости способствовала тогдашняя внешняя военно-политическая линия русского правительства по скорейшему заселению пограничья. Началу освоения предшествовал «ряд» — договор карелов с новгородскими дьяками. По всей видимости, соглашение предусматривало очень длительный срок льготного налогообложения, так как ив 1571 г. Реболы оставались слободой, то есть поселением, освобожденным от выплат податей в полном объеме.

С востока Ребольская волость граничила с Лопскими погостами, протянувшимися широкой полосой от северного побережья озера Сямозера на юге до озер Куйто и р. Кеми на севере. Там уже в 1572 г. в устье р. Ухты существовало селение Куйтоозеро — в будущем Ухта (ныне пос. Калевала). Оно отмечено и в Дозорной книге Лопских погостов 1597 г. в составе Панозерского погоста как самая северная из его волосток.

Дозорная книга 1597 г. указала лишь 66 живущих поселений в «Дикой Лопи» — погосты, их «концы», «волостки» и деревни, — а также запустевшие луковладения (тяглые участки). Сведения указывают на вполне сложившуюся к середине XVI в. систему поселений и дают представление о заселенности Лопских погостов в последней четверти XVI в. В 1597 г. тут проживало около 6200 человек. Наиболее заселенными являлись южные погосты: Семчезерский, Линдозерский, Селецкий и Паданский (75% населения). Слабозаселенными территориями оказались северные Ругозерский, Шуеозерский и Панозерский погосты. Так как к 1597 г. пятая часть всех местных тяглых угодий была заброшена (по сравнению с концом 1560-х гг.), можно предположить, что за это время Лопские погосты лишились такой же доли жителей (около 1200 человек). В таком случае в середине XVI в. население Лопских погостов составляло примерно 7400 человек.

Больше всех тяглецов и луковладений потеряли Шуеозерский и Панозерский погосты. Из северных лишь Ругозерский погост остался наименее пострадавшим. В конце 1570-х — начале 1590-х гг. через север Лопских погостов продвигались в Поморье шведские захватчики, а в Ругозере в 1578 г. царский воевода Киприан Владимирович Оничков поставил острог, который тогда же, 24-27 декабря, выдержал осаду шведов и спас ругозерцев. В целом положение в Лопских погостах выглядело лишь немногим более благополучным, чем в Заонежских.

Во всех Лопских погостах проживало значительное количество «больших семей» — средняя величина семьи равнялась 6 человекам обоего пола. Это свидетельствует и о сложившейся стабильной системе поселений, и о стойкости традиционного семейного уклада местного карельского населения. Такая же высокая заселенность двора была характерна для Корельского уезда в 1500 г. Таким образом, вся Корельская земля — и Корельский уезд, и Лопские погосты. — отличалась однородностью демографических процессов.

Численность населения Карельского Поморья к середине XVI в. выясняется при анализе «Жалованной грамоты» Василия III жителям Кемской и Шуерецкой волостей 1530 г. В ней отмечено наличие 225 «луков» на две волости, что примерно соответствовало тогда числу семей. Неполные данные за вторую половину XVI в. о дворах, тяглецах и «луках» обеих волостей имеются в Отдельной книге Кемской волости 1591 г. и Дозорной книге Шуерецкой волости 1598 г.

В 1552/53 г. в самой Кеми в 96 дворах проживало 146 тяглецов с семьями при 143 луках угодий и 63 казака (наемных работника, не владевших «луками»); один двор стоял пустым. В 1591 г. уже во всей Кемской волости (в Кеми, Подужемье, Маслозере и Пебозере) имелось 263 тяглеца в 181 дворе, а 105 дворов запустело. В 1598 г. в соседней Шуерецкой волости насчитывалось 76,25 «лука» при 64 тяглецах в 40 дворах; еще 60 дворов стояло пустыми. Следовательно, в 1590-х гг. в Кемской и Шуерецкой волостях селилось около 327 тяглецов в 221 дворе, что соответствовало примерно 2030 человек обоего пола.

На каждого из тяглецов в сильно обезлюдевших с середины XVI в. волостях даже в 1590-х гг. приходилось в среднем по две трети лука. А в середине столетия населенность Кемской и Шуерецкой волостей была значительно выше. В 165 запустевших к 1590-м гг. дворах могло проживать около 240 тяглецов с семьями, то есть 1200-1400 человек. Другими словами, в середине XVI в. число жителей обеих волостей достигало 3200-3400 человек. Данные о луковладениях не противоречат таким выкладкам: частноправовые акты кемлян и шуеречан фиксировали деление некогда единых «луков» на доли именно со второй половины XVI в., что свидетельствует о сильно возросшем к середине века населении.

К 1563 г. благоприятно складывалась демографическая ситуация и в северной Керетской волости (селения Кереть, Чупа и Черная Речка): там находилось 60 дворов с 80 тяглецами, что примерно соответствовало 570 человекам обоего пола. Но после Басаргина правежа, в 1574-1575 гг. численность ее тяглого населения упала до 430 человек.

Приведенные сведения и выкладки доказывают, что демографическая картина в северной части Карелии в XVI в. в основных чертах не отличалась от положения дел в южной половине края и по стране в целом. Несомненно, отдаленность Севера смягчила, но отнюдь не предотвратила проявления на его землях долговременных жестоких последствий общероссийского кризиса последней трети XVI в.

Наметившееся к концу XVI в. улучшение обстановки в стране пресекла Смута и польско-шведская интервенция. По Карелии наиболее наглядно демографические процессы конца XVI — первой половины XVII вв. прослеживаются по писцовым материалам Заонежских погостов, тогда самой заселенной и обширной области Карелии.

Численность населения Карелии резко уменьшилась в 1610-х гг. «Письмо» и «дозор» 1616-1620 гг. позволяют произвести расчет потерь среди жителей Заонежских погостов. К 1620 г. в 18 Заонежских погостах имелось всего 23 тыс. человек. По сравнению с 1582 г. количество пустых дворов возросло на 1035. Там могло проживать 1050-1100 тяглецов-глав семей или 5300-5700 человек обоего пола. Следовательно, в начале XVII в. число жителей, видимо, достигало 29 тыс.

С конца XVI в. появилось 12 новых деревень, но общее число запустевших поселений возросло до двух тысяч, что на 13% превышало количество заселенных (1757 деревень). В годы интервенции пострадали все Заонежские погосты, особенно южные. Так, в Олонецком, Шуйском, Кижском, Шунгском погостах без жителей стояло до одной трети поселений, тогда как в Посвирье — две трети и более деревень. К такому катастрофическому положению привели грабежи и военные действия интервентов и «русских воров», более интенсивные на юге, нежели на севере. Следует учесть и тайное бегство жителей Корельского уезда из-под шведской оккупации на север Заонежской Карелии, близкий им по этническому составу.

Деревня конца XVII в. Деталь межевого плана.

Мирные 1620-1630-е гг. в Карелии отличались необычайно бурным демографическим ростом. Налоговая политика правительства привлекала сюда переселенцев из других земель и поначалу создавала благоприятные условия для ведения хозяйства. К 1628-1631 гг. численность заонежцев увеличилась до 55,1 тыс. человек; впервые за прошедшие 60 лет был перекрыт уровень заселенности 1560-х гг. Но, как следствие, в Карелии быстро сокращались свободные земли, пригодные для распашки. Население стало испытывать «земельный голод» и поэтому постепенно нищало. Корыстное самовластие оштинских воевод и верхушки самоуправления также вело многих жителей к разорению и бегству. К 1646 г. число жителей 17 (кроме Пиркинского) Заонежских погостов вновь снизилось до 42 тыс. человек.

Правительство предприняло экстренные шаги по возвращению бежавших. Эти и другие меры проводились уже в русле закрепостительной политики, «привязывавшей» людей к месту проживания. В 1678 г. в Заонежских погостах Олонецкого уезда проживало 73,5 тыс. человек, а к концу XVII в. в российской части Карелии насчитывалось уже 93 тыс. жителей. Общий рост населения сопровождался укрупнением деревень. Если во второй половине XVI в. «дворность» (среднее количество дворов на одну деревню) составляла 2,1 двора, то в 1620-х гг. она поднялась до 3,8 двора, а в 1670-1680-е гг. — до 4,9 двора на деревню.

Возобновившийся с середины XVII в. быстрый рост населения при почти том же земельном обеспечении вновь привел к обнищанию значительной части жителей. Кроме того, земельная скудость сопровождалась природными катаклизмами: 1690-е гг. отличались неурожаями и голодом по всему Северу России и в Финляндии из-за неблагоприятных погодных условий. На конец XVII — начало XVIII вв. в Олонецком уезде насчитывалось 11 839 человек разорившихся крестьян. Из них только 1187 человек бедствовали по причине смерти главы семьи и последующего крушения хозяйства, а 32 человека разорились в результате правительственной мобилизации на работы и в армию. Остальные 10 020 крестьян, или 85% от общего числа потерь, выбыло из тягла из-за обнищания. При этом 4020 человек нищенствовали в пределах уезда, а 6 тыс. крестьян «ушли безвестно». По всей видимости, некоторая их часть перебралась в Сибирь, так как в XVII в. именно регион Поморья (от Карелии до Северного Урала) поставлял подавляющее число переселенцев в эту новую восточную окраину России, а правительство, стремясь как можно быстрее ее заселить, не возвращало людей на старые места. Наконец, значительную роль в сокращении населения играло движение Раскола. В Карелии только в гарях погибло около 7,5 тыс. человек, а в тайных поселениях скрывалось неучтенное властями число жителей.

Политика определяла направленность демографических процессов в Карелии — как в сторону увеличения плотности населения, так и в сторону уменьшения. Выгодные местные условия Москва использовала для отстаивания государственных интересов. Имеются впечатляющие примеры сознательного развития правительством демографического потенциала края; конечной целью ставилась все та же польза для государства, прежде всего фискальная и военно-политическая. Но есть основания утверждать, что в конце XVI в. и особенно с 1610-х гг. Кремль вполне осознал самоценность благоприятной демографической обстановки. Не случайно отрицательные явления в демографии вызывали стремление власти ликвидировать их как можно быстрее даже в ущерб сиюминутным административным или фискальным выгодам. Происходил выбор приоритетов. Иногда положительные тенденции (рост и обустройство населения) поддерживались решениями центра и действиями местных властей, то есть принимаемые меры носили системный характер. Так на примере Карелии раскрывается начальный этап складывания государственной политики в области демографии.

Этнические сдвиги

На территории Карелии конца XV-XVII вв. проживали народы и группы различной этнической принадлежности. Корельская земля (Корельский уезд и Лопские погосты) были заселены по преимуществу карелами. В городе Кореле и торговом рядке Сванском Волочке проживало и какое-то количество русских жителей. Возможно, небольшое число русских имелось в поместьях русских помещиков Передней Корелы. Но следует помнить, что последние получали в поместья волости, сформировавшиеся еще в новгородское время, с действующей там общинной организацией местного карельского населения.

Со второй половины XVI в. карелы стали заселять северные земли вдоль границы со Швецией, опираясь, очевидно, на свой «плацдарм» в Ребольской волости. Поэтому и в XVII в. эта самая южная часть Кольского уезда называлась Ребольскими волостями и включала погосты — селения с церквами или часовнями: Реболы, Ровкулы, Кимасозеро, Лувозеро, Мандозеро, Бабью Губу, Кондуксу, Костомуксу, Вокнаволок, Войницу, Муномалакшу, Рогозеро и Елетьозеро. К 1680 г. в них уже имелось 343 крестьянских двора.

Фрагмент заклинания, обнаруженного В. И. Срезневским. XVII в.

С новгородских времен в Онежско-Ладожском межозерье жили вепсы. Туда же переселялись карелы из Корельского уезда. В этих местах, кроме районов Ладвы — Шелтозера и истоков Свири, остававшихся вепсскими, активно проходил процесс этнического слияния корелы и веси. К XVIII в. в восточном Приладожье, на Олонецкой равнине потомки пришлых карелов численно преобладали; здесь образовалась этническая группа карелов-ливвиков. В лучше освоенном вепсами западном Прионежье складывалась общность карелов-людиков, по своему языку более близких к вепсам, чем ливвики.

Центром формирования людиков служил Шуйский погост. С этим погостом на юге граничила Святозерская волость Важинского погоста, на западе — Сямозерская волость Олонецкого погоста, а на востоке его деревни чередовались с поселениями Кижского погоста на устье р. Суны и в Кондопоге, где стояла общая для шуян и кижан Успенская церковь. Данные районы также входили в область этногенеза людиков. В начале XX в. на территории бывшего Кижского погоста В. И. Срезневский обнаружил рукопись с фрагментом заклинания, записанного скорописью первой половины XVII в. Лингвистический анализ показал, что язык источника представляет собой исчезнувший ныне диалект, переходный между собственно вепсским языком и современным людиковским диалектом карельского языка.

Материалы первой переписи дворцовых Заонежских погостов 1584/85 г. и их «письма» 1610-х гг. указывают на отсутствие у Шуйского погоста точного разграничения с землями смежных Олонецкого, Важинского и Кижского погостов. Писцы отметили, что леса по общим границам всех четырех погостов находились в совместной, неразделенной собственности их жителей. Такое положение могло иметь место лишь в том случае, если местное население было тесно связано между собой общинно-родовыми узами. Следовательно, проживавшие тут потомки веси (формирующиеся людики и отчасти, на Сямозере, ливвики) сохранили за собой старинные права на использование земель по всей территории проживания предков: от Сямозера — на западе, Святозера и верховьев р. Важинки — на юге, и по западную часть Кижского погоста — на востоке.

Этно-демографические процессы в Онежско-Ладожском межозерье привели к административным изменениям уже на рубеже XVI-XVII вв. По жалобам местных жителей о несправедливой, по их словам, раскладке податей старостами Олонецкого, Важинского и Оштинского погостов, правительство образовало внутри этих погостов особые волостки выставки Сямозеро, Святозеро и Шимозеро. Смысл реформы заключался в передаче всех дел в рамках системы местного самоуправления в руки избранных властей этих волосток. Старостам же погостов на Олонце, в Важинах и Оште отныне запрещалось вмешиваться в управление выставками.

Шимозеро заселяли вепсы. Уже в новгородское время они имели приход св. Георгия, отдельный от Никольского прихода русских жителей Ошты. С образованием, по их просьбе, между 1607-1610 гг. Шимозерской выставки они обрели самостоятельность и в рамках системы местного самоуправления России. Схожие причины привели к учреждению Святозерской и Сямозерской выставок, но тут Москва пошла навстречу людикам, отделив их на Святозере от русского Важинского погоста на Свири, а на Сямозере — от центрального Олонецкого района формирования ливвиков.

На севере Карелии кроме карелов проживали саами. Их древнюю территорию русские источники называли «Лопью дикою и лешею» (то есть землями кочевавших и осевших по лесам саами). Так обобщенно иногда именовалась и вся северная половина Корельской земли, в том числе и Беломорье. Например, Иван III и Иван IV единообразно завещали наследникам «Корелскую землю всю... и с Лопью лешею и с дикою Лопью». Традиция устояла и в XVII в.: в «Книге Большому чертежу» (официальном дорожнике 1627 г. и его последующих редакциях) Кольское и западно-беломорское побережье слыло Лопским берегом, а находившиеся здесь погосты-места (Кемь, Кереть и др.) — лопскими. Лопскими же, или Дикой Лопью назывались заселенные по преимуществу карелами погосты северной половины Корельской земли. Поэтому в XVI-XVII вв. население северной Карелии именовало себя лоплянами (лопянами).

Собственно саами источники XVI-XVII вв. называли: в единственном числе — «лопин», во множественном — «лопины», а собирательно — «лопь» и «лопари». Материалы конца XVI в. зафиксировали страшное опустошение среди саами, произведенное шведами. Так, Дозорная книга Лодских погостов 1597 г. отметила лишь 5 семей лопинов в северном Панозерском погосте, разъяснив, что жившие тут ранее 33 тяглеца-саами были убиты или пленены вторгнувшимися сюда в очередной раз шведами в 1585/86 г. Трагедия произошла и в Кемской волости. Ее Отдельная книга 1591 г. засвидетельствовала, что 42 семьи лукозерских лопарей, живших на Топозере, в Кестеньге и у других озер и рек волости, были «побиты и в полон пойманы, а иные розно розбрелись от немецкие войны». В самой северной в Карелии Керетской волости писцовая документация середины XVI в. указала на существование только одного саамского двора в лесу. И все же саами остались проживать на севере Карелии, в том числе в Ребольской волости. Тут в 1620/21 г. местные саами выплачивали налоги со своих волосток у Роккулы и Ребол. К 1680 г. брались подати и с восьми погостов-селений «Лешей Лопи крещеных и некрещеных лопарей» на Пяозере, Шомбе и в других местах северной Карелии.

Русские, осваивавшие под водительством новгородских бояр Посвирье, южное, восточное и северное побережье Онежского озера, в «московское время» продолжали селиться на данных территориях. Но в западном Беломорье, на Карельском берегу освоение ими промысловых богатств привело к образованию поначалу смешанных русско-карельских общин. Вместе с жителями южного побережья Онежской губы Белого моря эти общины положили начало поморам. Обладая промыслово-морским укладом хозяйственной деятельности, своим наречием и другими самобытными чертами культуры, поморы стали особым субэтносом русских.

Понятие Поморье, то есть «земли по морю», «у моря», бытовало среди карелов на Карельском берегу и в XV в. Один из частноправовых актов «детей корельских» на данные земли гласил: «Се купи... землю и воду на Поморьи» (не позднее 1459 г.). В царских грамотах конца XVI в. Поморьем назывались уже все волости западного Беломорья — от Колы, Варзуги и Умбы на севере до Нюхчи, Унежмы и устья реки Онеги на юге.

Жителей поморских волостей русские источники только с середины XVI в. стали именовать поморцами и поморянами (термин «помор» тогда еще не существовал). Еще в 1530 г. Василий III слал свою «Жалованную грамоту» «лопянам Кеми и Шуи реки», — но уже в грамоте Ивана IV в Каргополь 1546 г. указаны поморцы, торговавшие солью на устье Онеги. Свидетелями «мировой» сумлян и шуеречан 1556/57 г. выступали, в числе прочих, два поморца из Кеми и Шуи, а в 1572 г. поморцем же звал себя житель Сумы. В 1565 г. царь Иван Грозный называл жителя Керети поморцем и поморянином; керетчане с кандалакшанами слыли поморцами и в 1580-1581 гг. Следовательно, со второй половины XVI в. термины «поморцы», «Поморье», «поморские волости» обозначали население и побережье западного Беломорья. Таким образом, в середине XVI в. происходило этническое обособление населения Карельского берега от лопян-карелов материковых Лопских погостов.

Отмеченный ранее быстрый рост населения Поморья и начало разделения некогда единых промысловых луковладений именно в середине XVI в. и отображает процесс активного закрепления русских на Карельском берегу и складывания тут поморских общин. Собственно поморские волости Карелии, однако, даже в начале XX в. представляли собой очень узкую полосу земель с цепочкой прибрежных селений; к западу, уже в 20-40 км в глубь берега, начинались земли карельских волостей.

Начало этнического становления поморов совпадает по времени с их церковноприходской организацией под руководством Соловецкого монастыря. Получив от Москвы небольшие вотчины в Суме, Колежме, Бирме и на устье Выга, в каждой из них монастырь поставил на свои средства церкви, учредив тем самым приходы. Жившие тут и пришедшие сюда русские и карелы объединялись в единые церковные общины, что безусловно способствовало этническому становлению поморов. Поэтому стоявший у самых истоков зарождения поморского субэтноса Соловецкий монастырь поморы Западного Беломорья считали «своим».

Экономика: сельское хозяйство, промыслы и торговля

На сложное этно-демографическое развитие Карелии конца XV-XVII вв. непосредственным образом влияли социально-экономические процессы как общероссийского, так и местного масштаба. В благоприятной обстановке первой половины XVI в. получили дальнейшее развитие сложившиеся ранее основные сельскохозяйственные районы Карелии — Передняя Корела и Заонежские погосты (особенно Посвирье, Олонецкая равнина и Заонежский полуостров). С начала XVI в. в Новгородской земле повсеместно, кроме Крайнего Севера, распространилось трехполье. Теперь, помимо ярового и озимого полей, выделялось третье поле «под пар», остававшееся невозделанным на год. Весной сеяли яровой овес, осенью — озимую рожь, выдерживавшую ранние заморозки. Трехполье на старопашенных землях повсюду соседствовало с подсекой, активно разрабатывавшейся по принципу «кто где поспел». Обработка лесной пашни имела, среди прочих, ту особенность, что легко скрывалась от налогообложения. Поэтому истинные размеры сельскохозяйственной деятельности в Карелии трудноопределимы.

О развитости сельского хозяйства в разных районах Карелии можно судить, исходя из анализа податной системы. На севере края, например, писцы устанавливали налоги не в соответствии с истинной величиной посевов, а по количеству самих тяглецов. По существу, учитывались хозяйственные возможности северян, а не реальные размеры сельскохозяйственного производства. При этом сохранялась старинная мера налогообложения «лук». Так описывалась вся Задняя Корела, Лопские погосты и беломорские волости. До середины XVI в. в «луках» же облагался заонежский Выгозерский погост. Именно в данных районах и господствовала подсека.

Счет налогов в «обжах» производился только в Передней Кореле и в Заонежских погостах. Подати приравнивались к высеву зерна ржи и овса и копнам скошенного сена. Но между двумя областями существовала разница в налогообложении. В Передней Кореле большинство земель являлись старопашенными и поэтому тяглыми, подати с которых начислялись в полной мере. В Заонежских погостах, наоборот, пашня везде соседствовала с подсекой, даже в старых районах на Олонце, в Заонежье, Посвирье и на южном побережье Онего. А в России XV-XVII вв. в областях, где активно поднималась лесная целина и основывались новые деревни, вводилось рассчитанное на многие десятилетия льготное налогообложение, именовавшееся оброчным. И «письмо» 1563 г. выделило в оброчные все черносошные земли Заонежских погостов — и станы волостелей, и владения Дворца — признав их резервом для будущего полновесного государева тягла.

Объективно время для окончания оброчной льготы не пришло и в конце XVI в.: повсеместно продолжало существовать подсечное земледелие и сенокошение на лесных полянах, о чем не забыли указать писцы даже в 1610-е гг. Но государство нуждалось в деньгах и хлебе для усиления институтов власти на Северо-Западе. Поэтому уже с 1580-х гг. заонежские писцы стали применять более точный счет в четвертях ржи: две «четверти» или «коробья» (7 пудов) высевалось на 1 десятине пашни. Учитывалось и качество земли. В зависимости от этого налоги брались с «сохи» (одна «соха доброй земли» равнялась 800 четвертям, «средней земли» — 1000 четвертям и «худой земли» — 1200 четвертям). Один из главных видов податей — хлебный — с 1585/86 г. оценивался в деньгах «за посопный хлеб с живущей выти» (пяти засеянных десятин или 10 четвертей хлебов). Подобным образом оценивались пашни и в центральной России. Развитие системы налогообложения в Заонежском крае убеждает в дальнейшем прогрессе в деле сельскохозяйственного освоения южной половины Карелии.

Лишь со второй половины XVI в. писцы смогли приблизительно оценить сельскохозяйственные возможности жителей Лопских погостов, отмечая размеры высева зерна и сенокошения у селений. В Дозоре 1597 г. во всех семи Лопских погостах зафиксировано крайне незначительное по величине пашенное хозяйство. Тут высевалось 133 коробьи ржи и скашивалось 5300 копен сена, или по 0,9 пуда ржи и 5 копен на одного тяглеца — главу семьи. Но писцы оговаривали, что повсюду под налогообложение не попала «отхожая пашня» — подсека, разработанная жителями в отдалении от поселений. Медленный прогресс сельского хозяйства в суровых условиях Севера долгое время не давал возможности применить более развитую систему налогообложения. На нее перешли только в 1633/34 г.; при этом подати высчитывались не с «сох», а с «вытей», соотносимых и с сельскохозяйственными луками и промыслами.

Развитие зернового производства сдерживалось недостатком пригодной для обработки земли. На Севере России, в том числе в Карелии, к концу XVII в. из всей возделываемой пашни 90% было введено в сельхозоборот еще к середине XVI в., а на долю последующих 150 лет выпадает всего 10% вновь освоенных под пашню земель. Особенно сильно «земельный голод» жители края испытывали в 1640-х гг. Но Север давал населению широкие возможности для получения иных, не связанных с земледелием, доходов.

Повсюду в Карелии получили распространение разнообразные промыслы. Побудительным стимулом для разработки природных богатств служила налоговая политика правительства в Новгородской земле. Уже с конца XV в. большинство местного населения выплачивало подати деньгами, а не продуктами сельского хозяйства и охоты. Получить деньги жители могли только продавая продукты своего труда. Поэтому, когда с середины XVI в. в стране зародилась система всероссийского рынка, земли Севера (и Карелии) сразу заняли заметное место среди главных товаропроизводящих областей.

В первую очередь на продажу поставлялась пушнина — основной продукт старейшего из промыслов населения Карелии. Писцовая документация отметила переход с конца XV в. от выплат налогов пушниной (в основном, беличьими шкурками) к деньгам в Задней Кореле и в Заонежских погостах. В XVI-XVII вв. охота смогла приобрести значение доходного промысла. Все леса Карелии пронизывали «путики» — ухоженные охотничьи тропы с силками и капканами. Путики являлись составной частью хозяйства крестьянина, и оттого эти тропы продавались, завещались, закладывались, дарились точно так же, как и любой другой вид недвижимости, принадлежавший общиннику волощанину. Казна отлично знала о размахе пушного промысла в Карелии. Так, в 1645 г. царские посланцы закупили оптом на Тихвинской ярмарке около 30 тыс. беличьих шкурок, «а белка карельская да Лопских погостовъ».

Лабаз для хранения битой птицы в лесу

Карелия славилась и рыбными запасами. С конца XV в. богатейшие рыболовные промыслы на Онежском и Ладожском озерах стали принадлежать государству в лице заонежских волостелей и наместников г. Корелы. Население разрабатывало эти угодья лишь в качестве феодально-государственной повинности, для выплаты корма. В 1563-1566 гг. после отмены постов кормленщиков в Карелии, правительство с выгодой для себя продало право на вылов онежской рыбы жителям Заонежья, главным образом кижанам. В 1568 г. то же случилось и с ладожскими промыслами: они были «взяты на откуп» у казны богатыми жителями Корелы и Корельского уезда. Товарная направленность карельского рыболовства возросла.

На Белом море промыслы рыбы, морского зверя и солеварение составляли основу экономики поморских волостей. Рыболовство поморцев выходило и за территорию Карелии. Известно, что в 1580-х гг. керетчане с кандалакшанами участвовали в товарном промысле трески и палтуса на Мурмане. Выловленная там рыба продавалась не только внутри страны, но и шла за границу через порт Колу. Кроме того, керетчане у себя в волости добывали на продажу речной жемчуг. В середине XVI в. они открыли разработку местной слюды, которая использовалась в городах для оконных рам вместо стекла.

Особую роль в экономике и социально-этнических и демографических процессах XVI-XVII вв. сыграло солеварение. Источники новгородского времени еще ничего не говорят об этом промысле на Карельском берегу Белого моря. По всей видимости, солеварение принесли сюда русские переселенцы, поскольку оно являлось традиционным занятием русского населения Новгородчины и других северорусских земель.

Располагая хорошо и давно освоенной технологией добычи соли, русские переселенцы приспособили ее к новым условиям — в западном Беломорье рассолом стал служить морская вода, а не поднимаемые из колодцев соленые подземные воды, как в других областях России. Поэтому и варницы находились здесь исключительно у моря. В свою очередь, волощанам-карелам было выгодно иметь соляной промысел у себя дома. Только в этом случае местные жители могли развернуть крупный лов морской рыбы для поставок ее на российский рынок (свежая рыба быстро портилась, а в засоленном виде выдерживала долгую транспортировку). Но солеварам топливом для выпарки соли могли служить лишь окрестные волостные леса, распоряжение которыми находилось в руках членов общин.

Социально-экономический уклад карельских волостей Беломорья предполагал общинное владение угодьями — их совместную разработку, а при разделе добычи и раскладке податей между волощанами учитывалась доля каждого в оборудовании промысла и во владении «луком». В местных частноправовых актах («купчих», «данных» и др.) XVI в. такие доли обязательно назывались угодьями «промеж волощан» — сходно с формулой «промеж пяти родов» «северных грамот» XV в. Такой порядок закреплялся в государственной документации писцового делопроизводства. Интеграция русских в карельские прибрежные общины происходила на почве обоюдовыгодных экономических интересов. Карелы получили дешевую соль-морянку, признав русских переселенцев волощанами, а два основных занятия жителей — солеварение и морской промысел — составили главную славу Поморья в XVI-XVII вв. Строка грамоты Ивана IV в Каргополь 1546 г. о закупке соли «у моря... у поморцев» говорит о формировании поморских общин уже в середине XVI в. Церковно-приходская организация прибрежных селений закрепила их генезис. Карелы же материковых Лопских погостов не ходили в море и не выпаривали соль. Поэтому они не впустили в свои общинные угодья русских, и в этническом отношении лопские волости остались карельскими.

Больше всего сведений сохранилось о солеварении Соловецкого монастыря, к концу XVI в. прибравшего к рукам почти все западно-беломорское побережье. Уже в 1547 г. монастырь получил правительственную льготу на беспошлинный провоз и продажу 10 тыс. пудов своей соли в год; с 1590 г. ежегодная льгота распространялась на 73 тыс. пудов соли. После «разорения» 1610-х гг. экономика поморских волостей быстро восстановилась и продолжала развиваться. Крупнейшим поставщиком соли на всероссийский рынок оставался Соловецкий монастырь. В 1660-х-1680-х гг. соль вываривалась на 21 усолье северной обители, где трудилось 1089 постоянных «работных людей». Еще 530 сезонных работников заготовляли дрова для выпарки соли, а 350 судовых перевозчиков отвозили этот товар в крупные торговые центры страны — Холмогоры, Архангельск и Вологду. Монастырские усолья притягивали рабочие руки со всех концов Поморья, особенно из соседнего Олонецкого уезда. Несмотря на закрепостительные меры правительства, терявшего тяглецов-крестьян, обитель охотно принимала таких беглецов.

Тогда же в Поморье действовали и крестьянские варницы. Общий объем их производства не уступал монастырскому, но крестьяне предпочитали везти соль на ближние торги, в основном в Повенец и Каргополь. В самом конце XVII в. поморская соль-морянка на рынках России стала вытесняться более дешевой и качественной нижневолжско-каспийской солью, что повлекло постепенное угасание поморского солеварения.

Производственно-товарная специализация на солеварении, рыболовстве, промысле морского зверя и охоте повсеместно дополнялась железоделательным производством в крупных масштабах. Уже в XVI в. продукция кузнецов Карелии, особенно карельский уклад, расходилась по всей России.

В Корельском уезде, например, целые деревни заселялись кузнецами, производившими изделия на продажу. Местный рынок сбыта сотен железных цренов (больших сковород для выпарки соли) находился в Поморье. Изготовление каждого црена требовало 140-150 длинных полос железа — полиц и около трех пудов гвоздей; через год-два црен изнашивался и заменялся новым. Центрами производства уклада, полиц, гвоздей и других железных изделий для Поморья являлись селения Лопских погостов, такие как Юштоозеро, Паданы, Сельга, Семчезеро, а также деревни Шуйского и Выгозерского погостов Заонежья. Так, Соловецкий монастырь закупил: в 1588 г. у кузнеца Данила из Падан 1300 полиц и 40 топоров; в 1590 г. у панозерца Ульяна «с товарищи» 880 цренных полиц; в 1608 г. у заонежских крестьян из Шуи Никиты Фомина и Степана Родионова 1582 полицы и 67 пудов железа. Зачастую торговля ими производилась через скупщиков — как из местных богатых крестьян, так и приезжавших издалека купцов.

Кузница. Миниатюра из Лицевого летописного свода XVI в.

В XVII в. производственно-товарная специализация лопян и заонежцев в железоделательном промысле укрепилась: расширилась география поставок и ассортимент выпускаемых изделий. Лопяне стали производить больше цренных полиц, а их продажа распространилась на старинные русские районы солеварения Старую Руссу и Соль Камскую. Кузнецы из Лопских и Заонежских погостов поставляли на рынок как готовые изделия из уклада (например, замки) и менее закаленного железа (сохи, лемехи, ножи, топоры), так и полуфабрикаты — пруты и крицу. Скупщики и купцы везли продукцию из железа на продажу в Тихвин, Архангельск, Макарьево и Ирбит. Напомним, что крупнейшие ярмарки — Макарьевская на Волге и Ирбитская в Сибири — с XVII в. являлись одними из краеугольных камней в здании всероссийского рынка. Его заметными участниками выступили кузнецы и солевары из Карелии, приобщая северный край к числу основных районов промышленно-торгового развития России в XVI-XVII вв.

Уровень и масштабы железоделательного производства в Карелии хорошо знало и правительство. В 1628/29 г. царь отправил обследовать Лопские погосты Ивана Тыртова и Ивана Кишмутина. Там дозорщики обнаружили не только восстановленное в прежних объемах сельское хозяйство и богатые рыболовные промыслы, но и многочисленные домницы и кузницы. В связи с этим царь приказал увеличить налоги с Лопских погостов почти в два раза — с 98 рублей 23 алтын и полуденьги до 182 рублей 5 алтын 4 денег. Ставки налога на сельское хозяйство и рыболовство не поднялись, но теперь под налоговый пресс попало и развитое железоделательное производство, до этого налогами не облагавшееся. Причем подати с одного сельскохозяйственного лука приравнивались к оброку с домницы — по 10 алтын с каждой, а с кузниц пошло по 6 алтын 4 деньги. Таким образом, в денежном налоговом исчислении (и по доходам от реализации товара) крестьянское железоделательное производство лоплян оказалось вполне сравнимым с повсеместными занятиями сельским хозяйством и рыболовным промыслом.

Показательно и отношение Москвы к массовому железоделательному промыслу в Заонежских погостах. В 1620-х гг., как только хозяйство страны стало восстанавливаться, правительство сочло необходимым полностью оснастить арсенал новгородской крепости военным запасом, вместо вывезенного шведами в 1617 г. Поэтому оно разместило в Заонежских погостах крупный заказ на изготовление пушечных ядер и поделочного железа, щедро заплатив мастерам кузнечного дела. В 1630/31 г. заонежцы с честью закончили его выполнение, поставив на Пушечный двор Новгорода 9044 ядра разного калибра и общим весом в 266 пудов 22 гривенки, 100 пудов «железа прутового доброго мяхково» и 5 пудов уклада.

Долгое время крестьянское железоделательное производство в Карелии оставалось на уровне пусть и крупномасштабного, но все же ремесленного промысла. Однако уже в середине XVI в. в Сумской вотчине Соловецкого монастыря, на р. Пяле (притоке р. Колежмы) обитель создала первый в Карелии железоделательный оружейный завод «Железную пустынь». Он находился на месте старинных карельских кузниц и просуществовал полтора столетия. Завод выпускал пушки, ружья и другие разнообразные изделия. Его начальником монастырь назначал «старца» из монахов. Работали тут кузнецами и мастерами-оружейниками монастырские специалисты. Монастырские же вотчинные крестьяне из Колежмы выполняли обязанности возчиков руды. В качестве рудокопов и дровозаготовителей использовались наемные «работные люди».

Завод «Железная пустынь» имел водяную мельницу, которая приводила в движение механический молот и, вероятно, большие меха двух горнов. Последние плавили не сырую железную руду, а полуфабрикат из нее, уже обожженный рудокопами на отдаленных местах добычи. Археологическое обследование показало, что продукция завода шла на оснащение крепостей Соловецкого монастыря и Сумского острога. Помимо больших крепостных пушек-пищалей, Пустынь выпускала и более легкие пушки-тюфяки, откованные из полос карельского уклада, а также ружья-самопалы. Интересно, что в 1674 г. из стоявших на вооружении Сумского острога 20 орудий 5 пищалей являлись скорострельными, с замками, то есть они заряжались с казенной части, а не с устья. Этот выдающийся технический прием впервые в мире был применен в конце XVI в. мастером Андреем Чоховым при изготовлении Царь-пушки для Московского Кремля. В Карелии такая передовая технология использовалась на Пяльском заводе «Железная пустынь».

Продукция карельских оружейников распространялась по России. Так, уже в XVI в. на вооружении крепости Кирило-Белозерского монастыря находились «самопалы московские да корельские» и стояли пушки с большим запасом ядер, возможно, также произведенным в Карелии. Неизвестно, где именно в крае делались эти ружья. Наименование «корельские» может связывать их изготовление с Корельским уездом, но прямых данных о производстве там огнестрельного оружия не имеется. Тем не менее, в дальнейшем все поморы заказывали ружья для промысла морского зверя именно у карелов — мастеров оружейного дела из Лопских погостов. Сложные навыки и культуру производства огнестрельного оружия лопляне могли приобрести на Пяльском заводе или перенять от переселенцев из Корельского уезда.

Удачный опыт долговременного функционирования металлургического производства в «Железной пустыни» и использование железоделательного промысла в государственных целях подвигло правительство на дальнейшее развитие заводской металлургии в Карелии. Во второй половине XVII в. Москва вложила значительные средства в организацию заводов-мануфактур, приглашая на льготных условиях специалистов-заводчиков. Первый этап проведения такой политики в Карелии относится к 1666-1678 гг. и связан с попыткой производства меди, которую приходилось ввозить из-за границы. В 1666 г. правительство выдало Семену Гаврилову (новгородскому купцу, торговавшему со Швецией и знавшему медеплавильное производство там) жалованную грамоту и деньги на поиск медных руд и устройство медеплавильного завода.

Такие руды были найдены на Заонежском полуострове в Фоймогубской волости. С 1670 г. тут началось строительство завода. Но фоймогубские медные руды оказались бедны и не оправдали возложенных на них надежд. Передача в 1674 г. завода и прав на поиск и разработку медных руд иностранцам Петру Марселису-младшему и Еремею Ван дер Гаттену также не привела к стабильному производству меди в больших объемах на Фоймогубском заводе.

С 1678 г., после их смерти, практически единоличным владельцем Тульских, Каширских и Алексинских железоделательных заводов, а также Фоймогубской медеплавильной мануфактуры стал Генрих Бутенант фон Розенбуш (ум. в 1701 г.). «Приказчик» датского короля в Москве, он пользовался доверием и русского правительства. В Заонежье Г. Бутенант отказался от разработки меди и перевел производство на добычу железных руд, выплавку железа и изготовление из него сложных изделий, то есть вернулся к традиционной специализации местной металлургии. Для этого в 1680-1690-х гг. он построил ряд доменно-молотовых железоделательных мануфактур: Устьрецкую, Фоймогубскую, Кедрозерскую и Лижемскую (все — на Заонежском полуострове), получивших обобщенное название Олонецких заводов. Мастерами на заводы Бутенант отправил специалистов со своих производств в центральной России. Выплавка железа началась с 1681 г., а в 1683 г. в Архангельск на продажу по стране и за границу поступило уже 6449 пудов высококачественного железа. Олонецкие заводы выполняли и правительственные военные заказы. Так, к 1701 г. они произвели 100 пушек крупного калибра, 20 400 ручных гранат, 10 000 ядер и 760 бомб.

Кроме Соловецкого монастыря и контрагентов правительства, заводское железоделательное производство, правда в меньшем объеме, развивали и местные жители. В 1696 г. кузнецы из Тивдии Иван Антонов и Федор Терентьев организовали у себя на родине собственный завод. На их мануфактуре изготовлялся уклад. Тивдийский завод имел молот с водяным приводом. Успешно проработав 10 лет, их мануфактура закрылась по распоряжению правительства, опасавшегося конкуренции новому государственному Петровскому заводу на р. Лососинке (в будущем Петрозаводске) и отвлечения рабочих рук на подобные частные производства.

В XVI-XVII вв. в Карелии процветала и товарная крестьянская легкая промышленность. Олонецко-Прионежский район текстильного промысла поставлял, при посредничестве скупщиков, на рынок Поморья полотно, сукно и холсты. Их вырабатывалось в общей сложности по несколько тысяч локтей в год. Производство текстиля было развито в деревнях Пиркинского, Шунгского, Толвуйского, Андомского и Вытегорского погостов и в рядке Повенце. Кроме того, с XVI в. восточное Прионежье, особенно Пудожский погост, производило на продажу льняные изделия. Уже говорилось о развитом производстве сукна и полотна в деревнях Кексгольмского лена. А во время русского правления тут по всему Северу продавались деревянные ложки и посуда, произведенные в г. Кореле и Корельском уезде. Иногда скупщики реализовывали данный товар партиями в тысячу и более штук.

Плотники. Постройка крепости.

Получил дальнейшее развитие крестьянский плотницкий промысел. Местные плотницкие артели порой выполняли весьма ответственную работу. Например, заонежские плотники построили Олонецкую крепость. Трудились они и за пределами Карелии — в Москве, Новгороде и других крупных городах страны, сооружая плотины, водяные мельницы и иные сложные объекты. В 1635 г. шведский комендант Кексгольма отметил таких опытных плотников и в числе беженцев из лена: мастера проживали и работали по специальности в городах России. Одним из ответвлений плотницкого производства являлось судостроение. На Свири, по берегам Онежского и Ладожского озер, на Белом море плотники-судостроители создавали корабли разных видов. Их суда использовались на рыболовном и зверобойном промыслах в штормовом Ледовитом океане, при транспортировке соли, а также для внутриозерных и речных перевозок купеческих товаров в южной части Карелии. По Ладоге и Неве на их судах купцы ходили к Балтийскому морю.

Торговая инфраструктура Карелии включала в себя не только специализированные районы производства и наличие скупщиков. Другим ее компонентом выступали центры торговли и транзита товаров. Сумский Посад Соловецкого монастыря, например, славился как основной торговый центр западного Беломорья по продаже соли и товаров морского промысла. Крупными торговыми и, одновременно, перевалочными пунктами для данных видов товара являлись торгово-складские поселения-рядки на Повенце и в Вытегре, а в Корельском уезде — в Сванском Волочке. Шуньга, Андома, Сумский Посад и Вытегра также специализировались на продаже товаров крестьянских текстильных промыслов. Там же продавали привозные холсты и полотно из Новгорода. Новгородцы и местные жители имели лавки и склады-амбары в Шале и на Шуйском погосте.

Наконец, территория Карелии с ее развитой системой озер, рек и волоков выступала транзитным звеном между морскими и крупными речными бассейнами. Белое море и Балтику связывал путь по Ладоге, Свири, Онежскому озеру до Повенца, а оттуда — по системе речек и волоков до Сумского Посада. Другая «морская дорога» проходила через среднюю Карелию, пересекая границу Корельского уезда и Лопских погостов в Поросозерской волости. Ладогу и Онежское озеро соединяли еще два пути — по рекам Олонке и Важинке. Из обеих рек по волокам суда попадали в Шую, а оттуда трасса шла по воде и волокам Заонежского полуострова к Повенцу. Связь с бассейном Волги осуществлялась по Вытегре и волоку, а с бассейном Северной Двины — по Водле, Кенскому волоку в р. Онегу и ее приток Емцу. На севере Карелии имелись пути к Ботническому заливу Балтики и к озерной системе Финляндии по местным озерам, рекам и волокам. С середины XVI в. открылись морские международные порты России на Севере: сначала Кола, затем Холмогоры; с XVII в. их сменил Архангельск. В целом этот порт обслуживал до 75% судоходной внешней торговли

Ткацкий станок

России с Западом. Товары из Карелии присутствовали и в этом грузопотоке. Гораздо значительней, однако, выглядела роль Карелии в русской торговле в балтийских портах Швеции. Олонецкие купцы, наряду с новгородскими, тихвинскими и ладожскими, контролировали с русской стороны внешнеторговые операции с этой страной. Особенно выгодно для них складывалась торговля в Ниеншанце (Канцах) — шведском порте в устье р. Охты на Неве. На торговле зарабатывала и казна, скупая у купцов заграничные золотые монеты (ефимки) для поддержания курса рубля. Балтийская торговля России складывалась из продажи пеньки, «сала» (рыбьего жира), свечей, холста, полотна, кожи (в том числе знаменитой юфти). Швеция поставляла в Россию крайне необходимые ей металлы, особенно медь. Объемы взаимовыгодной торговли росли. В 1697 г. шведы поставили в Россию уже свыше 41 тыс. пудов высококачественного железа и 168 пудов меди, что составило 25% от всего шведского экспорта металлов за тот год.

Олонец принимал иностранных купцов, особенно из Кексгольмского лена. На посаде для них был построен гостиный двор. Кроме олончан, богатые крестьяне из Лопских погостов и торговцы Кемского и Сумского острогов вели легальную и контрабандную торговлю со своими соседями в Финляндии. Иногда торговые дела отрывали лоплян и поморов на тысячу верст от дома, и не только в Москву и Новгород, куда они ежегодно привозили товары на продажу уже в первую половину XVI в., но и по всему Северу и даже в Сибирь на Ирбитскую ярмарку.

Судно поморов на севере. Конец XVI в.

Выше говорилось об оптовых закупках царской казной карельской и лопской пушнины. Действительно, купцы из Кексгольмского лена обновили старые торговые пути в российские центры торговли уже в 1620-е гг. сразу же после окончания русско-шведского пограничного размежевания. Они приезжали в Россию через Олонецкий погост. Ведя оптовую торговлю пушниной партиями в тысячи штук, карельские купцы сбывали товар на крупных ярмарках в Тихвине и Ярославле. С русской стороны торговлю регулировал приказной Олонецкого стана Дома св. Софии. Именно он давал разрешение купцам следовать в Тихвин, Ярославль и другие торговые города. Проезжие пошлины собирали олонецкие торговые целовальники. Видимо, через Сямозеро и Олонец на Тихвин следовали и богатые скупщики-карелы из Лопских погостов, не «отстававшие» в торговле от соплеменников из Кексгольма. Они скупали пушнину не только в своих погостах, но и в соседней шведской Остерботнии и Каяни. Ее население выплачивало коронные налоги по старинке пушниной. Бывало так, что жители продавали всю белку карелам-скупщикам, не оставляя ничего для королевской казны. Грозные указы королей в Оулу и Каяни о запрете продажи пушнины карелам из России оказывались почти безрезультатными.

Наличие развитой торгово-производственной инфраструктуры превращало Карелию в один из районов складывания всероссийского рынка. Данный социально-экономический процесс зародился в Карелии, как и в Поморском регионе страны в целом, уже в XVI в. Повсеместное производство продукции как для общероссийского, так и регионального и местного потребления вело к развитию товарно-денежных отношений и связанной с этим дифференциацией местного крестьянского и посадского (в городах Кореле и Олонце, рядках Сванском Волочке, Повенце и Вытегре) населения по доходам и долям своих владений в общинных промыслах.

Изба с амбаром. Конец XVIII в.

Материалы XVI-XVII вв. (писцовая документация и челобитья жителей) подразделяли крестьян и посадских на «лучших», «средних» и «молочших людей», а также на безземельных общинников-«бобылей» и не входивших в общину наемных работников «казаков». Но социальная дифференциация населения по признаку имущественного расслоения не являлась главной в сословно-феодальном государстве.

Коренные изменения в социальной структуре

Ведущим признаком социального разделения продолжало выступать отношение жителей к государству и частно-феодальным владельцам. С присоединением Великого Новгорода к России в конце XV в. в Карелии появился новый и многочисленный социальный слой — черносошное крестьянство, а в городе Кореле — посадские люди. Положение крестьян и посадских вытекало из сущности феодальной эксплуатации и, вместе с тем, государственного устройства России XV-XVII вв.

После 1478 г. все конфискованные в Карелии у новгородских феодалов боярщины и северные владения «пяти родов корельских детей» перешли в разряд волости великого князя. Термин «волость» в данном значении — это выражение собственности феодального государства на землю и ее природные богатства и, одновременно, правовое основание для властвования над населением как монарха лично, так и его управленцев (наместников, волостелей, дворецкого, казначея и дьяков). Верховная собственность на земли общин и их угодья порождали государственные налоги, прежде всего обежную и луковую дань. Таким образом, черносошные крестьяне и горожане, выплачивая дань, являлись подданными великих князей Московских (с 1547 г. — царей).

Характер государственного управления Россией оставался сословно-корпоративным: вместе с государем власть осуществляли представители знатных фамилий. Поэтому последние также имели право на долю в податях, именуемую кормом. Использование жителями в промыслах неземледельческих природных ресурсов влекло засобой наложение еще одного налога — оброка, льготным же оброком облагались вновь вводимые в сельхозоборот земли. Наконец, особая роль в приграничной Карелии принадлежала общегосударственной повинности — посохе. Посоха, или посошная служба, — это временная мобилизация населения на строевую службу в войска или замена ее натуральными отработками (строительством крепостей, дорог и т. д.), а также выплаты деньгами и продуктами, шедшими на военные цели.

Юридические условия жизни черносошного крестьянства и горожан совершенно не мешали каждому из налогоплательщиков-тяглегов владеть выделенным ему в пределах общины участком земли и угодий, с которыми он совершал различные частноправовые действия: передавал по наследству, продавал, дарил, завещал и закладывал местным и сторонним людям. В XVI в. государство следило лишь за тем, чтобы со всех зафиксированных в писцовой документации земель, угодий и промыслов общиной выплачивались налоги. В условиях кризиса 1570-х гг. в Карельском Поморье, например, Иван IV разрешил бобылям Керети купить опустевшие луковые угодья. Тем самым бобыли становились полноправными общинниками-волощанами, а казна получила возможность взимать с них все причитавшиеся с луков подати.

В начале XVII в. положение на Севере, в том числе и в Карелии, изменилось. В условиях разорения 1610-х гг. и массового бегства крестьян власти в своих интересах начали проводить политику прикрепления тяглеца к его земле. Но и крестьянские миры были заинтересованы в стабилизации положения. В противном случае обезлюдевшим общинам приходилось выплачивать налоги и за остававшихся на месте, и за сбежавших, что вело к еще большему обнищанию. К 1630-м гг. населенность Карелии восстановилась, но закрепостительная политика верховной власти, усиленная принятием в 1649 г. Соборного уложения, продолжала действовать.

Правовое положение черносошного крестьянства и горожан имело некоторое отличие в зависимости от того, какого рода управление осуществлялось на той или иной территории. Корельский уезд с 1500 по 1563/64 г. управлялся с помощью наместников, и поэтому жившие тут, по преимуществу в Задней Кореле, крестьяне назывались «наместничьими»: они выплачивали корм своим наместникам и именно им были подсудны. Заонежские погосты с 1496 г. по середину 1550-х гг. разделялись между государственными станами с волостелями, взимавшими корм. Местные крестьяне звались «оброчными». В Онежско-Ладожском межозерье часть крестьян проживала под управлением ведомств Дворца и Конюшенного пути, в пользу которых выплачивался оброк и производились отработки, прежде всего по содержанию двух важных торговых путей (олонецкого и важинского). Черносошное крестьянство Лопских погостов и беломорских Кемской и Шуерецкой волостей управлялось дьяками Новгорода, не имевшими права на корм. Но налоги с этих земель шли на поддержание и развитие приказной системы в Новгородской земле в целом. Наконец, Керетская волость и саами находились под властью московской Казны, где и аккумулировались собираемые тут подати.

Независимо от способа управления, все черносошные крестьяне Карелии являлись оброчными в широком смысле этого слова, так как выплачивали промыслово-ремесленный оброк. Выплаты подчеркивали денежную тенденцию в хозяйственном развитии края. Далее, отличаясь по административно-правовым признакам, они были весьма близки между собой по размерам и отчасти по структуре платежей. С полным правом к оброчным можно отнести черносошных, с 1584/85 г. — дворцовых крестьян Заонежских погостов: сменились органы и лица управления, но правовое и податное положение их жителей осталось прежним.

Существенные коррективы в правовом статусе части заонежцев произошли лишь во второй половине XVII в. Изменения связаны с постройкой на Заонежском полуострове Фоймогубского медеплавильного и Олонецких железоделательных заводов. В течение трех лет здания Фоймогубской мануфактуры возводились с применением методов внеэкономического принуждения. Так произошло первое, пока временное, прикрепление местных крестьян к заводским работам.

Одно время на Олонецких заводах Г. Бутенанта применялся труд наемных работников из местных крестьян. Но производство росло, и вскоре обнаружилась нехватка рабочих рук. Бутенант обратился к правительству с просьбой о приписке к заводам крестьян Кижского погоста. В 1694 г. его предложение было удовлетворено. По существу, на Заонежье распространилась одна из самых тяжелых форм феодальной внеэкономической эксплуатации: труд приписных крестьян на заводских работах соответствовал барщине в частновладельческом секторе сельского хозяйства. Установление такой зависимости далось правительству не легко. Раньше для привлечения населения на работы заводские приказчики зачастую применяли способ закабаления (в основном, с помощью хлебных займов с непосильными процентами). Уже тогда крестьяне поднимались на сопротивление заводчику. Так, в 1684 г. кижане во главе со старостой Константином Поповым напали на Устьрецкий завод и частично его разрушили. Подавила бунт команда стрельцов.

Попытка правительства приписать крестьян всего Кижского погоста к заводским работам вызвала Первое Кижское восстание (1694-1696 гг.). Восстание возглавили состоятельный посадский человек Григорий Тимофеев (родом из местной деревни Филипповской) и богатая верхушка кижан, которым заводские работы грозили разорением. Власти предполагали, что приписка вызовет недовольство жителей. Поэтому вместе с подьячим Дмитрием Ермолаевым в Кижский погост был послан отряд стрельцов. Кижане встретили их весьма недружелюбно — «с дубьем» — и выставили из погоста. Настроенные решительно бунтовщики дали письменные обязательства Г. Тимофееву в том, что будут «стоять за него», что бы ни случилось. Прежде всего, кижане послали в Москву ходоков с челобитьем-протестом, чтобы мирным путем добиться от властей восстановления своих прав черносошных крестьян. Но в столице выбранных представителей арестовали и допросили в Новгородском и Преображенском приказах (последний ведал политическим сыском в России).

Выяснив намерения кижан и получив от Г. Бутенанта жалобу на «ослушников», весной 1695 г. правительство направило в Заонежье еще один стрелецкий отряд под началом стольника Преображенского приказа А. Брянченинова и подьячего Новгородского приказа П. Курбатова. Им удалось арестовать кижских старост. Узнав о случившемся, кижане в большом числе окружили стрельцов и потребовали от Брянченинова и Курбатова освободить своих вожаков. Московские посланцы не решились применить военную силу и выполнили это требование. В следующем 1696 г. к Брянченинову и Курбатову прибыл еще один отряд стрельцов в 300 человек при трех пушках. Только с их помощью удалось осуществить приписку крестьян Кижского погоста к Олонецким заводам, которые до этого, все два года восстания, не работали. Крестьяне стали «во всем послушны» Г. Бутенанту, а правительству было важно наладить производство, поэтому репрессивных мер к восставшим не применялось.

Государевы земли Карелии заселяло и поместное крестьянство. Поместья в Передней Кореле и Заонежских погостах составляли такую же часть «волости великого князя», как и оброчные черносошные земли, находясь лишь в условном владении (а не в собственности) помещиков. Поместные крестьяне выплачивали государству дань и выполняли посоху. Но вместо уплаты государству оброка они несли повинность в пользу помещиков, выплачивая им феодальную ренту под названием доход. Поэтому в расчете на один двор налоги в казну у поместных крестьян были в 1,5 раза ниже, чем у оброчных. Но и доход помещика строго регламентировался. Его взимание не должно было вести к снижению податных возможностей поместных крестьян, «чтобы великих князей дань и посошная служба не залегла». Кроме того, в Карелии, как и повсюду в стране, помещики получали доход в основном продуктами сельского хозяйства, а не деньгами, что, безусловно, тормозило развитие товарно-денежной составляющей поместной экономики.

Закон («Судебники» 1497 и 1550 гг.) давал поместным крестьянам право на «Юрьев день» — уход в конце осени к другому владельцу или в черносошную волость; крестьянин должен был расплатиться с прежним владельцем по всем долгам. К концу XVI в. уход стал затруднительным из-за закрепостительной политики центрального правительства, заинтересованного в стабилизации поместной системы. Соборное Уложение 1649 г. вообще упразднило право на «выход». Но на всем протяжении XVII в. поместные крестьяне покидали поместья, не считаясь с новыми порядками.

Крестьяне Карелии на частновладельческих землях делились на крестьян своеземцев и крестьян монастырей. Их главное отличие от черносошных крестьян заключалось в подчинении административно-судебной власти своих господ. Своеземцы Корельского уезда и Заонежских погостов являлись местными наследственными собственниками земель, не конфискованных Иваном III. Их крестьяне в социально-экономическом смысле походили на крестьян поместных. Государству они выплачивали дань и исполняли посошную службу, а своеземцу приносили доход. Волостка своеземца, в отличие от поместья, являлась не государственной, а частной собственностью, поэтому его крестьяне находились в большей подчиненности, нежели поместные. И все же государство следило за взиманием феодальной ренты, закрепляя ее размеры в писцовых книгах: доход своеземцев, как и помещиков, не превышал пятой части от валового продукта крестьянского двора.

Монастырские крестьяне Карелии испытывали на себе ту же феодальную эксплуатацию, что и крестьяне своеземцев. Но вотчинная (частная) собственность монастырей на земли и угодья являлась корпоративной, то есть по существу неотчуждаемой, ибо по традиции обители не продавали, не закладывали и не завещали никому свои вотчины. В Карелии размеры вотчин главных новгородских монастырей (Юрьевского, Спасо-Хутынского, Николо-Вяжицкого, Антониева) и карельских (в XVI в. — Валаамского и Коневского, в XVII в. — Соловецкого и Александро-Свирского) значительно превосходили волостки своеземцев. Их крестьяне, выплачивая налоги государству и доход-ренту обители, могли легче осуществлять «маневр» экономическими возможностями своего хозяйства, опираясь на значительные природные богатства вотчины. Но большинство местных обителей-«пустыней» или вовсе не обладали вотчинами, или имели лишь по несколько крестьянских дворов (Успенский Муромский, Троицкий Клименецкий, Рождественский Палеостровсий монастыри). Все крупные и мелкие монастыри занимались выгодной торговой деятельностью, в которую вовлекались и их крестьяне. К тому же в крупных вотчинах они жили стабильными крепкими общинами, что, несомненно, облегчало их экономическое и социальное положение.

Наиболее развитым районом вотчинно-поместного землевладения в Карелии выступал Корельский уезд, особенно Передняя Корела. Но и там численность крестьян у помещиков, монастырей и своеземцев не превышала 20% от всего населения уезда: по наиболее полным данным 1500 г., им принадлежало 886 из 4439 тяглецов во всем уезде.

Город: ремесленники и знать. Миниатюра из Лицевого летописного свода XVI в.

Кроме крестьян податное население Карелии включало горожан Корелы и рядков Сванского Волочка, Повенца и Вытегры, а со второй половины XVII в. — и нового города Олонца. К ним также относятся монастырские и черносошные торговые люди, переведенные в города из вотчин местных обителей и деревень. Двойное превышение темпов прироста городского населения над сельским в Корельском уезде в 1500-1568 гг. не только говорит о более благоприятных условиях проживания под защитой крепостных стен, но и указывает на бурное развитие в Кореле и рядке Сванском Волочке товарно-денежных отношений.

В XVII в. товарно-денежная направленность городского хозяйства еще более упрочилась. С 1649 г. Олонец становился городом со стабильным торговым населением, в котором начинали складываться купеческие династии. В 1670-х-1680-х гг. он выдвинулся в крупнейший из северных городов России, превосходя по числу жителей тогдашние Архангельск, Холмогоры и Каргополь. Показательна и социальная структура олончан. В 376 из 726 его дворов селились посадские люди. Верхушку их составляли 60 семей наиболее богатых горожан (Свешниковых, Гуттоевых, Рухтуевых, Окуловых, Лергоевых и др.). Оставшиеся 350 дворов распределялись так: в 300 дворах проживали стрельцы, в 15 пушкари с семьями и 35 дворов принадлежало администрации и церковным людям. Напомним, что стрельцы, помимо своих прямых военных обязанностей, традиционно занимались ремеслом и торговлей, иногда в довольно крупных размерах. Но закрепление посадского (бывшего крестьянского) населения в новом городе осложнялось условиями приграничья. Крепость поначалу не могла предоставить многим достаточных средств к существованию. Уездные бюджеты первого десятилетия существования Олонца отмечали одинаковую общую сумму оброка с торговых лавок олончан; на время войны со Швецией заграничная торговля пришла в упадок. Поэтому горожане продолжали цепко держаться за свои старые деревенские участки.

По своему положению горожане — посадские — приближались к черносошным крестьянам, подразделяясь на «лучших», «средних» и «молочших людей». Подданные московских монархов, они выплачивали государственные налоги. Но, в отличие от крестьян, размеры их податей зависели не от запашки, а от величины дворов. Зажиточные горожане владели лавками, складами-амбарами, мельницами и богатыми промысловыми угодьями, с которых шел немалый оброк в казну. Жители города управлялись наместниками, затем воеводами. Как и крестьяне, посадские обладали общинной организацией, выбирая из своей среды старост, целовальников, «таможенных голов» и других лиц самоуправления.

Немногочисленное господское сословие в Карелии представляли помещики и своеземцы (земцы). Здесь, как и во всей Новгородской земле, помещики появились в конце XV в. Их «испомещали» на землях, конфискованных у бывшей правящей элиты Новгородской республики. По своему происхождению первые помещики — Путятины, Пушкины, Печенеговы, Савины, Барыковы, Редровы — были военными слугами и вассалами («дворовыми» и «детьми боярскими») знатных родов Московской державы. В Передней Кореле поместья располагались в прежних «волостях за владыкою», прикрывая собой всю тамошнюю границу со Швецией. Военная служба оставалась их первейшей обязанностью, именно за нее они наделялись поместьями. Поместье — условное владение на время службы, но помещик имел право на самостоятельное обустройство хозяйства: зазывал туда вольных крестьян, выдавал им в долг денежную и семенную ссуды и давал другие льготы, необходимые для устойчивого развития. Не случайно именно район поместного землевладения по южному берегу Онежского озера в первые две трети XVI в. отличался наибольшим приростом населения.

Сведения «писем» Корельского уезда 1500, 1539 и 1568 гг. указывают на соблюдение принципа наследственности условного владения. Как правило, потомки первых помещиков продолжали служить, имея те же земли, что и их отцы и деды. Наследникам поместий было легче поддерживать там доходное хозяйство, а государство, в свою очередь, получало выгоду от исправной службы обеспеченного довольствием помещика. Но в случае отсутствия у последнего взрослых сыновей после его смерти поместье вновь отходило государству, которое размещало там нового помещика, оставляя, впрочем, малую часть бывшего владения вдове и детям «на прожиток». Поступив на службу, выросшие дети могли получить обратно старое поместье своего отца. Таким образом, правительство проводило политику стабилизации сферы поместного землевладения.

Эффективность такой политики достигалась при относительно спокойном военно-политическом положении. Разорительные Ливонская война и опричнина, однако, вынудили государство к небывало длительному напряжению всего социально-экономического потенциала страны, которое вылилось в грозный кризис. В Карелии, в частности, в 1580-х гг. поместная система потерпела крах. Так, в 1580-1581 гг. Швеция захватила Корельский уезд и удерживала его по 1597 г., а в 1611 г. она вновь овладела уездом. В результате интервенции русские помещики потеряли свои владения в Передней Кореле.

Другой очаг государственного поместного землевладения находился в южной части Заонежских погостов. По своему правовому положению условно-служилого держания к нему примыкали поместья служилых «детей боярских» Дома св. Софии. Вследствие гибели помещиков в войне и разорения, в начале 1580-х гг. поместья на государевых землях исчезли; бывшие поместные крестьяне стали черносошными, в управлении — дворцовыми. Сохранившиеся в северном Заонежье четыре незначительных по размерам поместья лишь высвечивали безрадостную для правительства картину упадка всей поместной системы Новгородской земли. И к 1620-м гг. положение в сфере поместного землевладения в руссийской половине Карелии существенно не изменилось: в 17 поместьях (в основном — Дома св. Софии) в «живущем» дозорщик князь Лыков застал 60 дворов крестьян и бобылей, а 169 дворов стояли пустыми. Учреждение в 1649 г. Олонецкого уезда также не принесло заметных изменений. Часть небольших поместий объединились в более крупные, но и к 1678 г. во всех 10 остававшихся поместьях насчитывалось 42 двора.

Переписи 1648 и 1678 гг. свидетельствуют, что доля запустевших дворов вследствие крестьянских побегов в небольших поместьях Заонежских погостов превосходила аналогичные запустения на смежных с ними землях густонаселенных и обширных дворцовых (черносошных) волостей. Так, помещик Лаврентий Иванович Саблин жаловался в 1678 г. переписчикам, что крестьяне одной из его деревень «збежали, а дворы свои выжгли в прошлых годех». Порой число беглецов превосходило количество оставшихся, как, например, в шунгском поместьи князя Никиты Елизаровича Путятина.

Еще одним слоем господ в Карелии являлись своеземцы. В начале XVI в. несколько десятков их проживало в Корельском уезде как в Передней, так и в Задней Кореле. Они унаследовали от своих предков — карельской знати — небольшие вотчины (волостки, в основном по несколько деревень в каждой), частью которых владели сообща по два и более своеземцев-родственников. Такое же положение характеризовало и своеземцев Заонежских погостов. В отличие от помещиков своеземцы-вотчинники могли распоряжаться землями водосток по своему усмотрению: завещать, дарить, обменивать, закладывать. Власти лишь фиксировали такие акты в писцовых книгах. Но если у своеземца не оставалось сына, его волостка после смерти переходила государству, которое наделяло выморочными владениями своих помещиков.

Увеличить фонд поместного землевладения в первой половине XVI в. государство пыталось и другим способом. Писцовая книга Корельского уезда 1568 г. не отметила ни одного из многочисленных в 1500 г. своеземцев — вместо них появились земцы. Но анализ имен земцев и месторасположения их владений показывает, что все они являлись прямыми потомками карельских своеземцев 1500 г. Писцовая книга Обонежской пятины 1563 г. проливает свет на преобразование. В Заонежских погостах тогда проживали и своеземцы, и земцы, и помещики, и «письмо» отметило каждого из них под соответствующей рубрикой. Из его материалов следует, что произошло верстание — зачисление части своеземцев на государеву службу. При этом своеземцы теряли вотчинные права на земли, переходившие в собственность государства: их деревни записывались в специальные «земецкие книги», после чего бывшие своеземцы получали волостки обратно, но на условиях поместного права; за хорошую службу им полагалась «поместная прибавка» землей и деревнями. Такие своеземцы-помещики и назывались земцами. В приграничном Корельском уезде к 1568 г. все своеземцы оказались поверстанными на службу, обеспеченную рентой с их некогда собственных вотчин, а теперь поместий на государевой земле.

Так на примере земцев Карелии прослеживается политика государства в середине XVI в. по расширению поместной системы — включение, в служилый слой помещиков нового отряда землевладельцев. И судьба земцев повторила судьбу всей поместной системы в Карелии: после Ливонской войны и шведских захватов землевладение земцев исчезло. С тех пор обычная структура населения Карелии включала: крестьян — черносошных, дворцовых, а затем и заводских, монастырских и очень немногих поместных; посадских — горожан и жителей рядков, в том числе купцов и военных (стрельцов); церковных людей (монахов, белое духовенство и причт); наконец, государственных администраторов.

Социально-экономические, этнодемографические и политические процессы, однако, не отражают всего многоцветия исторического полотна. Население Карелии, как и любого другого уголка России, создавало собственную культурную среду. Одной из главных отличительных черт культурного развития являлась его целостность, нерасчлененность на различные временные пласты, резко отличные друг от друга. Так, в области обычаев, пронизывавших все сферы народной жизни, почти невозможно отделить культурные наработки новгородской и московской эпох. Поэтому точнее говорить о традиционной культуре Карелии в целом.