В последние десятилетия XV в. стремительно образовалось мощное суверенное государство — Россия. Этапным шагом в ее централизации явилось присоединение Иваном III Великого Новгорода к своей державе в феврале 1478 г. Еще через два года, в 1480 г., Москва освободилась от вассальной зависимости Золотой Орде. Карелия оказалась в сфере внимания общероссийской внутренней и внешней политики. Как и вся страна, край подвергся воздействию главных политических и социально-экономических тенденций, изменивших его прежнее историческое бытие.

Примерно к середине XVI в. в России произошел переход от порядков феодальной раздробленности к сословно-представительской монархии, а в дальнейшем, со второй трети XVII в., утверждался абсолютизм. Поэтому в центре и на местах постоянно видоизменялись приемы и сам характер властвования. На Севере утверждалась система государственного феодализма. Кроме того, в условиях возобновления русско-шведского соперничества Карелия оказалась важной в стратегическом отношении пограничной территорией. Внешнеполитическая конъюнктура заставляла центральное правительство в Москве внимательно учитывать местные особенности.

Кремль ценил северные земли и по экономическим причинам. Уже в середине XVI в. обширный и богатый регион Поморья — от Карелии до северного Урала — давал около половины всех государственных доходов, в основном — в виде различных налогов с черносошного крестьянства (в будущем — сословной группы государственных крестьян) и горожан-посадских. Товарно-денежные отношения поворачивали северян в сторону рынка в большей степени, нежели население частновладельческих вотчин. Довольно высокий местный производственный потенциал дополнялся немалыми выгодами от заграничной торговли России на Севере.

Все это ставило Карелию в ряд значимых для центра земель. Стремление Ивана III (1462-1505 гг.) и последующих русских монархов укрепить в них свою власть осуществлялось в первую очередь с помощью реформирования административно-территориального устройства и управления. Теперь властные институты на местах соблюдали интересы и обслуживали потребности внутренней, внешней и военной политики России.

Начальные административные преобразования

После 1478 г. большая часть Карелии вошла в Новгородский уезд. Туда Иван III зачислил Заонежские погосты — земли бывших «боярщин» вокруг Онежского озера и Выгозера, на Олонецкой равнине и в Посвирье, а также Лопские погосты с беломорскими волостями Кемью и Шуей (в прошлом — владения «пяти родов корельских детей»). Область Корельского наместничества новгородских времен в 1500 г. он выделил в административно самостоятельный Карельский уезд с центром в городе Кореле. Керетская волость и земли саами на Крайнем Севере оказались в составе Двинской земли.

Основные органы управления Карелией находились в Москве и Новгороде и всегда оставались под жестким надзором русских монархов. Главными управленцами выступали наместники Новгорода. Они проводили в жизнь политику и интересы центральной власти. В наместники назначались бояре и окольничие, представлявшие в своем лице высшую управленческую элиту России — членов Государевой думы. Будучи кормленщиками, они ведали оперативным государственным управлением, творили суд, контролировали важнейшие военные и торговые коммуникации, получая с жителей корм и пошлины от суда и торговли.

Твердую власть над Новгородской землей с помощью наместников Москва дополнила новым приказным (пробюрократическим) способом управления — через новгородских дворецкого и дьяков Казны и Дворца. Приказные назначались Кремлем и властвовали вместе или параллельно с наместниками. Так, в Заонежских погостах дворецкий Новгородского дворца и его дьяки ведали местным землевладением. На основе указов из столицы они производили суд по возникавшим в данной сфере делам, разграничивали погосты и землевладения, наделяли монастыри вотчинами.

Дьяк Новгородской казны собирал налоги в городах. Кроме того, ему подчинялась на севере Карелии Кемская и Шуерецкая волости — обширная территория от Карельского берега Белого моря до фактической границы со Швецией. Его подьячий приезжал туда ежегодно, взимая налоги и проводя следствие по судебным делам и искам их жителей. Но сам суд над «лоплянами» дьяк Казны вершил в Новгороде. Наместникам же правительство запретило вмешиваться в управление, судить и собирать подати с населения этих земель. В 1539 г. по указу из Москвы власть дьяков Казны над Кемью и Шуей перешла в руки новгородских дьяков Дворца.

В конце XV — первой половине XVI в. новгородские наместники и дворецкие совместно осуществляли функции военного управления Новгородской землей. Им были подвластны местные военные — помещики. В случае войны власти Новгорода проводили их мобилизацию и командовали поместными войсками. Поэтому и поместное землевладение, и суд над помещиками находились в общем ведении наместников и дворецкого.

Своеобразный характер отличал дипломатические связи России с ее северо-западными соседями, прежде всего со Швецией. С восстановлением национальной шведской суверенной государственности в 1523 г. и по 1610-е гг. Москва отказывалась признавать Стокгольм равным себе партнером в переговорах. По понятиям и терминологии тех лет она приравнивала свою «честь» (международный вес) к «чести» Священной Римской империи. Швеции же «по старине» выпадала участь дипломатических связей лишь с «Новгородским государством» русских монархов. Безусловно, внешнеполитический курс России по отношению к Швеции вырабатывался в Кремле. Но официально главными лицами в связях со Стокгольмом выступали новгородские наместник и дворецкий, а с последней трети XVI в. — воеводы Новгорода. Именно они, от своего имени и за своими печатями (а не от имени русского монарха и его печатью), заключали государственные договоры и соглашения с королями Швеции.

Особняком в административном устройстве Карелии стояла Керетская волость и земли саами на Крайнем Севере. Там военно-поместные преобразования не проводились. Волость Кереть и саамские становища не подчинялись ни Новгороду, ни Холмогорам (центру управления Двинской земли, куда они входили территориально). В Керети государственную власть осуществляли местные данщики и слободчики, а у саами — Кольский данщик. Все эти управленцы назначались московским казначеем и только ему были подотчетны. Дело в том, что из Керети прямо в столицу поступал редкостный налог — десятая доля жемчуга, добывавшегося керетчанами в местных речках. Кольский данщик ведал саамскими промыслами жемчуга в северной Норвегии.

Иван III. Гравюра из кн. А. Тевэ XVI в.

Помимо государственной администрации московские государи управляли Новгородской землей еще и через ее церковную структуру. В конце XV — первой половине XVII в. она включала новгородского владыку — архиепископа (митрополита) и руководящий штат Дома св. Софии: его бояр, дворецких, дьяков, посылаемых на места сборщиков церковных налогов — десятинников и управителей церковных станов (в Карелии — Олонецкого стана). Все они исполняли не только церковные, но и государственные полномочия по управлению, суду, сбору податей, проведению сысков и дозоров на обширных землях новгородской кафедры, в монастырях и церквах. Повсюду в Новгородской земле владыка контролировал религиозную жизнь: судил мирян, священников, монашество и причт по всем духовным делам; в его казну шли немалые церковные сборы и пошлины.

Крупнейшим административным преобразованием в Карелии явилось создание в 1495/96 г. в Новгородской земле пятин — пяти военно-мобилизационных округов. Основой военной мощи России на Северо-Западе становились поместные войска, которые срочно создавались взамен упраздненных отрядов новгородского боярства. Корельская земля от Ладоги до Белого моря, как и земли Ижорская и Водская, населенные родственными карелам народностями ижорой и водью, вошла в состав Водской пятины. Заонежские погосты стали частью Обонежской пятины, которая объединила древневепсские земли и старые торгово-промысловые пути к Белому морю. Проводить данную реформу в жизнь Иван III поручил своим «государевым писцам», в том числе в Водской пятине — Дмитрию Васильевичу Китаеву и в Обонежской пятине — Юрию Константиновичу Сабурову. Именно они «испомещали» первых помещиков, наделяя их землей бывших вотчин новгородских бояр, а в Передней Кореле — и старинного кормления Дома св. Софии по границе со Швецией. Но карельская феодальная знать под общим названием своеземцев сохранила вотчины в приладожской части Корельской земли.

Реформирование на территории Карелии продолжилось в самом конце XV в. В 1496 г. под руководством писца Ю. К. Сабурова на землях бывших боярщин в Заонежских погостах Новгородского уезда были образованы станы — округа сельских кормлений во главе с волостелями. Независимые в своей деятельности от наместников Новгорода, кормленщики-волостели получали корм с подвластного им населения.

Поместная конница. Гравюра из кн. Герберштейна XVI в.

В станах они ведали оперативным государственным управлением и судом. Сложные вопросы военно-поместной системы и фиска оставались в компетенции наместников и дворецкого Новгорода с их аппаратами власти. Материалы обонежских налогово-кадастровых переписей (письма) 1496 и 1563 гг., однако, не разграничивают территории станов и не дают представления о числе составлявших их погостов. Но ряд других источников XVI-XVII вв. позволяют прояснить эту проблему.

Выгозерский стан — самый северный в Заонежье. В грамоте Ивана IV-(не позднее 1543 г.) выгозерским губным старостам отмечены волости Выгозерского погоста, давшего название стану — Выгозеро, Сума и Нюхча. К стану относился и Шунгский погост (местные крестьяне Палеостровского монастыря в 1550 г. освобождались царем Иваном IV от суда выгозерского волостеля). Судя по грамоте царя Михаила Романова толвуйскому попу Ермолаю 1618 г., в стан входил и Чёлмужский погост. Наконец, Платежная книга (список податей) Заонежской половины Обонежской пятины 1628/29 г. зачисляла в Выгозерский стан Выгозерскую волость, Чёлмужский и Толвуйский погосты, а Шунгский погост относился уже к дворцовому Олонецкому стану. Таким образом, на протяжении почти всего XVI в. Выгозерский стан включал четыре северных погоста Заонежья: Выгозерский, Шунгский, Толвуйский и Чёлмужский.

Погосты Водлозерский, Пудожский, Шальский и Андомский на восточном побережье Онежского озера составляли Водлозерский стан. Три первых погоста охватывали бассейн р. Водлы, а четвертый — р. Андомы. Вместе с тем в жалованной грамоте Палеостровскому монастырю 1550 г. упомянуты водлозерский и пудожский волостели, причем последний контролировал Пудожский и Шальский погосты. Следовательно, к середине XVI в. здесь имелись два стана — Водлозерский и Пудожский, которые затем, с отменой кормлений, объединились в один Водлозерский стан.

Южные погосты (Вытегорский, Мегорский, Оштинский, Остречинский, Важинский и Веницкий) в XVI — первой половине XVII вв. входили в Оштинский стан. Черносошные крестьяне Пиркинского погоста на устье Свири после 1563 г. выплачивали налог «за наместнич доход», что говорит об их принадлежности к обширному кормлению новгородских наместников, а не к Оштинскому стану.

Дворцовый Олонецкий стан XVII в. не известен по источникам XVI в. По восточному берегу Ладоги тянулись земли старинного Олонецкого стана Дома св. Софии с центром в Ильинском погосте. Восточная же половина Олонецкого погоста вместе с Шуйским и частью Кижского погостов относилась к землям Дворца и дворцового ведомства Конюшенного пути. Тем самым их власти получали немалые подати, контролируя доходный олонецкий торгово-промысловый путь из р. Олонки к Повенцу через Заонежский полуостров и богатейшие рыболовные промыслы в северной части Онежского озера. Видимо, государев Олонецкий стан был образован при проведении дворцовой реформы 1584/85 г. в составе трех погостов: Олонецкого, Шуйского и Кижского, а с 1628/29 г. — и Шунгского.

Итак, административные округа-станы в первой половине XVI в. включали, главным образом, оброчные черносошные земли бывших боярщин Заонежья (кроме Пиркинского погоста). Их состав: Выгозерский, Водлозерский, Пудожский и Оштинский станы — не совпадал с территориально-становой разбивкой конца XVI-XVII вв.

Важнейшим преобразованием в Карелии стало создание в 1500 г. Корельского уезда из приладожских Передней и Задней Корелы. Они были выведены из Новгородского наместничества и уезда и отданы в управление вновь назначаемым, теперь уже из Москвы, наместникам г. Корелы. Как и в новгородское время, наместники Корелы являлись кормленщиками: в корм шла доля податей с населения Задней Корелы и частично — Передней Корелы. В своем уезде они самостоятельно осуществляли административно-судебные полномочия, но надзор за сферами землевладения и фиска делили с новгородскими приказными властями.

Первыми великокняжескими наместниками в Корелу Иван III назначил близкого своей семье князя Ивана Ивановича Пужбольского-Ростовского и опытного писца-администратора Ю. К. Сабурова. В 1505 г. наместниками стали видный дипломат Иван Иванович Ощерин (сын окольничего в Думе Ивана III) и Иван Иванович Бобров, чей брат занимал высокую военно-придворную должность оружничего великого князя Василия III (1505-1533 гг.). Наместники Корелы представляли младшие ветви знатных правящих родов России. Такое положение их в феодальной иерархии подчеркивало подчиненное положение Корельского уезда перед «старшим» Новгородским. И действительно, наместники Корельского уезда подчинялись властям Новгорода в сферах внешней и военной политики.

Корельские наместники исполняли важную роль по организации связи между Новгородом и Стокгольмом в системе русско-шведских дипломатических отношений. Параллельно те же функции ложились на плечи наместников г. Орешка — уездного центра Ижорской земли. Со шведской стороны такие полномочия имели правители г. Выборга. Наместники городов Корелы и Орешка, шведские правители Выборга и Выборгского лена регулировали взаимоотношения своих порубежных жителей (помещиков, своеземцев, горожан и крестьян), особенно в вопросах торговли и прав на использование промысловых угодий у линии границы.

Феодальная верхушка уездного общества — русские помещики и карелы-своеземцы — вместе со своими дворовыми людьми составляли поместное и земское ополчение уезда во время войн. Их возглавляли наместники г. Корелы. На северо-западном театре боевых действий эти войска Корельского уезда составляли вспомогательный «полк левой руки». А наместники и дворецкие Новгорода (старшие воинские начальники всей Новгородской земли, в том числе и Карелии) командовали основными поместными силами Севера — «большим полком» и «полком правой руки».

Такая продуманная система внешнеполитических и военных полномочий властей Новгорода, Корелы и Орешка сложилась под влиянием неудачной для России войны со Швецией 1495-1497 гг. Иван III повел ее, стараясь присоединить западно-карельские земли, отошедшие от России по условиям Ореховецкого мирного договора 1323 г. Претендовавший на шведский трон датский король Ханс поначалу поддержал Россию, но после своей победы отказался выполнить договоренности. Русские же войска не смогли овладеть Выборгом и оспариваемыми землями. В свою очередь Иван III, противодействуя усилившейся Дании, создал на северо-западном пограничье пять уездов с центрами в Кореле, Орешке, Яме, Копорье и Ивангороде и наделил наместников там соответствующими военными и дипломатическими полномочиями.

Равновесие сил на границе привело к заключению в 1510 г. в Новгороде 60-летнего перемирия между «Новгородским государством» русских монархов и Швецией (наместничеством датской короны). Проблема пограничной черты отрегулировалась русско-датским договором 1516 г., один из пунктов которого гласил: «рубежь ведати на обе стороны по старине», то есть по линии Ореховецкого мира 1323 г.

Воеводы-администраторы и крестьянско-посадское самоуправление

Поначалу воссоздание в 1523 г. национального Шведского королевства не принесло изменений в пограничье. Правда, шведы, проводя политику постепенной колонизации земель карелов у Ботнического залива Балтики, попытались подделать текст Ореховецкого мира так, чтобы вся Остерботния оставалась за Швецией. Следуя этой политике, шведский король Густав Ваза (1523-1560 гг.) развязал пограничную войну с Россией. Она началась в 1554 г. мелкими стычками в карельском и ижорском приграничье и продолжилась походами русских войск на Выборг и в южную Финляндию в 1556 г. В войне столкнулись, с одной стороны, шведские притязания на карельские земли и требование дипломатического паритета в отношениях с Россией, а с другой — отстаивание Москвой границы 1323 г. и защита, в ее понимании, «чести» в международных отношениях. Проиграв войну, Швеция заключила в марте 1557 г. в Новгороде вынужденное перемирие на прежних условиях.

С середины 1550-х гг. в Корельский уезд посылались уже и наместники, и воеводы — военные и дипломаты. Из кормленщиков на «Большей половине» г. Корелы обосновались Михаил Михайлович Тучков и князь Иван Петрович Звенигородский, а на «Меньшей половине» управлял Иван Иванович Бутурлин. С 1500 г. население уезда удвоилось, соответственно увеличилась и общая сумма корма. Воеводами царь Иван IV Васильевич Грозный (1533-1584 гг.) послал в Корелу Андрея Андакана Федоровича Тушина, Захария Ивановича Очина-Плещеева и других. Безусловно, сих помощью центральное правительство усилило свой контроль над Корельской землей к началу основных боевых действий. Все вместе и каждый по отдельности в сферах своих полномочий они помогли восстановить приграничное status quo.

В 1560-е гг. обстановка изменилась. С 1558 г. Россия повела затяжную Ливонскую войну, разгромила Ливонский орден, а затем защищала свои приобретения в Прибалтике от экспансии Польши (которая с 1559 г. объединилась с Литвой в Речь Посполитую). Новый шведский король Эрик XIV (1560-1568 гг.), связанный войной с Данией, выступал за дружественные отношения с Россией. В свою очередь сложное положение в Прибалтике заставило Ивана IV пойти на сближение со Стокгольмом. Опытный политик, он отнесся к понятию «чести» весьма прагматично. Отвергнув поначалу просьбу короля Эрика признать его «братом» себе, другими словами, перейти к паритету в отношениях со Швецией, царь все же решил изменить русскую систему внешнеполитических отношений с королевством. С этой целью в 1562/63 г. он упразднил наместничество в Новгороде. Его наместник князь Ф. А. Булгаков-Куракин в том году стал новгородским воеводой-администратором. В следующем 1563/64 г. произошло упразднение наместничества и в г. Кореле — там также утвердилась власть воевод. И уже в 1563 г. царь лично принял шведских послов. После долгих переговоров в 1567 г. они заключили с Иваном IV соглашение, по которому царь признавал Эрика XIV «братом» себе, но лишь в случае, если Швеция выдаст России жившую там польскую принцессу Екатерину (жену брата короля принца Юхана). Договор провалился: в 1568 г. принц свергнул с престола Эрика и сам занял трон.

Данные внешнеполитические акции привели к изменению системы управления в Карелии. Утвердившиеся в Новгороде и в Кореле воеводы-управленцы «на годовом» сроке по своему статусу отличались от наместников-кормленщиков. В одном из первых сохранившихся «наказов» (инструкций) таким воеводам кратко, но емко определялось их положение: «велел ему государь...быти на своей государеве службе». Таким образом воеводский пост рассматривался в качестве административной должности, а не как пожалование-награда кормом за прошлую службу. Воевода мыслился прежде всего послушным исполнителем, верным проводником интересов и решений царской власти. С самого начала 1570-х гг. в приграничном Корельском уезде главным царским делом являлось обеспечение безопасности северо-западных рубежей.

Те годы характеризовались резким ухудшением военно-политического положения России. Иван IV проиграл Ливонскую войну. В 1582 г. ему пришлось заключить с Польшей десятилетнее перемирие, а в 1583 г., когда шведы захватили балтийское побережье России у Финского залива, новгородские воеводы подписали перемирие со Швецией. Ранее, в 1570-е гг., шведы вели боевые действия и в Корельском уезде. В ответ Москва предприняла шаги по усилению военной мощи пограничья. Вместе с новыми войсками из стрельцов и казаков в г. Корелу назначались воеводы — талантливые военачальники Василий Константинович Старого Сухово-Кобылин, думный дворянин (член правительства — Думы) Михаил Андреевич Безнин-Нащекин, самой крепостью командовал Григорий Никитович Бороздин-Борисов (боярин удельного князя Тверского Симеона Бекбулатовича). Они не раз побеждали вторгавшегося противника, заставляя шведов отступать за рубеж. Но в 1580 г. русским потребовалось собрать армию для обороны осажденного Пскова; полководцев и их войска отозвали из уезда. Корельская земля осталась без должной защиты.

Осенью 1580 г. шведы под командованием Понтуса Делагарди подошли к городу Кореле. Лишенная сильного гарнизона крепость капитулировала 5 ноября. В 1580-1581 гг. был захвачен почти весь Корельский уезд, кроме северо-восточной Ребольской волости. Шведы следовали политике своего короля Юхана III (1569-1592 гг.), в союзе с Речью Посполитой навязавшего России разорительную военную кампанию на два фронта. Его программа оккупации северных земель России предусматривала захват всей Карелии и выход к берегам р. Свири и к Белому морю. Реализуя ее, шведы не только взяли Корельский уезд, но и вторгались в Лопские и Заонежские погосты, повсюду производя страшные опустошения; их рейды в Поморье продолжались до начала 1590-х гг. Для отражения иностранной агрессии на Крайнем Севере с конца 1570-х гг. царь стал направлять воевод в Карельское Поморье, а с 1582 г. — ив Колу.

Иван IV. Портрет конца XVI — начала XVII в.

Воеводское управление служило и целям внутренней политики. Правительство в Москве все в большей мере использовало на местах традиционные институты самоуправления населения, за которыми, по убеждению Кремля, требовался надзор. И установление воеводств в Новгороде и в Кореле сопровождалось и в известной степени способствовало становлению в Карелии практики самоуправления, опиравшегося на общинную организацию населения. В крае издревле общины крестьян образовывали волости, боярщины и перевары. Общины сохранились и в «московское» время. Во главе их стояли старосты (сотские, пятидесятские, десятские — в зависимости от величины той или иной общины). Они избирались крестьянами и горожанами в основном из «людей добрых» — представителей зажиточной верхушки общинников, например, собственников торговых лавок и амбаров или совладельцев богатых промысловых угодий.

Клятва на суде. Гравюра из кн. А. Олеария, изд. 1719 г.

Первейшая обязанность старост и других «людей добрых» перед общиной состояла в защите ее волостных земель от сторонних захватов. Государство вполне признавало данные традиционные права. При расследовании возникавших на местах споров из-за «межи» оно всегда призывало старост свидетельствовать на суде об истинных границах общинных владений. В случае отсутствия на местности таких точных меж последние также устанавливались старостами заинтересованных сторон под присмотром государственного администратора. Более того, выделение по царским указам земель новым владельцам не считалось законным, если при такой процедуре не присутствовали («не вставали на межу») представители местных крестьянских общин — старосты и старожильцы.

Раскладка государственных податей на членов общин являлась другим важным правом и одновременно обязанностью старост. Определение государством размеров налогов на каждую из общин проводилось при составлении очередных писцовых и дозорных книг — раз в два и более десятилетия. За длительный срок демографическое и хозяйственное положение внутри волостей (посада) изменялось. Поэтому ежегодно старосты «ровняли» бремя налогов в расчете на одного общинника, его семью, двор и доходы. Старосты же и собирали указанные подати.

Исполнение традиционных полномочий волостными властями приводило к их постоянной связи с верховным сувереном России. Такое общение выражалось в челобитьях — всевозможных прошениях и жалобах в письменной форме на имя царя, а иногда и при личных аудиенциях. Ответами государей на челобитья выступали указные и иные грамоты. По своему характеру эти указы представляли собой акты сепаратного законодательства. С их помощью центр претворял в жизнь свою политику, учитывая местные особенности в наиболее полной мере. Так, именно «государевыми грамотами» с конца 1530-х гг. в России (и в Карелии) вводился режим самоуправления в сфере суда, следствия и налогообложения.

Толчком для создания местных избираемых органов власти послужила и волна преступности, захлестнувшая страну в 1530-е гг. Тогда в условиях бурного социально-экономического подъема первой половины XVI в. появлялось много богатых жителей, а часть бедняков стала объединяться в разбойные ватаги. Рост преступности повышал доходы наместников и волостелей: получая судебные пошлины от рассмотрения своим судом таких дел, они не особенно заботились о наведении порядка.

Для обуздания преступности правительство решило создать новую полицейскую систему. С этой целью в конце 1530-х — начале 1550-х гг. оно провело реформу местного управления, названную историками «губной». Губы являлись полицейско-следственными округами. В соответствии с губными грамотами из столицы население на местах избирало из своей среды губных старост — начальников местной полиции и их помощников губных целовальников (от обычая целовать крест на присяге).

В Новгородской земле реформа проводилась на основе военно-пятинного устройства. Корельский, Орешковский и Ладожский уезды составили один большой губной округ — Корельскую половину Водской пятины. Тут полицейских избирали из своей среды уездные помещики. Заонежские погосты вошли в Заонежскую половину Обонежской пятины. Но здесь поместья концентрировались в основном в Посвирье и на южном берегу Онежского озера, поэтому власть местных губных старост-помещиков распространялась лишь на эти земли. В остальной части Заонежья, а также в Лопских погостах и на западно-беломорском побережье, то есть на территории современной Карелии, губных старост и целовальников избирали в погостах местные крестьяне.

Кормленщики отсутствовали в Керети и у саами на Крайнем Севере. Здешние губные целовальники получили от правительства дополнительные права на участиев суде казенных данщика и слободчика в качестве судебных заседателей (1542 г.). Но на земли кормлений такой порядок не распространялся. Поэтому, когда около 1543 г. выгозерские губные старосты отобрали суд по уголовным делам у своего волостеля, немедленно последовал строгий указ из Москвы, восстановивший на Выгозере прежние права кормленщика на суд и доходы от судопроизводства.

Губные органы на местах подчинялись приказным дьякам Москвы и Новгорода, а не наместникам и волостелям. Так новый порядок повсюду приводил к изъятию важных функций у кормленщиков в пользу мест и центра. Тем самым правительство постепенно переходило к политике ограничения власти кормленщиков по всей стране. Тому же служило и наделение иммунными правами многочисленных монастырей: начиная с правления Василия III их игумены жаловались не только административной, но и судебной властью над населением своих вотчин, которое, таким образом, частично «уходило» из-под надзора наместников и волостелей.

С середины XVI в. Россия вступила на путь сословно-представительской монархии. С этого времени и вплоть по 1680-е гг. в Москве созывались Земские соборы (прообраз парламента), которые решали важнейшие вопросы государственной власти и управления. Начало этому положила земская реформа местного государственного управления 1550-х — 1560-х гг. Реформой власть кормленщиков на местах заменялась воеводским управлением в городах и выборным самоуправлением населения, прежде всего в важнейших сферах фиска и суда. Нововведение проводилось в жизнь не сразу по всей стране, а постепенно, в отдельных областях, с учетом местных особенностей. Например, с 1555/56 г. перестали назначать кормленщиков-волостелей в заонежские станы; управление ими перешло в руки новгородской администрации. Но вплоть до 1562-1564 гг. наместники Новгорода, Корелы и Орешка продолжали нести важные для страны внешнеполитические функции по связи со Швецией, сохраняя свою власть на местах, хотя и не в прежнем объеме.

Из северного крестьянского «судебника» 1589 г.

Во всех пятинах Новгородской земли реформа фиска проводилась с 1553/54 г. И ранее в черносошной волости налоги собирали старосты. Но теперь царь велел выбирать из числа помещиков и «лучших людей» в городах и на селе денежных сборщиков, которые и принимали у старост налоги со своих половин пятин и отвозили их в Новгород дьякам. Затем главные налоги аккумулировались в специально созданном для этого московском приказе Большого прихода. Тем самым создавались низовой, уездный и столичный аппараты централизованной системы фиска, подконтрольные приказным органам власти.

Переход к суду местных крестьянских выборных судей в Карелии произошел лишь после 1562 г., когда управление в Новгороде и Кореле оказалось в руках воевод. Население Заонежских, Лопских погостов и беломорских волостей получили местную судебную систему — с правом суда в первой инстанции. Новация дополнила уже имевшуюся тут полицейско-следственную организацию. О суде крестьянских выборных судей в Корельском уезде сведений не сохранилось, хотя не исключено, что они были и там. Сбор налогов и полицейско-следственные дела вели здесь выборные головы из помещиков и крестьян. В итоге в середине XVI в. повсюду в Карелии утвердилась система местного самоуправления. Общий надзор за ее деятельностью сосредоточился у дьяков Новгорода и Москвы.

Иван Грозный, проводя земскую реформу, оставался невысокого мнения о самоуправлении. Он с подозрением относился к гражданской правои дееспособности крестьянских и посадских миров. Так, он назвал «мужичьими поклепами» свидетельские показания в суде крестьян Заонежских погостов. И когда в конце 1560-х гг. в Поморье разразился острый социальный конфликт, последствия которого известны в истории под названиями «двинского иска» и «Басаргина правежа», царь предпочел урегулировать его ужесточением государственного контроля за деятельностью местных выборных органов самоуправления. Современник тех событий голландский купец Симон ван-Салинген сводил действия царя к наказанию жителей Варзужской волости за неуплату ими двинянам-холмогорам десятины с промысла семги, взятого последними на откуп у казны, а также населения западного Поморья за то, что оно не предупредило раздор. Но дело заключалось не только в наказании.

Ход и последующее разбирательство конфликта в Поморье вырисовываются за строками расписки («отписи») Б. Ф. Леонтьева крестьянам Сумской волости Соловецкого монастыря от 28 ноября 1569 г. о получении причитавшейся с них доли в выплате двинского иска, «боярских пошлин» и «прогонов», а также обязательства («записи») 1569/70 г. преступников, громивших варзужские владения двинян, данного ими жителям Сумы о неучастии впредь в подобных деяниях.

Оказывается, жители западно-беломорских волостей сами наняли группу «удальцов» с целью разгромить владения двинян в Варзуге. Во время погрома погибло четыре человека двинских охранников. Подсчитав убытки, Холмогоры подали царю иск в 1764 рубля на поморцев (двинский иск), и Иван IV направил разбираться на месте Б. Ф. Леонтьева с отрядом опричников и 10 недельщиков (судебных исполнителей). Материалы их розыска рассмотрел суд высшей инстанции — бояре, так как потом население выплачивало «боярские пошлины». Иск был признан обоснованным, но схваченных преступников не казнили; вместо этого у нанявших убийц и погромщиков поморцев взяли поручительства за них и взыскали все убытки двинян и казны. Последний акт и получил название «Басаргина правежа». В свою очередь условно осужденные письменно поклялись вынужденно выручившим их поморцам более не разбойничать, в противном случае по приговору боярского суда их ждала смертная казнь.

Такова канва трагичных событий 1568-1569 гг. в Поморье. Как видим, царь выступил в роли гаранта соблюдения законности и защитника собственности, принесшей казне немалый доход в виде откупа. Жестокий способ возмещения убытков «правежем» (избиением недоимщиков) являлся обычной для того времени практикой администрирования.

Видимо, поводом для обращения коренных варзужан («корелы варзужской») к своим соплеменникам на Карельском берегу наказать холмогоров явилось требование последних к жителям Варзуги заплатить им десятину от промысла семги. Дело в том, что эти угодья издавна разрабатывались общиной, выплачивавшей с них оброк государству. Двиняне же, взяв промысел на откуп, заплатили казне единовременно все причитавшиеся налоги, но в увеличенном размере («с наддачей»). В свою очередь они заставляли варзужан возместить им затраты еще большими податями. Денежная сторона откупа устраивала и двинян, и казну. Добавим, что на Двине такие угодья находились в частной собственности у населения и там покупки промыслов и откуп налогов с них были достаточно распространены. На Карельском же берегу и в Варзуге действия холмогоров и казны шли в разрез с устоявшимися представлениями их жителей о способах использования общинных промыслов — такие угодья не могли отчуждаться в пользу отдельных лиц. Кроме того, для варзужан откуп означал существенный рост податей. Различия в хозяйственных укладах Корельской и Двинской земель, а также корыстная недальновидность казны и привели к разбою и разорению Поморья.

Разразившийся конфликт показал царю неэффективность существовавшей системы государственного управления Севером. Очень важные функции власти (сбор налогов, суд, полиция) московское правительство отдало на места волостным мирам, защищавшим, как выяснилось, собственные интересы, подчас отличные от государственных. Поэтому именно после «Басаргина правежа» в начале 1570-х гг. в Керети вновь утвердился данщик — подчиненный царю и теперь единоличный глава администрации, в руках у которого сосредоточилось налогообложение и надзор за использованием угодий и промыслов. В это же время в соседних Кемской и Шуерецкой волостях обосновался слободчик, контролировавший местные угодья и промыслы, а налоги с волостей принимали новгородские дьяки.

Соловецкий монастырь обладал рядом жалованных грамот, дававших его игуменам административно-судебные полномочия. Обнаружив, что соловецкие крестьяне принимали активное участие в организации варзужского разбоя, Иван Грозный решил изменить там порядок сбора налогов: в 1570-х — начале 1580-х гг. их стали принимать на месте подьячие и другие посланцы новгородских дьяков. Тем самым он усилил государственное присутствие в вотчине обители.

Усиление государственного управления на Севере шло в русле централизации верховной власти России. Во второй половине XVI в. в столице учреждались все новые приказы, имевшие отраслевую и территориальную юрисдикцию. Для Карелии принципиально важным оказалось учреждение Посольского приказа и четвертей.

Созданный в 1549 г. Посольский приказ стал главным проводником внешней политики страны. С отменой в Новгороде наместничества внешними связями со Швецией заведовали его воеводы, но уже под эгидой дьяков Посольского приказа. Все пограничные дела также попали в сферу компетенции Посольского приказа. Поэтому именно посольские дьяки возглавляли или вошли в руководство многих северных четвертей — других столичных приказов, управлявших в том числе и всей Карелией. Четверти возникли в середине 1560-х гг. как фискальные органы опричной казны. Опричнина, или опричный удел Ивана Грозного был создан царем путем отделения от территории страны некоторых важных и богатых районов. Опричные земли не подчинялись обычным органам государственной власти, они становилась своеобразным личным доменом царя. В его казну шли все немалые доходы, собранные там четвертями.

Другая половина России, с прежней системой государственного управления, составляла земщину. Во времена опричнины (1564-1572 гг.) почти вся Карелия оставалась в земщине. Лишь после опричного разгрома Новгорода в 1571 г. Заонежские погосты по административным, прежде всего фискальным, соображениям были подчинены опричным властям Торговой стороны Новгорода и вошли на год в опричный удел. С отменой в 1572 г. опричнины они вернулись к прежнему порядку управления — через воеводскую администрацию Новгорода. Неупраздненные же четверти под главенством посольских дьяков стали контролировать и Новгород, и всю Новгородскую землю, в том числе и Карелию. В самом конце XVI в. эти северные четверти объединили в один приказ — Новгородскую четверть, просуществовавшую почти весь XVII в.

Взаимосвязь усилий по реформированию системы государственного управления, развертыванию структур самоуправления с отражением иностранной военной угрозы особенно ярко проявилась в последние двадцать лет XVI в. Так, на Севере Датско-Норвежское королевство попыталось принять участие в дележе территории ослабленной России. В 1582 г. его войска совершили разграбление Колы, служившей международным портом. Королевство предъявило претензии России на все ее Кольские земли на Крайнем Севере, в том числе и на волость Кереть. Реакция Ивана IV оказалась незамедлительной. В том же 1582 г. он послал в Колу воеводой боярина Аверкия Ивановича Палицына с отрядом стрельцов, в подчинение Коле отвел все земли Кольского полуострова (кроме Умбы и Варзуги), северо-западные беломорские волости Кандалакшу, Ковду и Кереть, а также волостки саами в Карелии вдоль границы со Швецией вплоть до Ребол. Так из административно разрозненных древних земель саами в 1582 г. образовался единый Кольский уезд, включивший в себя и самую северную часть нынешней Карелии. Объединенные в уезд волостные миры подключились к низовому аппарату власти на правах самоуправления. Военно-административные шаги усилили пограничье и позволили перевести разгоревшийся было очередной военный конфликт в русло дипломатических переговоров об установлении точной линии границы с Норвегией.

Гораздо тяжелее для России тогда складывалась обстановка в западном Беломорье, которое страдало от частых набегов шведов. Поначалу царь Иван Грозный ограничился посылкой в Поморье воевод с немногочисленными силами, требуя от Соловецкого монастыря и местных жителей материальной и военной помощи (1578 г.). Воеводы организовали военную защиту Поморья и Лопских погостов, они же руководили оборонными работами в обители. Там в 1578-1579 гг. был построен деревянный острог, а в 1584-1594 гг. вокруг монастыря возвели уже каменный кремль. В 1582 г. обитель на свои средства поставила еще один острог в Сумской волости и стала содержать его гарнизон. Правительство помогало Соловкам щедрыми вкладами и предоставляло существенные налоговые льготы. В 1590-1591 гг. Москва отписала в вотчину монастырю пустовавшие прибрежные выгозерские волости Нюхчу и Унежму, а также разоренную войной, голодом и мором Кемскую волость.

В 1592 г. был образован новый административный округ Соловецкого монастыря. Туда вошли все вотчинные земли обители в западном Беломорье, выделенные из состава Новгородского уезда и из-под надзора его администрации в пользу властей монастыря. В 1607 г. царь Василий Шуйский (1607-1610 гг.) присоединил к округу бывшую до того в вотчинном владении Соловков четверть населения, угодий и промыслов Керетской волости, а в 1613 г. монастырь получил и Шуерецкую волость. В итоге почти все западно-беломорское побережье от Керети до Унежмы перешло в управление соловецкому игумену.

Соловецкий округ стал подчиняться непосредственно приказу Новгородской четверти в Москве. Округ располагался вблизи от новой русско-шведской границы, поэтому его делами заведовал и Посольский приказ. В частности, настоятель Соловецкого монастыря руководил русской разведкой в северной Финляндии, и все собранные там сведения поступали дьякам Посольского приказа в Москву. Гарнизонами в Соловецком кремле и в Суме командовали воеводы. Полноправным главой окружной гражданской и военной власти игумен стал только в 1637 г., когда военно-политическая обстановка на Севере нормализовалась, и правительство окончательно упразднило должности местных воевод.

Сумский острог

Заонежские погосты также подверглись серьезному административно-хозяйственному реформированию. В 1584/85-1585/86 гг. из их оброчных земель правительство образовало дворцовый округ с административным центром в селении Ошта. Туда из Москвы, из приказа Большого Дворца, назначался приказчик — глава местной государственной администрации. Дворцовые Заонежские погосты, однако, остались в составе Новгородского уезда. Подвергаясь пристальному надзору со стороны верховной власти, отдаленные Заонежские погосты надежно «привязывались» к органам централизованного управления Россией.

Правительственные «наказы»-инструкции так определяли сферу компетенции приказчика и властей самоуправления. Приказчик и старосты в погостах контролировали землевладение и землеустройство: следили за сохранением размеров обрабатываемой и обложенной налогом пашни, зазывали на свободные места вольных крестьян, имели право на сыск сбежавших или переманенных помещиками и монастырями земледельцев и возвращение их в родные деревни. Они же ведали раскладкой и сбором налогов. В области суда и следствия старосты выполняли роль полицейских, а приказчик — их окружного начальника. Эти лица заседали и на судебных процессах, но право выносить приговоры оставалось за приказчиком. За всей деятельностью заонежских властей внимательно следили дворцовые дьяки Новгорода.

Организация дворцового Заонежского округа в конце XVI в. помогла правительству решить важнейшую военно-политическую задачу возврата русских земель на Балтике и Корельского уезда. После опричнины весь северо-западный регион России лежал в разрухе. В таких условиях военный потенциал Новгорода, важнейшего и основного оплота боевой мощи на севере страны, оказался подорванным. В то же время с помощью «письма» (переписи) 1582 г. Москва выяснила, что размеры потерь в Заонежье не столь ошеломляющи, как на Новгородчине и в центре страны. И она располагала богатым опытом эффективного управления через новгородский Дворец частью Заонежских погостов (в районе Онежско-Ладожского межозерья проживало до половины всего населения погостов). Создавая округ дворцовых Заонежских погостов, тщательно отлаживая там доходное хозяйство, русское правительство прежде всего стремилось обеспечить надежное материальное обеспечение этого стратегического центра управления и обороны. И действительно, немалые налоги из дворцового Заонежья пошли целиком на содержание властей и гарнизона Новгорода, а не в столичный приказ Большого Дворца (как то происходило со сборами с других дворцовых земель государства). Поэтому главными податями в Заонежье оставались черносошные налоги «четвертные доходы» и «ямские деньги» — именно они в наибольшей степени подходили для целей управления, поддержания коммуникаций и снабжения войск.

На первый взгляд, имеется противоречие в именовании погостов округа «дворцовыми» и одновременно «тяглыми», «черными» в приказной налоговой документации писцовых книг. Одни исследователи посчитали дворцовое Заонежье краем наибольшей концентрации дворцового землевладения на Севере. Критику их взглядов представила И. А. Чернякова, справедливо указавшая на однозначные сведения приказных источников налогового характера о «четвертной» структуре платежей; с ее точки зрения, крестьяне Заонежья остались тяглыми, черносошными, а не дворцовыми. В своих суждениях автор опиралась на выводы Е. И. Индовой о дворцовом хозяйстве как крупной феодальной частновладельческо-вотчинной собственности государя. Но определение «феодальная частновладельческая собственность» не применимо к дворцовому Заонежью: речь идет о форме государственного (а не вотчинного) управления.

Дворцовые погосты Заонежья управлялись московским приказом Большого Дворца, оперативно — с помощью его приказчика, контролирующе — через его же отделение в Новгороде. И лишь в области фиска (одной из отраслей управления) дворцовые земли погостов оставались «тяглыми», «черными». Поэтому и нечастновладельческих дворцовых крестьян налоговые материалы именовали черносошными, что ни в чем не противоречило административному статусу дворцовых погостов, на землях которых они жили. Ранее, в 1563 г., например, с дворцовых угодий между Онегом и Ладогой выплачивался оброк (льготный вариант «тяглого» налогообложения) в пользу новгородского Дворца, то есть тоже в полном соответствии с порядком государственного управления и фиска. Тогда, в середине XVI в., еще властвовал феодальный принцип «чья земля — того и подати», а в конце столетия уже происходил переход к принципу «общей пользы» Нового времени. Так «оброчные гривны» с дворцовых владений Заонежья обернулись выплатами общегосударственного черносошного налога «четвертных доходов». Действительно, Карелия находилась на переломе эпох.

Заонежская дворцовая реформа вполне удалась — военный потенциал Северо-Запада укрепился. Дипломатически обезопасив себя со стороны Речи Посполитой, Москва в 1590-1595 гг. развернула успешное наступление на Швецию у берегов Финского залива и вынудила Стокгольм заключить в 1595 г. более выгодный для России Тявзинский «вечный мир». Договор устанавливал новую границу, оставляя за Россией Корельский уезд, западное Беломорье, а также Ивангород, Ям и Копорье с их уездами у Финского залива, а за Швецией — Остерботнию и Нарву.

После маркировки новой границы в 1597 г. русское посольство приняло у шведов Корельский уезд. Для скорейшего восстановления его экономического, демографического и военного потенциала в 1598 г. царь Борис Годунов (1598-1605 гг.) издал беспрецедентный указ, освободив население уезда от выплат всех государственных налогов и торговых пошлин сроком на 10 лет. Бежавшие из уезда в Россию во время шведской оккупации жители стали возвращаться на родину.

Выборгский договор и новая шведская интервенция

Благополучное развитие Карелии продолжалось до 1610-х гг. Ее обошли стороной большинство главных событий российской «Смуты». Как и на Севере в целом, здесь проживали преимущественно черносошные и дворцовые крестьяне, в среде которых еще не находилось достаточной почвы для острых антифеодальных выступлений, уже характерных для южной и центральной России. Тем не менее, связанные со «Смутой» внешнеполитические шаги Кремля — сближение со Швецией — вызвали резкое неприятие и сопротивление местного населения.

В феврале 1609 г. в Выборге состоялось заключение русско-шведского договора, отдававшего Корельский уезд под власть шведской короны. Предыстория его заключения такова. В начале 1600-х гг. за шведский трон боролись протестант герцог Карл (младший сын Густава I) и католик Сигизмунд III Ваза — польский король, сын Юхана III; соответственно, отношения Стокгольма и Кракова обострились до предела.

Крепость Корела

Королем Швеции стал Карл (Карл IX, 1604-1611 гг.). Он воевал с Польшей и постарался призвать на свою сторону царя Василия Шуйского. Осторожный царь, выяснив сначала через воевод Корелы, заведовавших русской разведкой в Выборгском лене и южной Финляндии, что Карл действительно является королем Швеции, вступил с ним в переговоры. Дальнейшее русско-шведское сближение ускорила скрытая, на стороне Лжедмитрия II («Тушинского вора»), польская интервенция против России.

Осенью 1608 г. жители г. Корелы узнали, что шведы согласились помочь России против поляков на условии передачи им Корельского уезда. Население уезда не желало этого, в г. Кореле вспыхнуло восстание. В ноябре горожане присягнули на верность Лжедмитрию. «Измена корелян» по существу выражала патриотические настроения жителей пограничных со Швецией уездов, вполне осознававших политический смысл событий. В сентябре 1608 г. Лжедмитрию II присягнул Псков, а в ноябре, одновременно с Корелой, — Орешек.

И все же в феврале 1609 г. договор в Выборге был заключен. По его условиям сдача Корельского уезда должна была произойти к 27 мая 1609 г.; его жители имели право на переезд в Россию. Выполняя выгодное для Швеции соглашение, весной 1609 г. шведский отряд под командованием Якоба Делагарди вступил в Россию и соединился с новгородскими войсками. В нескольких сражениях союзники разбили часть польских оккупационных сил, сняли осаду «тушинцами» столицы и вошли в Москву. Но оговоренная в Выборге передача уезда не состоялась. Тогда Делагарди заявил протест и отказался сражаться.

Возникает естественный вопрос: собиралось ли русское правительство выполнять свою часть условий Выборгского договора или ему помешала активная патриотическая позиция жителей Корельского уезда? Точно известно, что царь потребовал от шведов продолжения наступления на поляков и Лжедмитрия, а в грамоте новгородскому воеводе князю М. В. Шуйскому (август 1609 г.) приказал готовить уезд к сдаче и эвакуировать в Россию его население, но только после возобновления шведами боевых действий. Воевода отправил в Корелу полномочных послов, но передача уезда не произошла и тогда. Следовательно, решимость сдать уезд у верховной власти наличествовала, помешала позиция корелян.

Князь М. В. Скопин-Шуйский. Первая треть XVII в.

Зимой 1610 г. в уезд вошел большой шведский отряд Лаврентия Андерссона38. Жители не оробели, оказали сопротивление, и шведы не смогли занять Корелу. Новые полномочные послы воеводы Иван Михайлович Меньшой Пушкин и Алексей Иванович Безобразов и дьяк Никита Дмитриев также не выполнили свои обязанности по сдаче уезда. Более того, они возглавили оборону г. Корелы во время ее осады шведами.

Столь неожиданное развитие событий объясняется общим изменением в расстановке военно-политических сил в стране. Часть высшей русской аристократии, поддерживая открытую польскую интервенцию, в июне 1610 г. свела с престола Василия Шуйского, заключив его в монастырь, где он вскоре и умер. Захватившее в Москве власть новое правительство (Семибоярщина) открыло ворота столицы полякам. Естественно, оно не желало выполнять антипольское Выборгское соглашение. Тогда Швеция вслед за Польшей приступила к открытой интервенции. Среди высших российских руководителей только предстоятель Русской православной церкви патриарх Гермоген (1606-1612 гг.) занял патриотическую позицию, выступив против оккупации страны как поляками, так и шведами. Епископ Корелы и Корельской земли Сильвестр разделял требования патриарха.

Неизменно патриотической оставалась и позиция жителей Корельского уезда. Они по-прежнему противились передаче своей земли Швеции. Дело доходило до открытых боевых столкновений. Так, 4 июля 1610 г. более двух тысяч местных селян и горожан при поддержке двухсот стрельцов гарнизона крепости Корелы вступили в кровопролитный бой с захватчиками на подступах к городу. Сражение они проиграли, но на время заставили шведов отступить.

Противники готовились к решающей схватке. Собрав значительные силы, в сентябре 1610 г. шведы приступили к осаде г. Корелы.

Корела представляла собой довольно сильную крепость на Спасском острове, посреди р. Вуоксы с каменной цитаделью-детинцем на соседнем островке, соединенной переходом с основной крепостью. Посад по обоим берегам реки горожане сожгли и укрылись за высокими стенами. Так как шведы не имели тяжелой осадной артиллерии, а лишь легкие полевые пушки, то главную надежду они возлагали на продовольственную блокаду. Им удалось перехватить большой караван судов с припасами, собранными жителями уезда для осажденных. Но кореляне не сдавались, постоянно совершая смелые вылазки из крепости. Тем временем карельские партизанские отряды наносили урон противнику в тылу.

Героическая оборона Корелы продолжалась по февраль 1611 г. После полугода осады силы защитников были уже на исходе: в городе из двух-трех тысяч жителей в живых оставалось не более сотни человек, а помощь не приходила. Понимая безнадежность дальнейшего сопротивления, воевода И. М. Пушкин и епископ Сильвестр пошли на переговоры со шведами и настояли на почетных условиях капитуляции — свободный уход в Россию всех оставшихся в живых со своим оружием и имуществом. Капитуляция состоялась 2 марта 1611 г. Корельский уезд перешел под власть шведской короны. Город Корела по-шведски назывался Кексгольмом, и на месте русского уезда Стокгольм образовал свою административную область — Кексгольмский лен.

Заняв Корелу и большую часть Корельского уезда, летом 1611 г. шведы развернули наступление на центральные районы Новгородской земли. 16 июля сдался Новгород. 25 июля в условиях оккупации его власти заключили с командующим Я. Делагарди последний новгородско-шведский договор. «Новгородское государство» объявлялось автономной провинцией Швеции во главе с одним из ее принцев; сохранялось русское законодательство и собственность местных феодалов на свои земли и угодья. Границы «Новгородского государства» закреплялись по состоянию на конец XVI в., но без территории Корельского уезда и г. Корелы, уже отошедших по Выборгскому договору шведской короне. Заонежские и Лопские погосты вошли в новгородскую провинцию Швеции. Но в действительности они оставались неподконтрольными шведам.

Для достижения своего господства в восточной и северной Карелии Швеции пришлось направить туда значительные военные силы. Известно, что шведско-русские власти Новгорода (Я. Делагарди и боярин князь И. Н. Одоевский) смогли собрать налоги с дворцовых Заонежских погостов только летом 1612 г. Используя правеж, военные буквально выколачивали подати сразу за два года (1611-1612 гг.). От их «усердия» Заонежские погосты пришли в упадок. Осенью 1612 г. органы волостного самоуправления южных дворцовых погостов запросили у Новгорода приказчика, чтобы он обезопасил их от окончательного разорения. Приказчиком в Ошту был послан Н. Е. Вельяшев. Но северные и восточные Заонежские погосты, граничившие с неоккупированными Соловецким округом и Каргопольским уездом, не приняли участия в призыве приказчика.

Показательно и отношение жителей северных погостов Заонежья к Москве. Напомним, что в начале 1611 г. на юге страны организовалось Первое земское ополчение, намеревавшееся очистить столицу от поляков и их русских приспешников. Повстанцы создали свое правительство «Совет всей земли». К осени 1611 г. Первое ополчение распалось, но руководство значительной частью войск осталось в руках его воевод князя Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого. И крестьяне северного Заонежья, имевшие право на челобитья — обращения к верховной власти России — в качестве таковой признали именно вождей ополчения, а не коллаборационистов Москвы и Новгорода. Поэтому свои прошения заонежане посылали на имя «великих воевод Московского государства» Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого.

Север Карелии также не подчинился шведам. Временным центром управления для Ребольской волости (северо-восточной оконечности Корельского уезда), Лопских погостов Новгородского уезда и округа Соловецкого монастыря стал Сумский острог. В показаниях под присягой крестьянин Поросозерской волости Ларион Алексеев свидетельствовал: «А с нынешнего-де, государь, корельского взятья и по то время, как помирилися, и с Корелы к ним не присылывали ни по что. А платили-де они доходы в то время, как Новгород был за немцы, в Сумской острог».

Шведы не смогли оккупировать северную половину Карелии в 1610 г. из-за нежелания финских крестьян Остерботнии участвовать в ее завоевании. Только получив из самой Швеции значительное воинское подкрепление, в конце марта 1611 г. шведский полковник Андреас Стюарт двинулся в Ребольскую волость, планируя в дальнейшем захватить Сумский острог на Белом море. Перейдя в Лопские погосты, у д. Сапосалмы Панозерского погоста захватчики были вынуждены повернуть обратно, встретив упорное и умелое сопротивление местного населения. Карелы уходили в леса, забирая с собой продовольствие и скот, и вступали в стычки с оккупантами. Особенно большой урон А. Стюарту причинили партизаны отряда под командованием старосты д. Тикши Ивана Рогачева (Роккачу). Кроме того, в отместку жители карельского приграничья совершали опустошительные рейды в глубь Финляндии.

Шведская интервенция в Карелии в начале XVII в.

Командование Первого земского ополчения помнило о северной Карелии. Зимой 1611/12 г. оно послало в Сумский острог отряд стрельцов под началом воеводы М. В. Лихарева, передав ему военно-политические полномочия главы местной российской администрации. В подчинении у Лихарева оказался Соловецкий округ. Северные Заонежские погосты также признавали его власть. Появление войск земского ополчения заставило Швецию отказаться от попыток завоевать северную Карелию.

Тихвин. Посад. План XVII в.

В 1612 г. в Поволжье сложилось Второе земское ополчение под водительством князя Дмитрия Пожарского и нижегородского старосты Кузьмы Минина. Отогнав от Москвы польские войска гетмана Хоткевича, ополченцы взяли в осаду московский Кремль. 27 октября 1612 г. засевшие в Кремле поляки капитулировали. Ополчение повело наступление на интервентов по всей стране. В начале 1613 г. был созван Земский собор — высший представительский орган России. Новым царем собор избрал Михаила Федоровича Романова (1613-1645 гг.). Его власть признали все неоккупированные земли Севера. Но тогда шведы еще удерживали значительную часть Новгородской земли, а поход русских войск на Новгород в 1613-1614 гг. не удался. И все же чаша весов постепенно склонялась в пользу Москвы.

Тихвин — крепость и большой посад при Богородицком монастыре на р. Тихвине — восстал весной 1613 г. Москва сразу послала туда своих воевод князя С. В. Прозоровского и Л. А. Вельяминова с большим отрядом казаков. Они смогли отстоять крепость у осаждавших ее шведов. Тихвин стоял на пути из Новгорода в Заонежские погосты. В условиях оккупации Новгорода тихвинские воеводы приняли на себя полномочия российских властей в Заонежской половине Обонежской пятины. Оштинский приказчик Н. Е. Вельяшев подчинился им, став на сторону нового царя.

Столь же своевременно Москва направила воеводу Богдана Чулкова с отрядом казаков в Заонежье. Под его руководством в 1613 г. русские казаки построили остроги в Толвуе и Шуньге. Дело в том, что тогда же шведский командующий Я. Делагарди нанял большой отряд запорожских казаков-«черкас», подданных Короны Польской, и с их помощью решил завоевать Поморье и Подвинье. Осенью 1613 г. черкасы прошли разрушительным рейдом через южное и восточное Заонежье и Каргопольский уезд к Холмогорам на Северной Двине. Не сумев их захватить, они повернули к Сумскому острогу, но и там получили отпор. В начале 1614 г. черкасы отошли «для корму» на Заонежский полуостров. Безрезультатно простояв под Толвуйским и Шунгским острогами две недели и потерпев поражение у Падмозера, интервенты направились к Олонцу. По пути туда они соединились со шведским отрядом Ханса Мунка, пришедшим из Кексгольмского лена.

К 1614 г. на Олонце уже стоял острог, находившийся под контролем воевод Тихвина. Черкасы захватили крепость. Но 5 марта 1614 г. казачий отряд под командованием ногайского мурзы на русской службе Барая Кутумова неожиданно подошел к Олонцу и наголову разбил интервентов. В начале же марта другой объединенный польско-шведский отряд потерпел полное поражение на Сермаксе у Свири. Обе победы русских принесли окончание активных боевых действий в Заонежских погостах. Вся российская часть Карелии перешла под надежный контроль Москвы.

Усилившееся сопротивление населения Новгородской земли заставило Стокгольм пойти на переговоры с Москвой, которая, в свою очередь, не сумев овладеть Новгородом и столкнувшись с новым натиском Польши, вынуждена была согласиться на прямые контакты со шведами. Трудные двухлетние переговоры закончились подписанием мира в д. Столбово23_февраля_1617 г. По условиям Столбовского мира Россия возвращала себе Новгород и Ладогу с их уездами, но теряла балтийское побережье и Орешковский уезд. Государственную принадлежность Корельского уезда стороны не обсуждали — его судьба уже решилась Выборгским договором 1609 г. и силой шведского оружия. Мир 1617 г. насильственно разделил границей российских карелов на две части. Дальнейшие события показали, что не все они согласились с таким решением. В то же время мужественное сопротивление населения захватчикам и решительные военно-административные и дипломатические шаги русских властей в 1611-1617 гг. заставили Швецию отказаться от завоевания всей Карелии.

Послевоенная политика «успокоения»

Годы «Смуты» и иностранной интервенции принесли «Великое разорение». Перед русским правительством стояла сложная задача успокоения страны, воссоздания ее экономического потенциала. Основной же внешнеполитической проблемой выступил переход к мирным международным связям для преодоления разрухи.

В российской части Карелии относительное спокойствие наступило в 1620-х гг. Предпосылкой тому послужило завершение 3 августа 1621 г. маркировки новой линии русско-шведской границы. Ее проведение осложнялось претензиями Швеции на земли северной Карелии. Шведы надеялись получить Поросозерскую волость и вести далее пограничную черту к Белому морю, на Княжую губу, где намеревались построить порт и взять под контроль северную торговлю России. Москва же сознательно затягивала дело с размежеванием, в 1618 г. занятая отражением вторжения польских войск, а затем — наблюдая за втягиванием Стокгольма в общеевропейскую Тридцатилетнюю войну (1618-1648 гг.). Наконец, боевые действия между Речью Посполитой и Шведским королевством развернулись в Прибалтике. В этих условиях в сентябре 1620 г. шведский король Густав II Адольф (1611-1632 гг.) указал главе своей делегации по разграничению Якобу Делагарди предложить русским решить спорные вопросы о принадлежности северо-карельских волостей путем жребия (процедуры, предусмотренной на отдельных московских переговорах о размежевании 1617 г.). Кремль согласился.

Реболы с Кимасозером по жребию достались России, российская же принадлежность Поросозерской волости была доказана документально, и граница пошла к Пеленге и Ледовитому океану. Главой русской пограничной администрации в южной Карелии стал приказной Олонецкого стана Дома св. Софии. При его участии происходило регулирование взаимоотношений приграничных жителей со шведскими подданными. Он же контролировал торговые связи кексгольмцев с Россией, шедшие через Олонец.

«Успокаивая» страну, в частности в Карелии московское правительство успешно проводило политику поощрения производства сельхозпродукции, особенно последовательно в сфере фиска. Для этого в 1614-1619 гг. московские писцы провели подробную перепись («письмо» и «дозоры») Заонежских погостов. Москва получила достаточно полное представление о масштабах бедствия и поэтому назначила необременительные для жителей размеры налогообложения. Известно, что именно Заонежская половина Обонежской пятины в первой половине XVII в. испытывала наименьший налоговый пресс среди всех областей европейской части России.

Тщательный учет податных возможностей дворцового округа вызывался тем, что налоги из Заонежских погостов продолжали идти целиком на содержание государственной администрации и гарнизона Новгорода. В конечном счете они позволяли поддерживать на должном уровне управляемость всей обширной Новгородской землей. В условиях всеобщего разорения и сложной внешнеполитической обстановки правительство всеми способами стремилось сохранить твердость власти над сравнительно богатым и стратегически важным Севером.

Фискальная политика правительства продолжила линию льготного налогообложения в Заонежских погостах. Основные налоги «четвертные доходы» начислялись из расчета 10 рублей с «выти» (единицы налогообложения), то есть по 0,3 рубля со старой обжи; с 1631/32 г. (после восстановления местного хозяйства) бралось уже по 12 рублей с выти. Подати собирались частью деньгами, частью зерном ржи по твердым ставкам. При этом власти строго следили за возобновлением работ на пахотных землях и повышали общую сумму налогов только в строгом соответствии с размерами увеличения запашки.

Заранее известные (окладные) сборы шли и с доходных заонежских кабаков, таможен и торговых рядков в Повенце, Шуньге, Толвуе и Важинах. Их держала на прибыльном откупе у казны зажиточная верхушка заонежан. К 1645 г. в недоимке за этими откупщиками числилось 5,5 тыс. рублей. После экстренных мер правительства по возвращению долгов в 1647 г. старосты и другие «крестьяне добрые» вернули казне 3 тыс. рублей. Не обременительной для дворцовых крестьян оказалась и повинность по содержанию государственных дорог, ямов и ямщиков. В 1619 г. это важнейшее «дело всей земли» в Новгородском уезде по царскому указу обсуждалось населением, помещиками и монастырями. После споров они приняли такую раскладку налога, что с заонежской дворцовой выти стало поступать по 4 рубля в год, а с вотчинно-поместных земель — по 8 рублей. С 1621/22 г. ямская подать с дворцовой выти снизилась до 2 рублей 21 алтына на год, а с 1627/28 г. — до 1 рубля 30 алтын 2 денег. В целом к 1640-м гг. с дворцового Заонежья собиралось налогов на сумму в 6355 рублей в год, что в среднем соответствовало 0,7-0,8 руб. на одну семью.

Необходимые для властей средства Заонежье могло дать через восстановление прежде всего земледельческого потенциала. А первые после интервенции «дозоры» 1614-1615 гг. Тимофея Свиблова и Сутормы Коротаева установили, что в государевых дворцовых погостах в «живущем» остались около 92 вытей, а «в пусте» лежало1340 вытей. К 1618 г. в «живущем» находилось уже 158 вытей. Семидесятидвухпроцентный рост полностью восстановленной налогообложенной пашни не смягчал ужасающую картину разорения. Новое «письмо» 1629-1632 гг. оказалось более обнадеживающим: доля «живущего» дворцового (черносошного) земледелия выросла до 45%, монастырского — до 53%, митрополичьего (на Олонце) — до 39%, и поместного — до 14%. Таким образом, почти половина всех пахотных земель вновь обрабатывалась, но большинство пашни все еще лежало «в пусте». Именно тяжесть и длительность процесса восстановления столь необходимого царскому правительству хозяйства стояла за политикой льготного налогообложения.

Другая важная линия во внутренней политике Москвы в отношении Карелии — усиление ее административного присутствия в крае. Дворцовое Заонежье оставалось особым округом в составе Новгородского уезда. Но правительство принялось упорно насаждать тут воеводскую форму местного управления.\В 1624-1630/31 и с 1635/36 по 1647 гг. население находилось под властью воевод, резиденция которых располагалась в Оште.

Воеводы дворцовых Заонежских погостов ведали оперативным государственным управлением («управой» по царским указам), следили за использованием земли, вершили суд над жителями и контролировали сбор налогов, то есть исполняли функции бывших дворцовых приказчиков. Официально полномочия старост в системе самоуправления также не изменились. Воеводы Новгорода и подчиненное им дворцовое ведомство по-прежнему надзирали за работой заонежских воевод и властей самоуправления. Вместе с тем родовитые воеводы, в отличие от незнатных приказчиков, пользовались неизжитым в России обычаем взимать «корм» с подвластного населения, сообразный своему положению. Особой корыстью прославился воевода князь Петр Хилков, который потребовал выплатить лично ему по 4 рубля с каждой «живущей выти». В челобитных царю жители протестовали именно против такого способа обогащения.

При введении поста воеводы, очевидно, первостепенную роль сыграл и фактор приграничного положения дворцовых погостов. По мысли Москвы, воеводская власть ставила под надежный контроль эту важную приграничную территорию. Заонежцы оставались тесно связанными с жителями бывшего Корельского уезда, которые стремились к переселению в Россию. Бегство карелов из лена мешало налаживанию мирных русско-шведских отношений. Но к 1630 г. выяснилось, что заонежские воеводы не справлялись с возложенными на них обязанностями по задержанию беглецов и лишь мешали новгородским властям разыскивать перебежчиков в своих погостах. Поэтому пост воеводы на время упразднили. Видимо, его место заняли дворцовые приказчики.

Серьезной причиной для восстановления воеводской власти в середине 1630-х гг. послужило обострение социальных противоречий между богатой верхушкой и беднейшими слоями крестьянских миров. К тому времени заметно возросло количество населения, что вело к неизбежному малоземелью части жителей. К тому же в руках деревенских богатеев сосредоточивались доходы от многочисленных промыслов, торговли и откупов, а вместе с деньгами — и власть на уровне местного самоуправления. Все это приводило к постоянным конфликтам на селе. Московское правительство вновь почувствовало необходимость усилить надзор за неспокойным Заонежьем с помощью своего представителя. И пост воеводы был восстановлен в 1635/36 г. Но в 1640-х гг. выяснилось, что корыстные воеводы и деревенские «заправилы», прикрывая друг друга, изображали в донесениях и челобитьях благоприятную обстановку на местах.

На самом же деле «письмо» 1646-1648 гг. показало со всей определенностью, что погосты потеряли несколько тысяч жителей, ушедших за лучшей долей в другие районы страны.

Значительное уменьшение численности населения Заонежских погостов заставило правительство срочно развернуть работу по сыску и возвращению на старые земли сбежавших крестьян. На место отправилась комиссия во главе со «свозщиком» В. Д. Золотаревым для их размещения и земельного обеспечения. Ее полномочия включали поиск и конфискацию у деревенских богатеев сельхозугодий, проданных им за бесценок беглецами по кабальным сделкам. Одновременно московские посланцы преследовали и другую, политическую цель — переподчинить дворцовый округ прямой власти московского приказа Новгородской четверти. Именно ее инструкции В. Д. Золотарев и выполнял, не отчитываясь перед воеводами и дьяками Новгорода. Москва также стремилась выяснить отношение жителей к задуманной правительством военной реформе.

Дело в том, что к середине XVII в., в царствование Алексея Михайловича (1645-1676 гг.), положение в Новгородской земле стабилизировалось после разрухи. Новгородчина окрепла и могла взять на себя заботу о материальном обеспечении властей и гарнизона Новгорода. Отпала необходимость в дальнейшем существовании дворцового округа с льготным налогообложением в отдаленном Заонежье. И его людской и хозяйственный потенциал было решено использовать для создания из местных крестьян полков пашенных солдат (пехотинцев) и драгун (кавалеристов). Выяснив с помощью комиссии, что зажиточные и середняки согласны перейти в солдаты, и лишь часть беднейших жителей противится нововведению, Москва и провела в 1648-1649 гг. намеченную военную реформу в Заонежских и Лопских погостах.

Вообще создание полков нового строя осуществлялось в общероссийском масштабе и являлось попыткой государства создать регулярную армию по примеру Западной Европы. В соответствии с реформой крестьяне Карелии (кроме бедняков и увечных) в возрасте от 20 до 50 лет поступали на военную службу, в счет которой они освобождались от выплат всех основных налогов, а обеспечивались продуктами и доходами с собственного хозяйства. Реформу начали на землях бывшего кормления Дома св. Софии на Олонце, упраздненного в 1648 г. Местных крестьян записали в драгуны, и они приступили к охране русско-шведской границы. В 1649 г. в солдаты перевели крестьян Заонежских и Лопских погостов.

Конечно, у местного населения имелся богатый опыт проживания в неспокойном приграничье. «Новому строю» же их обучали нанятые правительством за границей военные специалисты — офицеры и сержанты. На их содержание в Карелию с 1649 г. казна распорядилась отпускать от 5 до 15 тыс. рублей в год (в основном деньги шли из местных кабацких сборов, а недостача присылалась из Москвы и Новгорода). Иноземцы проводили постоянные смотры и учения. За «государеву службу» (участие в боях, в осадах городов и «осадном сидении» по своим городам, нахождение в приграничных крепостях и ранения) солдатам и драгунам выдавалось жалованье из тех же источников, что и офицерам.

Первоначально в Карелии было развернуто два полка — полковников Александра Гамалтона и Мартина Кармихеля (позже — Вальтера Кармихеля). В 1657/58 г. появился полк Томаса Краферта. С 1659/60 г. командирами первых двух полков являлись Яган Трейден и Томас Гейс. Со временем «учительными и начальными людьми» на должности майоров, капитанов, поручиков и прапорщиков в полки стали назначать не только иностранцев, но и русских; звания подполковников давались толькоиностранным военным. За выслугу лет полагалось продвижение по службе и повышение жалованья. Таким образом проводилось обучение не только солдат, но и представителей русского дворянства премудростям западной военной науки. Недостаток данной системы заключался в отвлечении солдат на повседневный труд в своем хозяйстве. Кроме того, в 1648-1649 гг. жителей края мобилизовывали на строительство новой Олонецкой крепости. И все же в 1655/56-1661/62 гг. олонецкие полки, участвуя в русско-польской и русско-шведской войнах, показали неплохую выучку.

Олонецкий уезд

Основание города Олонца являлось следствием крупнейшего административного преобразования в Карелии XVII в. — создания Олонецкого уезда. В 1649 г. все Заонежские и Лопские погосты были выведены из состава Новгородского уезда и объединены в одно воеводство с центром в городе Олонце. Сам «город» (крепость) Олонец возвели в 1648-1649 гг. на стрелке при впадении р. Мегреги в р. Олонку.

Бревенчатая Олонецкая крепость представляла собой довольно мощное фортификационное сооружение. Ее рубленые стены имели 19 башен, с трех сторон их окружали воды двух рек, а с четвертой — глубокий ров. Крепость внутри перегораживала еще одна стена, делившая укрепления на Больший город и Меньший город. Около крепости располагался посад. В пожар 1668 г. эта крепость сгорела и на ее месте в 1670-1672 гг. построили новую, уже при 13 башнях и без внутренней стены. Крепость строили жители всех Заонежских погостов: одни заготавливали и везли бревна, другие принимали участие в строительных работах, третьи оплачивали труд мастеров-строителей. Часть суммы (для покупки кирпича и извести на возведение каменных зданий в городе, всевозможных изделий из железа и меди) предоставила казна. Крепость выдержала осаду шведских войск зимой 1656/57 г. В следующем году частично разрушенные укрепления («быки и тарасы») отремонтировали за счет «мирских разметов» и налоговых поступлений.

Создание большого города с крепостью обычно требовало и назначения туда воеводы — воинского начальника и гражданского администратора. В подчинение ему определялась обширная сельская округа, составлявшая вместе с городом самостоятельную административную область — Олонецкий уезд, однако, вошли не только обособленный с XVI в. дворцовый округ Заонежских погостов, но и смежные с ним Лопские погосты. Челобитье-протест «лоплян» о несогласии с решением Москвы подчинить их Олонцу не возымел никакого действия. Для столицы политическая выгода была очевидна: почти вся российская часть приграничной Карелии — от Посвирья на юге до озер Куйто на севере — оказалась под единым централизованным управлением.

Через олонецких воевод правительство впервые получило возможность постоянно контролировать население и территорию этой северной окраины России. Воеводы имели и серьезные внешнеполитические (дипломатические) полномочия, поскольку по условиям Столбовского мира 1617 г. спорные дела, возникавшие между приграничными жителями России и Швеции, вершились обоюдно властями порубежных городов обеих держав. Система государственного управления России учитывала такой порядок: Новгородская четверть, надзиравшая за северными землями, как и вообще все приказы-четверти, а также Смоленский, Великороссийский и Малороссийский приказы, являлись отделениями главного внешнеполитического ведомства страны — Посольского приказа, и назначавшиеся в пограничные уезды воеводы входили в состав его номенклатуры.

План г. Олонца (фрагмент). 1690-е гг.

Значимость поста олонецкого воеводы подчеркивалась назначением туда во времена царя Алексея Михайловича (и по 1677 г.) старшими воеводами лиц в правительственных чинах окольничих и думных дворян, то есть членов высшей управленческой элиты тогдашней России — Государевой думы. Им «в товарищи» назначались менее родовитые воеводы. Первый старший воевода Олонца окольничий князь Федор Федорович Мерин-Волконский в 1650 г. был сменен окольничим Василием Александровичем Чоглоковым, пребывавшим на воеводстве по 1658 г. и в 1663-1667 гг. Затем в Олонце воеводами побывали думные дворяне Замятия Федорович Леонтьев (1.667-1669 гг.), Иван Иванович Баклановский (1669-1672 гг.), Богдан Иванович Ордин-Нащекин (1672-1675 гг.) — родственник главы Посольского приказа, «печатника» (канцлера) и личного друга царя боярина Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащекина. В 1675-1677 гг. воеводствовал думный дворянин Иван Иванович Чаадаев. Только два старших воеводы не входили в этот «правительственный» разряд: Петр Пушкин, в 1656-1657 гг. командовавший войсками Олонецкого уезда во время войны со Швецией, и воевода князь Терентий Васильевич Мышецкий (1659-1663 гг.), которому Москва поручила разместить в Олонецком уезде несколько сотен семей карелов, бежавших из Кексгольмского лена после отвода оттуда русских войск.

В последнюю четверть XVII в. пост воеводы Олонца, как и вообще всех уездных центров России, за исключением главных городов (таких, как Новгород, Псков, Смоленск, Киев), занимали лица в придворных чинах стольников. И лишь в непредсказуемом для центральной власти 1689 г., принесшем победу юному царю Петру Алексеевичу, правительство царевны Софьи (правительница в 1682-1689 гг.) успело назначить в Олонец думного дворянина Ивана Богдановича Ловчикова (1689-1691 гг.).

Царевна Софья и сам Петр I направляли в уездные центры страны своих сторонников — для обеспечения твердого контроля за всей территорией государства. Поэтому в 1691-1693 гг. воеводой Олонца являлся стольник Леонтий Афанасьевич Стрешнев (родственник царского свойственника по бабушке боярина Тихона Никитовича Стрешнева), а в 1694-1695 гг. — генерал-майор и воевода Клаус Андреевич Регельман (из компании окружавших молодого Петра «немцев»). Заканчивал же век на воеводстве Василий Никитович Зотов (1696-1700 гг.) — сын ближайшего приверженца царя, его воспитателя и первого учителя, затем «князя-папы всешутейского собора» Никиты Моисеевича Зотова.

Перед воеводами Олонца поначалу встала на первое место военная реформа, повышавшая боеготовность пограничья. Население же попало под более пристальный надзор не только в сферах оперативного управления, суда и фиска, как ранее, но теперь уже и непосредственно в области военной политики. В целом усиление воеводской власти шло в русле закрепостительной тенденции во внутренней политике, отчетливо проявившейся уже в середине XVII в. Олонецкие воеводы становились главными воинскими начальниками жителей в уезде. Одновременно исчерпало себя старое военное и податное пятинно-становое устройство Карелии, ориентированное на прежнее административно-территориальное деление и подчинение Новгороду.

Тяготы военной службы все ощутимее сказывались на благосостоянии основной части жителей. Освобождение от налогов не спасало от урона местное сельское хозяйство, промыслы и торговлю. Кроме того, в годы новых войн с Польшей и Швецией (1650-е гг.) полки нового строя из Карелии привлекались к боевым действиям. В боях были убиты, ранены или попали в плен около 1200 солдат и драгун. К середине же 1660-х гг. появились разорившиеся на воинской службе крестьяне, размещенные в уезде «корельские выходцы», бедняки, которых не брали в солдаты. Все вместе они составляли до половины всего взрослого мужского населения Олонецкого уезда.

В 1666 г. «пашенная служба» в Карелии была отменена. Способствовали этому обнищание многих крестьян, низкая собираемость налогов, отчего все большие суммы на жалованье приходилось присылать из центра, неоднократные челобитья-протесты жителей на имя царя о бедственном положении и, наконец, нормализация внешнеполитической и военной обстановки в Балтийском регионе: Россия заключила очередной «вечный мир» со Швецией и вела переговоры о мире с Польшей.

Упразднив полки, правительство возобновило налогообложение бывших солдат. Номинально общие подати возросли в три раза: 19 000 руб. в 1666 г. против 6355 руб. в 1640-х гг. Но необходимо учесть, что к 1666 г. в России потерпела крах денежная реформа (введение медных денег по номиналу серебра), в результате которой монета значительно обесценилась. Поэтому «тройное тягло» фактически не превышало размеры прежних податей полновесными рублями. Однако из-за бедственного положения население не могло выдержать давления восстановленного налогового пресса. Разорение продолжалось и появились новые челобитья-протесты.

Крепостническая политика царизма 1650-1660-х гг. резко усилила социальные противоречия. В 1667 г. началось казачье движение на Дону под предводительством Степана Разина. С 1669 г. оно приняло характер антифеодального восстания, а затем — и войны против господ-притеснителей. В Карелии в 1668 г. вспыхнуло Соловецкое восстание. Напуганное грозными известиями, московское правительство вынуждено бы прислушаться к крестьянским челобитьям. В 1669/70 г. оно отменило тройное тягло в Олонецком уезде, восстановив налоговый сбор в 6355 руб., но теперь уже обесцененными деньгами. И все же недоимки с разоренной части населения продолжали накапливаться, и в 1673 г. царь Алексей Михайлович списал этот долг ввиду крестьянской скудости.

С сентября 1679 г. в России вводилось новое подворное налогообложение: фискальной единицей становился двор, а не семья. В Олонецком уезде все денежные налоги заменялись сбором с каждого двора фиксированной стрелецкой подати, хлебная часть которой, в расчете на двор, в два раза превышала один из прежних сборов «посопный хлеб». Население ответило возрождением «большой семьи», состоявшей из двух и более малых семей близких родственников, живущих одним двором. И в расчете на экономически самостоятельную малую семью подати уменьшались.

Фискальная сторона внутренней политики правительства во второй половине XVII в. по-прежнему отражала его отношение к той или иной территории, к различным слоям общества. Царь Федор Алексеевич (1676-1682 гг.) проводил политику «советования» с властями земского самоуправления и верхушкой посада. Так, 5 сентября 1679 г. «царь указал, а бояре приговорили» принять «новый гостинный оклад». Суть предложения купцов-«гостей» сводилась к пропорциональному уравнению налогообложения между городами и уездами страны. Соответственно, подати снижались в тех землях, которые ранее несли наибольшую налоговую нагрузку, — за счет увеличения суммы налогов с наименее налогообложенных уездов. Например, налоги с уездов Поморья снижались в целом в полтора раза.

Олонецкий уезд изменения не затронули. Дьяки приказов Стрелецкого и Большой Казны высчитали, что местный уровень налогообложения по новой переписи равнялся среднестатистическому раскладу податей по всей стране: с 9984 дворов уезда пошли подати в размере 6081 руб. и 4992 четвертей хлебом (рожью и овсом пополам). Хлеб отдавался на жалованье олонецким стрельцам, а деньги — в Стрелецкий приказ на содержание стрелецкого войска. В расчете на один двор налоги — по 0,6 руб. и полчетверти хлебов — равнялись сборам в соседнем Кольском уезде (по 0,8 руб., но без хлебных выплат). Сбор налогов возлагался на свободно избираемых населением городов и волостей старост и «лучших людей» из всех имущественных слоев. Данное требование царского «наказа» олончанам призвано было гарантировать справедливость раскладки: чтобы никто не остался перед другим ни «во льготе», ни «в тягости» и «возможно было заплатить всякому человеку свою долю без доимки» (то есть полностью).

Вершиной фискальной пирамиды для северных земель при царе Алексее Михайловиче являлся Посольский приказ, чьим отделением была Новгородская четверть. Она аккумулировала все собираемые на Севере четвертные налоги, перечисляя их часть на содержание дипломатического аппарата. С 1676 по 1689 г., при царе Федоре Алексеевиче и правительнице Софье Алексеевне, подати пошли в приказ Большой Казны. Царь Петр Алексеевич (1689-1725 гг.) восстановил прежний порядок, отдав четвертные «денежные и иные доходы со всеми таможенными и кабацкими сборы» с приграничных северных и западных земель России в ведомство государственного Посольского приказа через подчиненные ему отделы-приказы — Новгородский (бывшую Новгородскую четверть) и другие бывшие четверти, Малороссийский, Великороссийский и приказ великого княжества Смоленского. Такой порядок продержался до конца XVII в. Налоговые материалы свидетельствуют о внимательном отношении московских властей к пограничным Олонецкому и Кольскому уездам. Москва не допускала чрезмерного увеличения тут налогового бремени. Посольский приказ контролировал сборы налогов и расходы в пограничных землях. Кремль продолжал ценить приграничье, оберегая его от разорения. Но прислушиваться к нуждам северян, вносить спокойствие заставляло и движение раскола, охватившее Север с середины 1660-х гг.

Раскол: религиозное и социальное явление

Крупнейшее религиозно-социальное «нестроение» в России второй половины XVII в. начиналось расколом в Русской православной церкви. Соловецкое восстание 1668-1676 гг. и массовые самосожжения — гари — получили общероссийский отклик, трагически запечатлевшись в народной памяти. Раскол имел корни и в политике верхов, и в жизни на местах.

Со времени Крещения церковные обычаи и установления в России приобрели некоторую самобытность, отличную от требований действующего устава Константинопольской патриархии. Правящие же круги и население воспринимали церковное устройство собственной страны как само собой разумеющийся миропорядок. Приверженность к самобытности особенно усилилась после падения в середине XV в. Византии и создания суверенного Русского государства. Но взгляды верхов изменились, когда к середине XVII в. перед Россией встал вопрос о «киевском наследстве» — присоединении земель Украины и Белоруссии, бывших тогда под владычеством Речи Посполитой.

Православная церковь в Западной Руси находилась в положении непрерывной, зачастую ожесточенной борьбы с римско-католической конфессией христианства. Она оставалась единственным авторитетным общенациональным центром, вокруг которого сплачивалось украинское и белорусское православное население. Киевская митрополия входила в Константинопольскую патриархию, а не в Московскую, поэтому ее церковные установления соответствовали порядкам греческой церкви, а не российской. И, претендуя на западные земли, Москва реформировала устройство и богослужение Русской православной церкви по греческому оригиналу.

Церковную реформу выпало проводить патриарху Никону (1652-1667 гг.). Выходец из мордовских крестьян, он стал монахом Соловецкого монастыря, затем его игуменом и управителем Соловецкого округа, позже новгородским митрополитом, а в 1652 г. — патриархом. В правление Никона русские церковные книги исправлялись по греческим подлинникам, богослужение приноравливалось к службе в Западной Руси; двоеперстие при крестном знамении заменялось на греческое троеперстие.

Несогласие с курсом царя и патриарха Никона высказали сторонники «древлего русского благочестия». Реформа казалась им прямой угрозой нравственным основам Спасения. Из фактов падения Византии и суверенности России они выводили тезис о большей богоугодности русского благочестия по сравнению с греческим. Поместный собор Русской православной церкви 1665-1667 гг. низложил патриарха Никона за его теократические устремления подчинить светскую царскую власть власти церковной, патриаршей. Но собор одобрил церковную реформу. Не подчинившиеся этому решению отделились от господствующей церкви. Они именовали себя старообрядцами, а противники называли их «раскольниками». Упорствовавшие старообрядцы подверглись церковным проклятиям и гонению. Так произошел раскол в Русской православной церкви.

Одним из недовольных, отправленных в ссылку в Соловецкий монастырь, являлся бывший царский духовник архимандрит Никанор. Сразу после Поместного собора выяснилось, что и соловецкие монахи отказались признать церковную реформу. Предводительствуемые Никанором и соловецким казначеем старцем Геронтием, они подняли церковное «восстание» против соборных преобразований. Уже в 1667 г. монахи отправили царю послание, в котором обличающе писали: «Ныне новые вероучители учат нас новой неслыханной вере». «Очевидно, — отметил В. О. Ключевский, — церковные нововведения задевали самую чувствительную струну в настроениях русского церковного общества — его национально-церковную самоуверенность».

Голосу Соловецкого монастыря доверяли. Обитель имела значение одного из главных религиозных центров страны. Достаточно сказать, что за 35 лет (с 1632 по 1667 г.), то есть за жизнь одного поколения, из 55 умерших тогда святых Русской православной церкви 21 монашествовал на Соловках. Жители Соловецкой вотчины с давних пор были связаны с монастырем богослужебными, экономическими, а в лице его братии зачастую и родственными узами. Считая северную обитель «своим богомольем», они поддержали монашеское выступление. И будучи «погруженным в мир», церковное нестроение на Соловках неизбежно приобрело социально-политический характер антифеодального и антиправительственного восстания.

По представлениям поморов, власть нарушила жизнь общества. Отход от порядков сословно-представительной монархии в сторону абсолютизма ознаменовало принятое в 1649 г. «Соборное уложение» (новый общероссийский кодекс законов), которое однозначно закрепостило население на частновладельческих землях. Господство феодальных отношений тормозило развитие ростков буржуазных преобразований, к восприятию которых богатый регион Поморья был подготовлен в наибольшей степени.

Усмирять бунт в монастыре и его округе в 1668 г. Алексей Михайлович послал отряд стрельцов. Монахи и крестьяне, отказавшись повиноваться царской воле, сели в осаду, укрывшись за стенами неприступного Соловецкого кремля — первоклассной крепости, главной цитадели боевой мощи России на Крайнем Севере. В монастыре имелись огромные запасы продовольствия, на его стенах стояли пушки, а осажденные были вооружены огнестрельным оружием. Местное материковое население предупреждало «сидельцев» о передвижении царских карательных сил. Сопротивление только усилилось, когда на Соловки смогли пробиться отряды разинцев — участников народной войны под предводительством Степана Разина. Казачьи атаманы Ф. Кожевников и И. Сарафанов, а также местный житель кемлянин Самко Васильев возглавили оборону обители. К тому времени ее уже окружало плотное кольцо войск, укрывавшихся за земляными укреплениями и стрелявших по монастырю из пушек. Но вплоть до 1676 г. Соловки мужественно отражали одну атаку за другой.

Осажденных предал перебежчик, показавший стрельцам тайный проход в монастырь. 22 января 1676 г. царские войска проникли в обитель и после ожесточенного боя заняли всю крепость. Началась жестокая расправа с восставшими. Более 400 человек мирян и монахов погибло в бою или было казнено. Остатки непокорной братии отправили в ссылку и заточение в другие монастыри и тюрьмы. На материке, в Карельском Поморье, преследовались восставшие жители и их родственники.

Безжалостная расправа с восставшими не погасила антифеодальные, антиправительственные настроения. Население продолжало упорно сопротивляться насаждению царизмом новых порядков самовластия вотчинников. Так, в Заонежье особым накалом отличалась борьба толвуйских крестьян со своим вотчинником Тихвинским Богородицким монастырем. Посланный туда карательный отряд стрельцов брал с боем старый Толвуйский острог, в котором засели не подчинившиеся монастырю крестьяне. Лишь к 1680-м гг. правительству удалось на время усмирить заонежан.

Распространялось и духовное сопротивление. Среди жителей Карелии крепли апокалиптические настроения. Им казалось, что установленный Богом миропорядок рушится вместе с падением Соловков и других «твердынь благочестия». «Конец света» ожидался в скором времени. Протопоп Аввакум и другие лидеры раскола проповедовали спасение души от «печати антихристовой» в пламени — посредством самосожжения. По всей Карелии прокатилась волна массовых гарей, в огне которых погибло до 7,5 тыс. человек. Подавляющее число их составляли женщины с детьми и старики.

Поселение на Выге. XVIII в.

Первая такая гарь случилась под Олонцом в 1676 г. Около тысячи крестьян Лопских погостов сожгли себя в 1687 г. в селении Березов Наволок. В том же году жители-старообрядцы Заонежского полуострова заняли Палеостровский монастырь и с приходом туда стрельцов подожгли обитель и там сгорели. Монастырь отстроили, но в следующем 1688 г. оставшиеся старообрядцы заняли Палий остров во второй раз, и обитель запылала вновь. Всего в двух палеостровских гарях погибло 4-4,5 тыс. человек. В сентябре 1689 г. сгорели крестьяне из Андомской вотчины Спасо-Хутынского монастыря, а в декабре — 350 человек в Пудожском погосте; в «Строкиной гари» 1693 г. погибло еще 800-1000 пудожан.

Старообрядческое сопротивление вылилось и в другую форму. Уже в 1691 г. часть старообрядцев объявила самосожжение «необычным догматом нелепых законов» и призвала своих сторонников отказаться от «погубления в огне». В 1691-1695 гг. возникло Выгорецкое общежительство («Выгореция») — будущий всероссийский центр Даниловского толка Поморского согласия беспоповцев. Скиты и кельи под началом бывшего соловецкого монаха Корнилия и дьячка из Шунгского погоста Данила Викулова располагались в глухих лесах в районе Верхней Лопи на р. Верхний Выг. В 1696 г. все они слились в одну религиозную общину, внешне напоминавшую монастырь. Помня о расправе над Соловками, старообрядцы держали у себя ружья и даже пушки. Они проповедовали среди населения Заонежья, рекрутируя в свои ряды новых сторонников. Многих жителей привлекал их идеал: создание в отдаленной местности такого «общежительства» монахов и крестьян, которое было бы свободно от гнетущей власти над ними государства.

В целом движение раскола по всему Северу в большой степени подогревалось самодержавной, закрепостительной внутренней политикой царизма. Старообрядцы относились непримиримо не только к «никонианам», но и к изменениям в общественном строе. Деспотичный диктат государства мало совмещался со сложившимся устройством северного крестьянского мира как сообщества хозяев, чьим идеалом являлось стремление решать сложные вопросы не силой, а соглашениями.

Между миром и враждой: Карелия в русско-шведских отношениях

С окончанием шведской интервенции Карелия продолжала играть определенную роль во внешней политике России и Швеции. В 1620-е-1640-е гг. в русско-шведских отношениях доминировали мирные дипломатические связи, а не военно-политическое соперничество. В целом шведские правящие круги удовлетворились стратегическими приобретениями на востоке, Россия же не имела достаточных сил для возвращения балтийского побережья. Неизбежно возникавшие споры (о порядке взаимной торговли, о беглецах из шведских владений в Россию) решались за столом переговоров. Русские послы выезжали в Стокгольм, а Швеция посылала своих представителей в Москву.

Главной нерешенной внешнеполитической проблемой для России оставалась Речь Посполитая. Ее король Сигизмунд III Ваза (1587-1632 гг.) предъявлял претензии на русский престол. Он же как сын шведского короля Юхана III претендовал и на трон Шведского королевства. Противодействие Польше сближало интересы правящих домов России и Швеции. В европейской Тридцатилетней войне 1618-1648 гг. Речь Посполитая участвовала на стороне Габсбургского (католического) союза, а Швеция и северогерманские княжества составляли антигабсбургскую протестантскую коалицию. Россия поддерживала Швецию посредством скрытого субсидирования шведской экономики, поставляя ей стратегические товары: селитру, смолу, пеньку и хлеб. Хлеб продавался в Швецию по заниженным ценам. Так продолжалось до русско-польской Смоленской войны 1632-1634 гг., в результате которой русским не удалось отвоевать Смоленск, но польский король отказался от претензий на русский престол.

Очередное перемирие с Речью Посполитой, а также временная победа Габсбургского союза и гибель в 1632 г. в бою шведского короля Густава II Адольфа заставили Россию перейти от политики скрытой поддержки Швеции к строгому нейтралитету. В частности, с 1634 г. Россия перестала поставлять Швеции дешевый хлеб, так нужный ей в войне, и все просьбы Стокгольма о возобновлении поставок остались без ответа. На фоне охлаждения русско-шведских отношений обострились проблемы, накопившиеся с 1617 г. Главная из них — массовое переселение в Россию жителей бывших русских уездов, перешедших под власть Швеции.

Бывший Корельский уезд стал наместничеством шведской короны во главе со штатгалтером. В 1629 г. его объединили с Ижорской землей и Ливонией в одно генерал-губернаторство. В руках генерал-губернатора сосредоточилась административно-судебная и военная власть. Стокгольм относился к новой восточной приграничной земле, как к оккупированной территории. Местные жители не получили даже тех незначительных политических прав представительства в риксдаге (парламенте) Швеции, которыми пользовались шведы соседнего Выборгского лена и Финляндии. Власти с подозрением, а зачастую и враждебно воспринимали карельское население. Карелам запрещалась служба в шведской армии.

При шведской власти в Кексгольмском лене произошли коренные демографические, этнические и социальные сдвиги. Крепостная система Финляндии распространилась на шведскую часть Карелии. Почти все земли были розданы в ленные владения — поместья, а черносошные крестьяне превратились в крепостных у помещиков из шведов и немцев. Основная феодальная рента стала взиматься натурой и с помощью барщины (отработок на помещика), что значительно тормозило развитие товарно-денежных отношений. Кроме того, жители платили государству значительный рекрутский налог. Практиковались и единовременные денежные сборы по разным поводам. Зачастую сбор налогов Стокгольм передавал на откуп помещикам, сразу получая от них нужное количество денег в казну и не обращал внимания на злоупотребления своих откупщиков.

Приладожье на русской карте XVII в.

Такая регулярная система фиска напоминала худшие времена опричнины и смуты в России. К тому же за 1620-е—1640-е гг. величина податей многократно увеличилась, разоряя жителей. Так, в одной из жалоб они писали, что «десять податных крестьян вместе раньше платили меньше, чем теперь... требуют с одного бедного крестьянина» (1634 г.). В конце XVII в. положение с податями в Кексгольмском лене не улучшилось: «Им от свейских людей чинятся великие поборы и разоренье и емлют с них они, свеяне, великие поборы по три рубля з дыму [семьи] на год».

В Карелии местная торговля развивалась с помощью скупщиков продукции крестьянских промыслов. Такая традиция существовала и в Кексгольмском лене. Но в 1633 г. шведы решили создать тут новые города Сортавалу и Салми на месте центров старинных Сердобольского и Соломенского погостов и принялись заселять их крупными сельскими купцами и ростовщиками. По шведским средневековым законам торговым предпринимательством разрешалось заниматься лишь в городах; в фискальных целях Стокгольм стремился установить надежный контроль над торговыми операциями. Многочисленные местные торговцы воспротивились. Тогда власти развернули решительную борьбу с сельской торговлей, что подрывало систему промыслов и вело к еще большему обнищанию. Часть купцов удалось переселить в города. В руках новых очень немногих мещан-купцов сосредоточились основные скупочные и торговые операции в лене. Только крестьянского сукна и полотна они вывозили по несколько тысяч локтей в год.

Третьим источником постоянного раздражения населения выступала политика Швеции в области религии и национального самосознания. Коренные православные жители лена подчинялись в духовных делах новгородскому митрополиту. Теперь они столкнулись с усиленным насаждением Стокгольмом лютеранского вероисповедания. «Чистое евангельское учение», по мысли властей, более способствовало политическому приобщению жителей к королевству, «откалывая» их от православной России. Православным же священникам предписывалось проводить богослужения только на финском языке. В основном на финском языке в Кексгольме печаталась и религиозная лютеранская литература, навязываемая приходам. Но православное население воспринимало все это как насилие над своими религиозными и национальными чувствами и не желало переходить в протестантизм. Поэтому даже в конце XVII в. один из наиболее энергичных лютеранских епископов Ю. Гецелиус-Младший признавал, что в деле насаждения лютеранства «результат наших больших усилий и расходов был почти ничтожным».

Наиболее ощутимо сопротивление жителей-карелов проявилось в их бегстве в Россию. Еще на Столбовских переговорах русские настаивали на включении в текст договора условия Выборгского соглашения 1609 г. о свободном уходе в Россию всех желающих переселиться туда жителей, но шведы заблокировали это предложение. Москва, ставшая на путь налаживания мирных связей со Швецией, не могла открыто принимать переселенцев. С 1620-х гг. даже действовала грозная инструкция новгородским властям, которая гласила: перешедших в Россию новых шведских подданных, чье местопребывание стало известно шведам, следует направлять на границу и передавать их, после телесного наказания, шведской стороне. Остальных же обнаруженных воеводой беглецов предписывалось увозить тайно («не шумно») в глубь страны, не объявляя о них шведам. Но выдача Швеции даже заведомо известных перебежчиков ставилась в зависимость от обмена на «русских воров», бежавших в королевство.

Выговор за несоблюдение секретности при укрывании беглецов-карелов получил от царя Кольский воевода в 1628 г. Тогда карелы из Кестеньги и Топозера Кольского уезда приютили у себя сбежавших из Швеции соплеменников, а воевода распорядился переправить их в Кереть. Неудовольствие царя вызвало не само участие воеводы в судьбах беженцев, а содержание их так близко от границы. Москва принимала и более суровые решения. Так, отмена поста воеводы Заонежских погостов в 1630 г. произошла после жалобы новгородских властей царю о препятствовании оштинского начальника работе по розыску перебежчиков.

Действия Москвы можно расценить как весьма разумные и дальновидные. Кремль трактовал пункт договора 1617 г. о безусловной выдаче перебежчиков обеими сторонами друг другу как процедуру по взаимному и равноколичественному их обмену. Царское правительство предвидело, что перешедших на русскую сторону окажется значительно больше, чем на шведскую. Так и случилось. Тем самым явочным порядком проводилась в жизнь проигранная в Столбово позиция о свободном выходе в Россию жителей уездов, отошедших Швеции.

Говорить о двойной политике русского правительства в отношении «карельских выходцев» не приходится. Напротив, на всем протяжении 1620-х-1650-х гг. она оставалась последовательной. К 1650 г. только из Кексгольмского лена в Россию переселилось до 10 тыс. человек, а в целом из восточных владений Шведского королевства не было возвращено до 50 тыс. человек. Некоторое представление о составе беженцев можно почерпнуть из ценного источника шведского происхождения — списка, предъявленного в 1635 г. русским властям комендантом Кексгольма. В нем перечислено 1690 известных коменданту случаев бегства жителей лена в Россию, причем в 1103 случаях речь шла о бегстве целыми семьями, а в 413 случаях указан и количественный состав семей. Сделанные нами подсчеты свидетельствуют, что 35% бежавших семей относились к малым и состояли всего из 2-3 человек. Если принять во внимание и детей в остальных бежавших семьях и беглецов-одиночек, то можно уверенно констатировать: Кексгольмский лен покидала, прежде всего, наиболее активная и молодая часть общества. Массовым исходом ответили карелы на разъединение их с православной Россией и жестокую оккупационную политику Швеции в лене.

Швеция болезненно реагировала на запустение своих восточных земель. Властям и помещикам приходилось заселять обезлюдевшие места финнами и отчасти шведами. Но переселенцы не могли сразу восполнить экономический и демографический потенциал лена. Переезды на восток ослабляли и хозяйство Финляндии. Поэтому Стокгольм постоянно предъявлял претензии Москве. Но верная своей политике Россия не желала обменивать людей больше, чем возвращала ей Швеция. Стокгольмские переговоры 1649 г. закончились заключением соглашения, по которому Швеции пришлось отказаться от требований вернуть своих подданных; взамен Москва обязалась выплатить компенсацию в размере 190 тысяч рублей.

В 1654-1667 гг. Россия вела новую войну с Речью Посполитой, в результате которой удалось присоединить Смоленск, Киев и Левобережную Украину. Швеция, используя успехи России в польской кампании, стала занимать ливонские и литовские земли ослабленной Польши, мешая тем самым русским войскам продвигаться на запад. Шведы приступили и к переговорам с гетманом запорожского казачества Богданом Хмельницким, но после вмешательства Москвы официальные контакты между ними прервались. Недружественные шаги Швеции толкнули русское правительство к объявлению ей в 1656 г. войны. К тому времени московские дипломаты заключили временное перемирие с Речью Посполитой.

Главный удар по Швеции русские нанесли в Прибалтике. Они очистили от шведских войск Ливонию, взяв г. Юрьев (ныне Тарту), и осадили Ригу. В ходе всей шведской кампании приладожский театр боевых действий оставался вспомогательным. Так, в бывшем Орешковском уезде воевало всего 1,5 тыс. русских войск. Три полка «нового строя» из Олонецкого уезда общей численностью в 2,5 тыс. человек вошли в Кексгольмский лен в июне 1656 г. Ими командовали олонецкие воеводы Петр Пушкин и Степан Елагин. Несмотря на то, что лишь в Кексгольме находилось до 3 тыс. шведов, они смогли занять значительную часть территории лена. С боями были завоеваны города Сортавала и Салми, небольшая крепость в Импилахти и Сванский Волочок около Кексгольма.

Значительную помощь русские войска получали от карельского населения, которое приветствовало их как своих освободителей. Жители снабжали войска продовольствием и фуражом, служили проводниками — «вожами». Создавая партизанские отряды, карелы громили помещичьи усадьбы и лютеранские церкви, их разведчики сообщали русским о передвижениях шведских войск и положении в лене.

Кексгольм был осажден, но взять его не удалось. Шведы нанесли ответный удар: зимой 1657 г. «был приход немецких воинских людей» (шведов) к г. Олонцу и в Олонецкий уезд. Русским войскам пришлось срочно снять блокаду с Кексгольма и покинуть лен. Гарнизон Олонца отстоял крепость, а войска заставили неприятеля уйти из уезда.

С прекращением боевых действий многие карелы покинули родные земли Кексгольмского лена, пожелав жить в России. Так, в 1658/59 г. по царскому указу двести карельских семей беженцев получили деньги для обустройства в уезде. Эти средствараспорядился выплатить воевода Олонца князь Т. В. Мышецкий из собранных в уезде налогов. Он же и следующий воевода окольничий В. А. Чоглоков отдавали переселенцам пустовавшие земли в льготное пользование «для распашки и дворового строения».

Боевые действия со шведами и поляками с 1657 г. велись с переменным успехом. Например, в 1657-1660 гг. солдаты и драгуны трех Олонецких полков стояли в карауле в важной крепости Лавуе, на Олонце и в приграничных острожках Карелии; они же ходили в Псков на усиление его гарнизона, сидели в осаде в Юрьеве и Полоцке. И все же Россия выполнила главную задачу войны: она заставила Швецию вывести войска из Речи Посполитой. Но в 1658 г. Москве изменил запорожский гетман Юрий Хмельницкий (сын Богдана Хмельницкого), отдавший казаков под власть польского короля. Теперь продолжение войны со Швецией грозило России потерей украинских приобретений.

Кремль пошел на переговоры со Стокгольмом. Весной 1658 г. в местечке Валиесари было подписано перемирие, которое сохраняло за Россией ее завоевания, в том числе и устье Невы. Но вскоре Швеция усилила свои позиции, заключив мир с Польшей. Поэтому окончательный «вечный мир» между Россией и Швецией, состоявшийся в Кардисе 27 июня 1661 г., вернул границу к прежней черте 1617-1621 гг. Москве удалось настоять на том, что все перешедшие во время войны на русскую сторону жители восточных ленов — а таких насчитывалось до 5000 семей — становились русскими подданными. В результате войны 1656-1658 гг. России не удалось окончательно отвоевать балтийское побережье и Корельский уезд. С уходом русских войск в Кексгольмском лене, на своей исторической родине, карелы перестали быть национальным большинством.

После войны ведущим фактором отношений со Швецией и в целом спокойного, мирного их развития выступила взаимовыгодная торговля. Стокгольм отлично понимал ее значение: в 1660 г. шведский коммерсант Ф. Крузенштерн подал королю обстоятельную записку, в которой напомнил о давнем намерении шведов «вернуть в Балтийское море богатую, выгодную, крайне необходимую для всей Европы русскую торговлю», разумеется, через балтийские порты Швеции и при посредничестве шведских купцов. Московское правительство также стремилось увеличить экспорт русских товаров на Балтике, но при этом не забывало об Архангельском порте, поддерживавшем относительную независимость России в международной торговле. Другая «больная» тема русско-шведских отношений — о беженцах в Россию — также потеряла актуальность. Массовое бегство карелов прекратилось, а уже переселившиеся карелы смогли свободно проживать во всем Олонецком уезде.

* * *

Итак, социально-политические и военные события, с лихвой наполнявшие историю Карелии конца XV-XVII вв., сыграли ведущую роль в ее переустройстве и развитии. Вместе с тем, важнейшими компонентами поступательного движения в сферах экономики и народонаселения оставались внутренние демографические, этнические и социально-экономические процессы. Они испытывали на себе серьезное воздействие политической доминанты. Но будучи самостоятельными и мощными проявлениями общественной жизни, эти факторы, в свою очередь, весомо влияли на социально-политическую обстановку в Карелии.