Чтобы добраться до сторожки Анатолия, мы вернулись на шоссе и покатили по его скользкому полотну берегом реки Туньши. Несмотря на гололедицу, состояние дороги зимой было лучше, чем в остальное время, так как выбоины заполнились снегом и сделали ее ровнее. Минут через десять мы свернули на лесовозный волок и поехали по пойме реки сквозь кущи вековых сосен, среди которых то и дело попадались старые тополя, вязы и чозении – признаки подходящей для рыбных филинов среды обитания. Через несколько минут мы миновали место слияния рек Туньша и Фата, после чего лес расступился, образуя поляну, на которой стояли одинокая избушка, коптильня и пришедшая в упадок, заброшенная пагода, обращенная к Туньше.

Анатолий действительно оказался человеком странным. К своим 57 годам он уже десять лет как жил в лесу один, в домишке, оставшемся от существовавшей когда-то на берегах Туньши гидроэлектростанции, которая снабжала Терней электроэнергией в годы Второй мировой войны. Вероятно, до конца 1980-х годов здесь располагался пионерский лагерь. Из воды торчало несколько обветшалых бетонных опор, похожих на древние валуны, на берегу в окружении ржавых механизмов стояла сторожка смотрителя – две ее комнатушки служили Анатолию домом. Похоже, он занял ее самовольно.

Анатолий был среднего роста и телосложения, c залысинами, длинными жиденькими волосами, собранными в конский хвост, и густыми бакенбардами, которые настырно заползали на самую середину щек. Своим видом он смахивал на гнома или лешего, особенно когда надевал шапку-ушанку. Приветливая улыбка и искренний смех Анатолия мгновенно убедили меня в мягкости его характера и добродушии. При рукопожатии я заметил, что мизинец на правой руке у него почти полностью отсутствует.

Внешний вид сторожки явно никого не волновал, но, судя по нескольким защищенным от действия непогоды участкам, ее тесовые стены были когда-то выкрашены в зеленый цвет. Труба находилась в плохом состоянии: верхние кирпичи держались на честном слове, а то и вовсе отсутствовали. Из крытого крыльца, которое служило дополнительной защитой от холода, дверь вела прямо на кухню, где на оштукатуренных стенах выступили желтые пятна, как от никотина, а потолок потемнел от копоти. Главное место в комнате занимала сложенная из кирпича печь, вся в трещинах и с обвалившимися углами; внутри было тепло и пахло прогоревшей древесиной. Напротив печи, у окна, стоял узкий стол, покрытый скатертью в цветочек, а на нем вплотную друг к другу жались стопки тарелок, керосиновая лампа и коробки с сахаром и чайными пакетиками. Окно было занавешено плотной клеенкой для защиты от холода. По другую сторону стола, в дальнем углу, располагалась металлическая пружинная кровать с коротким матрасом, окно над ней точно так же закрывала клеенка, а в промежутке между постелью и дальней стенкой печи находился проход во вторую комнату. Зимой Анатолий в основном проводил время в этой первой комнате, а вход во вторую завешивал одеялом, чтобы сберечь тепло. Но в ожидании нашего приезда он отдернул занавеску. В дверном проеме виднелись две кровати, каждая у своей стены, а между ними стол, заставленный коробками с консервами.

Трудно было сказать, как повлияла на психику Анатолия жизнь в полной изоляции, ведь мы ничего не знали о том эмоциональном багаже, с которым он поселился в лесу, но странностей у него определенно хватало. Например, в первое же утро он спросил меня, не щекотали ли мне ночью пятки гномы, потому что с ним это иногда случается. Я ответил, что нет. За завтраком я познакомился с ним поближе, но наш разговор не прояснил, почему он живет один в лесу, на руинах заброшенной гидроэлектростанции. Для человека в его положении он казался на удивление плохо приспособленным к зимовке. Всего две заснеженные тропинки расходились от сторожки в разных направлениях: одна вела к дощатому туалету, а другая – к проруби на реке, где Анатолий брал воду и рыбачил время от времени. Он смастерил себе лыжи из пары досок, но они получились слишком тяжелыми и громоздкими и потому почти бесполезными. По осени он ловил горбушу на реке, коптил ее и продавал знакомым, которые иногда наведывались к нему из Тернея. А в теплое время года иногда принимал участие в сборе валежника, что позволяло ему как следует запастись дровами на зиму и заработать немного денег на еду. Несколько лет подряд он пытался выращивать овощи в огороде, но ему никак не удавалось защитить урожай от набегов диких кабанов. Анатолий предложил готовить для нас еду, если мы предоставим продукты.

Поначалу мы не знали, почему Анатолий решил жить отшельником, но позже он признался, почему осел в долине реки Туньши: на вершине близлежащей горы он обнаружил храм эпохи Бохая{100}. Он утверждал, что временами видел, как по ночам в нем загораются огни, и говорил, что если встать рядом с храмом, а на соседней горе будет стоять другой человек, то можно слышать друг друга и даже телепортировать небольшие предметы. Анатолий не знал, чего хочет от него дух горы, но точно знал, что это каким-то образом связано с храмом. Поэтому он поселился внизу, в долине, и терпеливо ждал, когда наконец прояснится его жизненное предназначение.

Перебравшись на новое место, мы с Сергеем приободрились и сразу отправились искать места для установки ловушек. Мы вернулись в свою стихию. Мы встали на лыжи и прошли около 300 метров по льду Туньши до ее слияния с Фатой, потом заскользили вдоль нее по лесу, поскольку русло было по большей части мелководным и не замерзало. Вероятно, где-то неподалеку, как и в Амгу, бил радоновый источник, благодаря которому вода оставалась чуть теплой. Пройдя еще 300 метров, мы добрались до излучины, где за неделю до этого я видел следы рыбных филинов. С тех пор там появились свежие следы, и мы радостно разместили пеньки с ловушками не только на этом участке, но и в нескольких местах ниже по течению, которые, на наш взгляд, могли привлечь рыбных филинов. Я почувствовал, что мы вновь набираем обороты после неудачи на Серебрянке.

Однако в следующие трое суток наши ловушки простояли нетронутыми. По ночам мы следили за сигналами передатчика – причем Анатолий тоже дежурил, чтобы дать нам как следует отдохнуть, – а днем отправлялись на поиски дополнительных охотничьих участков не только той пары филинов, что жила на Фате, но и птиц с Туньши, которые занимали прилегающую территорию чуть южнее сторожки Анатолия и ниже по течению реки. Год назад Джон Гудрич слышал именно эту пару.

Мне никогда раньше не приходилось сталкиваться с таким густым подлеском, как в пойме реки Туньши; я с трудом продирался сквозь непроходимые дебри, пригнувшись и зажмурив глаза на случай, если какой-нибудь встречной ветке вдруг вздумается хлестнуть прямо по ним. В конечном счете я понял, что пешком смогу пройти больше, чем на лыжах, которыми я то и дело цеплялся за коряги. Несмотря на немалую физическую нагрузку, эти походы влияли благотворно на мое настроение. Сомнения в собственных силах истязали меня не меньше, чем тугие сплетения веток мою одежду, но тишина, свежий воздух, постоянное движение, радость поиска рыбных филинов и обнаружения признаков их присутствия напоминали мне о том, что, даже если птицы пока не пойманы, дело движется вперед. Несколько дней спустя мы определили два участка, где охотились филины с Туньши, и один из них как нельзя лучше подходил для установки ловушек: широкий изгиб реки между запруд, где вода едва скрывала галечное дно.

Как-то раз в полвосьмого утра, после очередной беспокойной ночи, проведенной под аккомпанемент издевок и насмешек радиопомех, я выключил приемник и лег немного поспать. Вскоре я услышал, как в соседней комнате Анатолий сообщил Сергею, что собирается испечь на завтрак блинчики, то есть маленькие блины. У Анатолия была одна особенность: периодически он принимался без остановки повторять какое-нибудь слово. В течение следующего часа, пока Анатолий взбивал яйца, смешивал их с мукой и грел сковороду, из соседней комнаты до меня доносилась мантра: «…блинчики… блинчики… блинчики…». В конце концов я встал и поплелся к столу, налил себе кипятка и растворил в нем несколько ложек кофе.

– Что ты там готовишь, Анатолий? – спросил Сергей и посмотрел на меня с невозмутимым видом.

– Блинчики, – жизнерадостно ответил он.

Я допил кофе и наполнил желудок теплыми блинами, а потом нацепил лыжи и поехал к реке, чтобы проверить ловушки и посмотреть, не садился ли где-нибудь поблизости от них филин. Скользить вдоль Туньши на север было одно удовольствие: реку обрамляли скалистые выступы, а глубокие заводи сменялись мелкими стремнинами. Ее красота помогала мне отвлечься от трудностей, связанных с поимкой птиц. Мы уже почти две недели проводили ночи без сна, и при этом нам нечем было похвастать, кроме того филина, что ускользнул от нас на Серебрянке. Я опустил голову и осмотрел себя: от физической нагрузки и стресса я похудел, штаны висели мешком, и мне приходилось подвязывать их куском веревки. Борода отросла, одежда испачкалась, а открытые участки кожи покрылись загаром после долгих часов блужданий у реки под действием отражающегося от снега солнца.

Когда я оставил позади ту самую излучину Фаты, за которой мы расставили ловушки, то заметил коричневые всполохи в воздухе над рекой. Это был рыбный филин, который летел низко над водой прочь от меня. Я мигом добрался до потревоженной ловушки, но только для того, чтобы опять обнаружить следы борьбы и разорванные петли. Я выключил приемник примерно в полвосьмого, на заре, следовательно, филин попался уже после этого, в течение последних полутора часов. Пока я пытался заснуть, слушая причитания Анатолия про блинчики и размышляя о допущенных нами ошибках, рыбный филин всеми силами старался вырваться из западни. В конце концов ему удалось освободиться.

Обедали мы после возвращения в сторожку в тягостной тишине. Анатолий попробовал приободрить нас, высказав предположение, что наша тревога могла передаться филинам и, если бы мы изменили свое отношение к делу и расслабились, птицы охотно попадались бы нам в руки и проблема была бы решена. Мы пили чай в затянувшемся молчании.

У Сергея появились сомнения в эффективности петельчатых ловушек. Я не упрекал его, но, на мой взгляд, ловушка была вполне пригодной и можно было продолжать пользоваться ею: все дело было в нашей неопытности. При каждой неудаче мы пересматривали свои действия, чтобы проблема больше не повторялась. Как бы там ни было, в дополнение к петельчатым коврикам{101} Сергей решил смастерить две опадные ловушки и разместить одну из них на Фате, а другую – на Туньше. Именно такую конструкцию он использовал, когда ему удалось поймать рыбного филина в Амурской области. Отчаяние дошло до предела, поэтому я согласился. Сергей срезал ивовые прутья на берегу и, когда куполообразные каркасы были готовы, обтянул их рыболовной сетью, которая нашлась у Анатолия в чулане. Мы разместили купленную в магазине мороженую морскую рыбу на галечном дне реки так, чтобы она покачивалась на воде и служила живой приманкой, а потом установили над ней колпак, подперев его палкой. С помощью лески мы привязали рыбу к этой палке: как только филин ухватится за приманку, подпорка рухнет и колпак упадет, накрыв птицу на мелководье. Когда Сергей высказал эту идею, я засомневался, что известный своей осторожностью рыбный филин может поддаться на столь очевидную уловку.

В начале марта, после двух недель в сторожке у Анатолия, у нас стали заканчиваться запасы провианта, муки и кетчупа оставалось совсем чуть-чуть, и мы воспользовались предлогом, чтобы сделать передышку. Мы с Сергеем отправились за 20 с лишним километров в Терней, чтобы пополнить запасы. Закупив все необходимое, мы поехали на гору к дому Джона Гудрича и растопили баню, которой он позволял нам пользоваться даже в свое отсутствие. Пока мы парились, повалил снег – он падал густыми тяжелыми хлопьями, угрожая перерасти в не меньшую метель, чем та, что задержала начало работ в феврале. Едва обсохнув, мы сели в машину. Шоссе за поселком уже занесло снегом, правда, незадолго до нас по нему прошли лесовозы, оставив колею, по которой вполне можно было проехать. Но стоило свернуть с трассы на второстепенную дорогу, ведущую к Туньше и сторожке Анатолия, и наш внедорожник уже штурмовал полуметровые сугробы, тьму и белую мглу разыгравшегося бурана.