Город Дальнегорск с населением в 40 000 человек{64}, зажатый между крутыми склонами долины реки Рудной, был основан в 1897 году дедом актера Юла Бриннера как шахтерский поселок. До 1970-х годов и город, и река, и горы носили название Тетюхе{65}, но обострение советско-китайских отношений привело к тому, что тысячи географических объектов на Дальнем Востоке вдруг переименовали. Когда в 1906 году экспедиция под началом исследователя Владимира Арсеньева{66} путешествовала по реке Рудной, ее участники были очарованы красотой этих мест: крутые утесы, густые леса и невообразимое обилие лосося потрясли их до глубины души. К сожалению, 100 лет интенсивной добычи и переработки свинцовой руды лишили здешнюю природу прежней прелести. Легендарные миграции лосося давно остались в прошлом – сказалось разрушение речной экосистемы и чрезмерный вылов рыбы, – и долина превратилась в бледное подобие былого великолепия. Некогда приметные горы были обезглавлены в ходе нагорно-глубинной добычи ископаемых или выпотрошены ради найденных там минералов. Пострадала не только природа, но и человек{67}. Четыре директора свинцово-плавильного завода один за другим умерли от рака, а образцы почвы с расположенной неподалеку детской площадки показали содержание свинца на уровне 11 000 частиц на миллион, что в 27 раз превышает предельно допустимую концентрацию, при которой в США производят обязательную очистку грунта. Население одного из поселков на реке Рудной болеет онкологическими заболеваниями в пять раз чаще жителей Тернея.

Сергей встретил меня на автобусной станции, а наутро мы уже покинули Дальнегорск. У него был «домик» на колесах: бледно-фиолетовая тойота «Хайлюкс» 1990-х годов выпуска, в кузове которой он оборудовал жилой отсек. Салон, выстланный изнутри коричневым ковролином и обитый плюшем, имел отсек со столом и скамьями, на которых могли спать два человека. Внедорожник плохо отапливался, поэтому не годился для зимних экспедиций, зато идеально подходил для весенних поисков рыбных филинов: днем мы собирались работать до упора, а потом останавливаться на ночлег, где пожелаем. Если где-то еще в мире этот автомобиль вряд ли сочли бы примечательным, то в центральном Приморье он привлекал всеобщее внимание. Прохожие оборачивались нам вслед, а деревенские мальчишки кричали во все горло, созывая друзей, чтобы те успели посмотреть на нас, пока мы не скрылись из виду.

После двух часов езды мы остановились в прибрежном поселке Ольга, где жил брат Сергея, Саша, у которого мы пообедали. Затем проехали еще немного до Ветки{68}, одной из самых старых русских деревень в Приморье, основанной в 1859 году переселенцами с юго-востока России. За полтора века своего существования Ветка, вероятно, знала времена и получше, но удача уже давно отвернулась от этого уголка Российской Федерации. Поселок, оккупированный суровыми пенсионерами, представлял собой скопление ветхих одноэтажных домишек, стоявших посреди просторных запущенных дворов. Мы свернули с главной дороги, спустились по ухабистому склону и миновали пришедшие в упадок здания одного из бывших советских колхозов, многие из которых не пережили перестройки. На окраине виднелась деревенская свалка, широкая полоса мусора и битых бутылок, которая вплотную примыкала к мелкому притоку реки Аввакумовки, вливаясь в ее воды. Мы пересекли речушку и издалека увидели впереди на тропе человека. Это был Толя, стоявший у разбитого им лагеря. Он поставил палатку на опушке леса у самого берега реки и натянул большой кусок непромокаемого брезента над маленьким костром. После того как мы выпили чаю, Толя проводил нас к гнездовому дереву по тропинке, которой рыбаки ходили к реке.

Чозения, к которой привел нас Толя, напомнила ту, что я видел в устье Самарги, – кору прорезали глубокие борозды, ветви переплелись и тянулись к небу, словно щупальца морского чудовища. Толя указал на излом ствола, когда-то крепкого, а теперь обрывавшегося зазубренной линией расщепленной древесины. Вероятно, его повалил ураган. Там, наверху, в образовавшемся углублении, находилось гнездо. В нескольких метрах справа от дупла на конце длинного шеста были закреплены маленькая камера и ультрафиолетовая лампа. Шест Толя соорудил из ивовых прутьев, которые он срубил, зачистил и связал вместе, а потом удерживал в вертикальном положении при помощи веревки. С шеста вниз тугими кольцами сбегали черные провода, они змеились по земле и исчезали под замаскированным неподалеку куполом – наблюдательным пунктом.

Толя перешел на ночной образ жизни. Он спал днем, чтобы ночью затаиться в засаде, наблюдая за филинами и делая записи.

– Она сиднем сидит там весь день, – сказал Толя. – Никуда не летает. Просто сидит и смотрит.

– Так она сейчас там? – спросил я шепотом и посмотрел наверх.

– Конечно, – ответил Толя, удивленный тем, что я только теперь понял это. – Наблюдает за нами, пока мы тут разговариваем.

Я поднес к глазам бинокль. И через мгновенье увидел ее: сначала коричневое пятно ее спины, едва выделяющееся на фоне коры. Казалось, больше ничего не разглядеть, но затем я сосредоточился на узкой щели в передней стенке гнезда и заметил желтый цвет одного глаза, который сурово смотрел прямо на меня. Таинственная птица сидела на дереве, стоявшем всего в нескольких метрах от нас. Я ликовал! Я еще раз убедился в умении филинов становиться частью лесного пейзажа, растворяясь в нем: благодаря защитному окрасу птица терялась на фоне дерева. И все же это казалось сверхъестественным. После всех попыток отыскать этих птиц в девственных лесах близ Самарги и Тернея я стоял на протоптанной рыбаками тропинке у деревенской свалки, а сверху на меня смотрел рыбный филин.

Сергей оставил меня на несколько дней с Толей, а сам отправился в своем «домике» на поиски рыбных филинов на реку Садагу, приток Аввакумовки. После того как я поставил палатку, Толя предложил мне подежурить ночью в засаде. Я с радостью согласился, и он перечислил основные правила поведения на наблюдательном посту.

– Веди себя тихо и старайся как можно меньше двигаться, – наставлял он меня. – Нельзя допустить, чтобы совы-родители покинули из-за нас гнездо. Мы наблюдаем за естественным поведением птиц, а не за их реакцией на присутствие человека. И не покидай палатку до самого утра. Если захочешь в туалет, пользуйся бутылкой.

После этого он пожелал мне удачи. Я собрал рюкзак и отправился обратно в лес к наблюдательному пункту. Расположенный в подлеске в десятке метров от гнездового дерева, он представлял собой двухместную всесезонную палатку, покрытую звукоизолирующей и светопоглощающей тканью и камуфляжной сеткой, которую Толя сшил сам. Внутри палатку загромождали 12-вольтовые автомобильные аккумуляторы, различные адаптеры и кабели, а среди них стоял маленький черно-белый монитор. Я достал из рюкзака дежурный паек: термос со сладким чаем и бутерброды с сыром. Потом включил монитор, и купол палатки тут же залил мягкий свет. Я двигался нарочито медленно и бесшумно. Мне совсем не хотелось спугнуть самку, которая находилась в гнезде и, конечно же, видела, как я приближаюсь. Когда на экране появилось изображение, я с облегчением увидел, что она продолжает невозмутимо сидеть на месте. Ближе к сумеркам она вдруг встрепенулась, будто увидела что-то, и я услышал доносившийся сверху шорох – вероятно, где-то поблизости появился самец. Моя догадка подтвердилась, когда самка выбралась из гнезда и, легко переступая по ветке, скрылась из виду. А потом прямо у меня над головой раздался дуэт, глубокий и звучный.

Я завороженно слушал, как токуют надо мной филины, стараясь унять бешеное сердцебиение, опасаясь сглотнуть или шелохнуться из страха, что филины заметят меня и прервут свой чарующий ритуал. Даже с близкого расстояния звук казался приглушенным, будто птицы ухали в подушку. Четко высветившийся на экране птенец неуклюже ковылял из стороны в сторону по широкому, плоскому дну гнезда и пронзительно кричал. Он знал, что еда на подходе, и, в отличие от меня, с нетерпением ждал, когда наконец закончится родительское уханье.

Дуэт смолк, значит, птицы полетели охотиться. Ночь выдалась длинной и нескучной. До полуночи взрослые птицы пять раз приносили пищу в гнездо, и каждый раз их приближение сопровождалось треском, когда их тяжелые крылья задевали ветви деревьев. Один обломившийся сучок даже упал на купол палатки. Я понял, как сложно, должно быть, птице с двухметровым размахом крыльев сохранять ночью равновесие в буйных зарослях речной долины.

Ракурс съемки оказался неудачным для сцен с доставкой добычи, а изображение – зернистым, поэтому я не смог определить, какую еду они приносили птенцу. Кроме того, мне никак не удавалось отличить самку от самца из-за их внешнего сходства, поэтому я так и не понял, кто из них выполнял основную работу. С годами я узнал, что у самок в хвосте заметно больше белого, чем у самцов, и что по этому признаку можно довольно точно определить пол птицы. Но в тот вечер я видел только, как к гнезду подлетает взрослая птица, садится на край и протягивает добычу вопящему совенку, который ковыляет навстречу и принимает ее. Затем родитель снова улетает.

После пятой доставки одна из птиц задержалась в гнезде почти на десять минут, прежде чем снова покинула его, а другого родителя я не видел в течение четырех часов. В это время раздавались почти непрекращающиеся вопли; только с половины третьего до половины пятого я насчитал 157 надсадных криков, каждый раз при этом делая пометку в блокноте.

На заре я выбрался из укрытия и по утреннему холодку вернулся в лагерь. Давно погасший костер означал, что Толя еще не проснулся. Я заполз к себе в палатку, закутался в спальный мешок и быстро уснул.

Спустя всего пару часов меня разбудил Толя, по его голосу я сразу понял, что дело безотлагательное. Я выскочил из палатки и обнаружил, что небо черное, а земля пылает. Примерно в 100 метрах от нас бушевал низовой пожар, и, подгоняемый шквалистым ветром, он быстро двигался в нашу сторону, пожирая сухую траву на пастбище к югу от нашего привала.

– Хватай ведро! – завопил Толя и побежал к узкой протоке, которая отделяла нас от огня. – Надо все как следует намочить!

Мы стояли вдвоем по колено во взбаламученной воде и плескали ее черпак за черпаком на растительность на дальнем берегу ручья – это был наш оборонительный рубеж. Если огонь прорвется через него, нашему лагерю конец. Местами пламя взмывало вверх на несколько метров, пожирая высохшие растения. Если бы оно достигло ручья, то запросто перекинулось бы и на другой берег. Огонь приближался, оставалось каких-то 30 метров.

– Страшно? – спросил меня Толя, не поворачивая головы и продолжая разбрызгивать воду и грязь как можно дальше.

– Не то слово! – ответил я.

Еще полчаса назад я безмятежно спал глубоким сном, а теперь стоял посреди грязи в резиновых сапогах на босу ногу и пытался при помощи ведра спасти палатку от стихийного пожара. Огонь подполз к самой кромке водного буфера и осторожно коснулся сырой травы и кустов. Пытливые язычки пламени лизнули растительность, но та не поддалась – рубеж выдержал. Огонь умер бесславной смертью в нескольких метрах от протоки, благодаря нашему вмешательству военный противник лишился шанса на победу.

Я посмотрел в изумлении на усыпанное пеплом, тлеющее поле и спросил у Толи, что произошло. Он рассказал, что видел, как на краю поля остановился автомобиль, постоял с минуту и покатил дальше. Сначала Толя не придал этому значения{69} и, только увидев дым, понял, что случилось. Весенний пал травы был обычным делом для местных жителей – считалось, что это ускоряет появление свежих всходов, уничтожает клещей, которые кусают пасущийся скот, и удобряет почву. Но подожженную траву часто оставляли без присмотра, как в данном случае, отчего огонь мог перекинуться на лес и стать причиной настоящей беды. К тому же, если бы возгорание случилось на несколько недель позже, после того как птенец рыбных филинов покинул гнездо, еще не умея толком летать, он просто мог погибнуть в огне. Такие пожары особенно разрушительны на юго-востоке Приморья{70}, где они медленно и методично превращают густые леса – последнее пристанище находящегося на грани исчезновения дальневосточного леопарда – в дубовое редколесье.

Сергей вернулся на следующее утро. Через несколько дней мы собирались оставить Толю и отправиться обратно в Терней, а оттуда поехать на север к Амгу, но сначала надо было тщательно обследовать реку Аввакумовку. Мы искали рыбных филинов тем же способом, что и в Тернее: шли вдоль реки, прислушиваясь, не раздастся ли где-нибудь их крик, и наконец услышали дуэт на берегу маленького притока километрах в двадцати от Ветки. Мы с Сергеем прочесали весь лес в поисках гнездового дерева и просидели две ночи в палатке на берегу. По вечерам птицы всегда кричали где-нибудь в новом месте, и, поскольку рыбные филины выводят потомство не каждый год, это означало, что они не сидят на гнезде. Зато мы, похоже, нашли старое гнездовое дерево и признаки насеста неподалеку от него. Наверное, мы задержались бы там и подольше, но однажды утром нас разбудил сильный ливень, из-за которого река вышла из берегов и затопила наши палатки. Мы спустились вниз по Аввакумовке, чтобы обследовать еще один приток ближе к побережью, где Сергей уже находил гнездо за несколько лет до этого. Теперь, однако, оно пустовало, и лес молчал.

Утром перед самым нашим отъездом на север Толя попросил привезти ему свежих продуктов. Ближайшая деревня Ветка была слишком мала для собственного магазина, поэтому мы с Сергеем покатили на фиолетовом внедорожнике в Пермское – поселок побольше, расположенный примерно в пяти километрах от лагеря, – искать картофель, яйца и свежий хлеб, которые заказал нам Толя. Я сидел сзади, покачиваясь на одной из мягких скамеек «домика на колесах», и смотрел сквозь затемненные, занавешенные окна. Даже когда в поселке вроде Пермского имелся магазин, он не всегда заявлял о своем присутствии витриной или вывеской. По-моему, местные коммерсанты считали, что за товарами к ним ходят только односельчане, а им и так известно, где находится магазин. Мы проехали туда-сюда по единственной улице Пермского, но так и не смогли понять, где же он, поэтому Сергей остановился, опустил стекло и обратился к двум грузным женщинам среднего возраста, сидевшим на лавочке. Они рассказали, где можно купить яйца и картофель – на другом конце деревни стоял контейнер, в котором торговали подобного рода товарами, – а вот с хлебом нам не повезло. Оказалось, что каждое утро еще горячие батоны доставляли из Ольги и сразу распродавали: их привозили ровно столько, сколько требовалось жителям Пермского. Разузнав все это, Сергей забрался в кузов, и пока мы обсуждали, стоит ли ехать в Ольгу за хлебом для Толи, в дверь постучали. Сергей открыл и увидел за порогом своих недавних собеседниц, которые с любопытством заглядывали к нам.

– Ну и как работает ваша служба? – неуверенно начала одна из них. – К себе на прием приглашаете или сами по домам ходите?

Мы смотрели на них, ничего не понимая. Сергей вежливо попросил пояснить, чего они хотят.

– Вы же врачи, так ведь? – вступила в разговор вторая. – Мы слышали, что у нас тут ездит фиолетовый фургон с рентгеновским аппаратом и врачи проводят бесплатное обследование всем нуждающимся.

Я нахмурился. За последнюю неделю Сергей несколько раз ездил этой дорогой с одного места поисков на другое, в результате чего жители Пермского и Ветки резонно заключили, что мы – команда передвижного пункта рентгенографии. Странная идея, но, похоже, правда показалась им еще более странной, – мы это увидели по их лицам, когда Сергей объяснил, что никакие мы не доктора, а орнитологи и ищем редкого филина. Для деревенских обитателей, которые всю жизнь гнули спины на полях и огородах и при этом едва сводили концы с концами, мысль о том, что кто-то может называть поиски птиц работой, звучала, пожалуй, еще более нелепо, чем идея о бродячих врачах с рентгеновским аппаратом наготове.

Мы купили яиц и картошки в контейнере, съездили в Ольгу за хлебом и привезли все это Толе, прежде чем отправиться на север. Сергей сел за руль, а я уснул, растянувшись на удобной скамье. Вернувшись в Дальнегорск, мы поставили внедорожник в гараж и пересели на другую машину, красную и тюнингованную тойоту «Хайлюкс» – прочный пикап с жесткой зеленой виниловой крышкой кузова, под которой умещались и наша постель, и все необходимое для работы оборудование. По виду он напоминал транспортное средство какого-нибудь полевого командира и отлично справлялся с бездорожьем и бурными реками, которые ждали нас в Тернейском районе. Мы возвращались в дикую природу.