Когда мы подъехали к Вознесеновке, я был потрясен увиденным. Ближняя постройка, по-видимому, была баней – русской сауной, – но мое внимание привлекло второе строение, стоявшее метрах в пятидесяти от берега. Дом, пока еще недостроенный, высился на два этажа, что крайне редко встретишь среди дикой природы. Плотно пригнанными бревенчатыми стенами с ровным торцом и двускатной крышей он скорее напоминал усадьбу, чем охотничью избушку. С северной и южной сторон к дому примыкали пристройки под зелеными односкатными крышами, которые отводили от стен снег и дождевую воду; с севера к дому лепился сарай, а с южной стороны расположилось крыльцо. Я уже привык к тому, что в России охотничий домик представляет собой нечто стихийное, одноэтажное и однокомнатное, сложенное из тех материалов, которые кое-как удалось наскрести. Но тут на строительство не пожалели ни сил, ни денег, ни времени.
Изба стояла на высоком, крутом берегу, который подмывала стремительно бегущая мимо река, поэтому на снегоходах на него было не въехать. Мы оставили наш караван на льду реки и вернулись за вещами уже после того, как поздоровались с Чепелевым, хозяином дома, с которым за несколько недель до этого Сергей и Шурик боролись на руках в лесной сторожке к северу от Агзу. Хотя у самого берега лед уже растаял и вода бежала свободно, на середине реки он лежал толстым слоем, так что стоянка не вызывала у нас опасений.
Мы поднялись на перешеек из утрамбованного снега, соединявший сушу и реку, словно мост над рвом с открытой водой Самарги. Судя по всему, этот ледяной мостик образовался после того, как Чепелев еще по первым снежным заносам проложил путь к реке, а потом пользовался им всю зиму. В результате образовалась плотная узкая тропка, теперь же с приближением весны рыхлый снег по краям подтаял и опал, а хлипкий ледяной пролет остался. Узкий мостик пугал своей крутизной, но после некоторых колебаний мы по очереди взобрались по нему. Вода под ледяной переправой была всего лишь по пояс, я легко мог разглядеть галечное дно, но она неслась мимо бурным потоком. Учитывая крутой берег с одной стороны и массивный ледяной гребень с другой, случись ледяному мостику обрушиться или одному из нас потерять равновесие, выбраться из реки было бы непросто.
Оказавшись на берегу, я прошел еще метров пятьдесят и поднялся на крыльцо, минуя аккуратные штабеля дров. Внутренняя отделка дома еще не завершилась. Я вошел в дом через сени и сразу увидел справа от меня туалетную комнату, еще без двери и с завернутым в защитную пленку унитазом. В этом месте меня ждало немало сюрпризов, но больше всего удивил этот самый унитаз. Даже жители Тернея, районного центра, не имели таких удобств в доме. Уборные у всех были во дворе. Возможно, этот унитаз был единственным в радиусе нескольких сотен километров, но, что самое неожиданное, обнаружился он в хижине отшельника на берегу реки Самарги. Дальше коридор вел на скромную кухню. Кастрюли, кружки и мясорубка висели на гвоздях, вбитых в оструганные бревенчатые стены, а у печи сушились во множестве носки и ботинки. Из огромного окна, занимавшего бóльшую часть восточной стены, виднелись река, снегоходы и горы на противоположном берегу. Широкая арка соединяла кухню с гостиной, вся обстановка которой состояла из нескольких православных икон, висевших в углу над камином – еще одной диковинкой там, где обычно источником тепла служит дровяная печь. Крутая лестница вела на второй этаж.
Виктор Чепелев сидел на кухне спиной ко мне: сгорбившись на низком табурете у печки, он чистил и нарезал картошку охотничьим ножом. Из одежды на нем были только кальсоны и тапки. Крепкий, но худощавый, с рельефом мышц под загрубевшей кожей и буйными волосами до плеч – трудно было сказать, сколько ему лет – наверное, ближе к шестидесяти. Когда он обернулся, я обратил внимание на его поразительное сходство с музыкантом Нилом Янгом.
– Так значит, ты американец, – сказал он, на секунду оторвав взгляд от горки картофеля, и я кивнул.
В его голосе слышалось сдержанное недовольство. Чепелев не доверял мне, и прошло немало времени, прежде чем я понял почему.
Мы принялись носить в дом скоропортящиеся продукты и личные вещи, оставив на месте то, что нам пока не требовалось: лыжи, бензопилу, ледобур и бензин. Чепелев закончил чистить картофель и бросил его в кастрюлю с кипящей водой. Затем он вышел на крыльцо в одних кальсонах и стал наблюдать за тем, как мы балансируем на ледяном перешейке, пошатываясь под тяжестью рюкзаков и сжимая картонные коробки, которые размякли во время путешествия и грозили вот-вот порваться.
Вернувшись в дом, мы вовсю занялись делами: распаковали еду и нашли свои вещи, которые сложили как попало, в спешке покидая Агзу. Я спросил у Чепелева, можно ли мне осмотреть второй этаж, и он кивком разрешил мне. К тому, что я увидел, я был совершенно не готов. Весь второй этаж занимала одна комната, обставленная так же скудно, как и помещение внизу, но в самом ее центре возвышалась объемная четырехгранная пирамида из фанеры. На одной из граней имелась дверь, и я подошел, чтобы заглянуть внутрь. Постель. Чепелев спал внутри пирамиды, установленной на втором этаже избы. Рядом с подушкой стояла металлическая кружка с какой-то жидкостью, и я осторожно поднес ее к носу и, понюхав, с облегчением обнаружил, что это вода. Я спустился обратно вниз.
Остальные тем временем собрались на кухне и уже заканчивали готовить ужин: Чепелев помешивал рагу из картофеля с мясом кабана и слушал Сергея, который рассказывал ему новости из Агзу и курил, сидя у печки. Толя рылся в принесенных нами коробках в поисках тарелок и ложек, а Шурик нарезал свежий хлеб, купленный в Агзу. Я спросил Чепелева, почему он спит в пирамиде.
– Так ведь энергия! – ответил он, пораженный моим вопросом, глядя на остальных так, будто я не в своем уме.
По всей видимости, популярный в европейской части России псевдонаучный миф о силе пирамид{38}, благодаря которой улучшается все – от вкуса пищи до физического самочувствия, – добрался и до дальневосточных лесов.
Пока Чепелев раскладывал рагу по мискам, которые мы с нетерпением протягивали ему, Толя сходил в сени и принес две бутылки водки. Сергей сжал зубы, Шурик сглотнул. После ужина Сергей, Шурик и Чепелев пили водку и мерились силами в армрестлинге, пока мы с Толей раскладывали длинный ряд спальников на полу в гостиной.
Позавтракав пшенной кашей и выпив растворимого кофе, я сунул ноги в сапоги, нацепил шапку и в утренних сумерках поспешил во двор, туда, где у самой бани короткая тропинка сворачивала в сторону. Я увидел какое-то движение на холме через реку и, присмотревшись, различил на фоне снега темный силуэт дикого кабана, который бежал рысцой сквозь заросли деревьев. У диких кабанов массивное туловище и короткие ноги, поэтому они не могут шагать по снегу, как олени. Вот и на этот раз животное пробиралось сквозь сугробы, словно ледокол, прокладывающий путь по замерзшему океану.
На обратном пути я заметил за домом сарайчик и, вспомнив о том, что в Вознесеновке за дверью часто скрывается какая-нибудь неожиданная находка, решил заглянуть туда. И не зря. Внутри ровными рядами висело что-то непонятное. На коротких веревках аккуратно сушились несколько десятков длинных, сантиметров по двадцать, штуковин цвета дубленой кожи, неуловимо напоминающих высушенные пальцы. Я не представлял себе, что это такое и зачем их там столько.
Немного позже мы, как обычно, отправились обследовать территорию. Спустившись по ледяному мосту, мы отцепили сани и отправились в путь. Поскольку мы покинули Агзу несколько раньше запланированного, нам с Сергеем предстояло вернуться на север и осмотреть сеть проток примерно в пяти километрах от Вознесеновки, неподалеку от того места, где речка Заами сливается с Самаргой. Толя и Шурик остались неподалеку от базы. Пока мы шли по лесу, я спросил у Сергея, известно ли ему что-нибудь о прошлом Чепелева и о том, где он взял деньги на строительство своего дома. Его односложный ответ многое прояснил: «Ратимир».
Речь шла об одном из главных мясоперерабатывающих предприятий в Приморье. Сергей рассказал, что землю, на которой жил Чепелев, арендовал Александр Труш – колбасный магнат и один из основателей «Ратимира», а Чепелев присматривал за его охотничьими угодьями. Кроме того, у колбасного магната имелся вертолет{39} – на нем через два года Труш погибнет, попав в авиакатастрофу, – что объясняло, как Чепелев сумел доставить в эти труднодоступные края такие предметы роскоши, как унитаз и газовая плита. К «Ратимиру» имели отношение и загадочные палочки, сушившиеся в сарае, на которые Сергей тоже обратил внимание.
– Пенисы оленей, – сказал он. – И это не считая самок… Страшно даже представить, сколько всего они перестреляли на самом деле.
– Но что он делает с ними?
– Я спросил его об этом, – ответил Сергей. – Готовит из них настойку, а потом пьет ее для поддержания мужской силы.
Мы вернулись в Вознесеновку ближе к вечеру, расстроенные. Мы так и не обнаружили ничего, связанного с рыбными филинами. Добуду ли я нужные сведения во время экспедиции? Или зря трачу выделенные мне по гранту деньги, пока коллеги травятся спиртом? Получится ли у меня найти рыбных филинов для исследования популяции? В процессе работы над диссертацией мне предстоял отлов нескольких рыбных филинов, но в тот момент это казалось чем-то неосуществимым, особенно если учесть, что за всю поездку мне не встретился ни один из них. А мое предложение разработать план по сохранению птицы выглядело весьма самонадеянным. Как бы то ни было, я немного приободрился, когда Толя и Шурик вернулись и сообщили, что нашли старые следы рыбного филина на берегу одного из притоков к северу от Вознесеновки. Я решил, что назавтра отправлюсь обследовать этот район вместе с Толей – так я получу более четкое представление о том, в каких местах предпочитают охотиться эти птицы.
Чепелев объявил, что баня растоплена. Воздержался от нее только Толик, остальные же в полной мере насладились возможностью попариться и помыться. У русских есть два надежных способа завоевать расположение в мужской компании: первый – выпить огромное количество водки и, как следует опьянев, поговорить по душам, а второй – попариться бок о бок в бане. К тому времени я уже давно оставил попытки угнаться за русскими по части выпивки, зато париться с ними мог на равных.
Мы разделись, нырнули в тесную парилку с низким потолком и кое-как уселись на полке. Единственным источником света были неровные всполохи огня в зазоре топочной дверцы, которые отражались в золотых коронках на зубах моих товарищей. Чепелев подождал, пока мы немного привыкнем, потом нагнулся, зачерпнул полный ковш воды, щедро настоянной на дубовых листьях, и выплеснул ее на каменку. Последовавшее за этим шипение предупреждало о надвигающейся на нас волне сильного жара: он растекся по парилке и накрыл нас тяжелым облаком пара, пропитанным землистым ароматом дуба. Шурик, которому даже первый залп оказался не по силам, бросил крепкое словцо и исчез, закрыв за собой дверь. Снова ковш воды, а потом еще и еще. Мы сидели в тишине – дышали, предвкушали, расслаблялись, терпели.
Чепелев то и дело окидывал меня внимательным взглядом: казалось, он ждет, что я не выдержу такого жара или совершу какую-нибудь оплошность в ритуале. Когда я вышел голым и распаренным на ледяное крыльцо бани, то почувствовал, что он все еще наблюдает за мной, вероятно удивляясь тому, что я справился и не капитулировал. Будь я тогда один, наверное, просто постоял бы, наслаждаясь ночной тишиной и временной невосприимчивостью к пронизывающему холоду, но вместо этого я зачерпывал пригоршни снега и энергично растирал ими лицо, шею и грудь. Когда я закончил, Чепелев одобрительно покивал мне.
– Какой-то ты странный американец, – сказал он. – Знаешь толк в русской бане.
Мы сделали еще несколько заходов, чередуя парилку с короткими перерывами, а через час с небольшим помылись и вернулись в дом, чтобы поужинать и лечь спать. Назавтра мне предстояло впервые увидеть следы рыбных филинов.