Ночь он провёл беспокойно. Утром с трудом поднялся, удерживая равновесие. Казалось, все эмоциональные встряски последних дней сплелись с последствиями сотрясения мозга, принуждая его сдаться.

Больше всего нервировал его бессвязный вихрь мыслей: отвратительная зелёная змея, выползающая из коробки; Мадлен, отшатнувшаяся к стене; странно изменённый голос Ким в эфире RAM, внушающий миллионам, что он способен на убийство; угрозы Страйкер; канистра с бензином Ленни в карьере. Всё смешалось в кашу. Он направился в душ, жаждая душевного и физического облегчения, которое тот часто приносил.

Десять минут под тёплыми струями смягчили острую, стреляющую боль, тянущуюся от левого виска к плечу, но не утихомирили бешено мечущийся разум.

Позже тем же утром, когда он сидел за завтраком, настороженно поглядывая на машину наблюдателей у сарая, Мадлен объявила, что они с Джерри присоединятся к струнному ансамблю на дневном концерте в доме престарелых Онеонта.

— Я думал, вы там только по воскресеньям, — произнёс он так, будто считал её отступление от привычного распорядка проблемой.

Она приподняла бровь.

— Сегодня — воскресенье, — сухо сказала она.

Он только моргнул и тихо хмыкнул, признавая промах, но это свидетельство рассеянности тревожило его сильнее, чем хотелось признавать. В конце концов, острота ума была не просто его визитной карточкой — это было его «я».

Спустя несколько часов, после того как Мадлен уехала на концерт, Гурни почувствовал, как тревожное изнеможение наконец сменяется лёгкой дремотой. Но он опасался заснуть крепко, оставаясь один дома, — вдруг сигнализация на телефоне не разбудит его перед лицом приближающейся полицейской облавы. Взвесив варианты, он надел «Глок», накинул куртку и направился в лагерь.

Проснулся в холодной темноте палатки от визга койотов. Телефон показывал 21:35. Боль в голове и плече снова обострилась, когда он выбрался из спального мешка и поднялся. По мере того как он в лунном свете спускался с холма и шёл через поле к дому, боль стихла до тупой ноющей.

Везде было темно — значит, Мадлен либо уже спит, либо ещё не вернулась. Он тихо постучал в окно спальни, подождал, постучал ещё раз. Внутри послышалось движение. Щёлкнул фонарик. Луч подкрался ближе, на миг ослепив его. Потом фонарик погас, рама поднялась, и он пролез в проём. К тому времени, как он оказался внутри и опустил окно, Мадлен уже вернулась в постель.

Она промолчала.

Он тоже.

Новая волна усталости накрыла его. Раздевшись, он положил «Глок» и телефон на тумбочку, лёг — и тут же провалился в глубокий, восстановительный сон.

На следующее утро он проснулся ощущая себя куда ближе к привычному «я». Часть этой нормальности — наличие плана.

План был таков: сопоставить даты нестандартных поездок Лермана не только с датами его перепадов настроения, но и с датами событий из дневника и датами звонков с анонимного номера.

Одевшись, он сразу направился к столу в кабинете. Вспомнил: Томас Казо утверждал, что Лерман пробыл в депрессии примерно месяц, а затем, примерно за неделю до увольнения, вернул прежнюю хвастливость. Этот период совпадает с воспоминаниями Эдриен о том же промежутке. Похоже, к концу сентября Лерман сполз в уныние, а к концу октября ощутил прилив сил.

Гурни составил перечень поездок Лермана в места, не являвшиеся его обычными пунктами назначения. Включил туда и четырёхчасовое отключение GPS, и звонки, полученные с анонимного телефона, и записи дневника.

Разложив всё по хронологии, он вспомнил ещё одну дату, которая могла оказаться важной. Достал телефон, набрал Говарда Мэнкса из «NorthGuard Insurance».

Тот ответил мгновенно и резко:

— Мэнкс.

— Это Дэйв Гурни. Я всё ещё работаю над делом Лерман—Слэйд… — начал он.

Мэнкс перебил:

— Нашёл что-нибудь полезное?

— Ничего, что помогло бы вернуть страховую выплату, — уточнил Гурни, — если ты об этом. Но убеждён, что официальная версия неверна.

— Хорошо. Что тебе нужно? — спросил Мэнкс.

— Стараюсь расставить по порядку ключевые события. Не назовёшь дату, когда Ленни Лерман подал заявку на полис на миллион?

— Секунду, — сказал Мэнкс.

Стук клавиш. Мэнкс шмыгнул носом, кашлянул, прочистил горло. Снова стук.

— Дата заявления — 20 октября. Вступление в силу — 30 октября. Это тебе о чём-нибудь говорит? — произнёс он наконец.

— Если окажется существенным, ты узнаешь первым, — ответил Гурни.

Гурни добавил обе даты в список и распечатал копию.

Визит Лермана в офисный комплекс Clearview, 7 сентября

Первый визит в парк офисов округа Кэпитал, 12 сентября

Второй визит в парк офисов округа Кэпитал, 25 сентября

Третий визит в парк офисов округа Кэпитал, 27 сентября

Начало депрессии, конец сентября

Поездка во Францисканское святилище, 10 октября

Четырёхчасовое отключение GPS-локатора телефона, 19 октября

Заявление на страховку, 20 октября

Первый звонок с анонимного телефона, 23 октября

Лерман узнаёт тайну Слэйда от «Джинго», 24 октября

Лерман принимает решение о вымогательстве в размере 1 миллиона долларов, 27 октября

Выход из депрессии, конец октября

Второй звонок с анонимного телефона, 2 ноября

Ужин с Эдриенн и Сонни, 2 ноября

Третий звонок с анонимного телефона, 5 ноября

Первый звонок Лермана Слэйду, 5 ноября

Лерман увольняется из «Пивного Монстра», 6 ноября

Четвёртый звонок с анонимного телефона, 12 ноября

Лерман даёт Слэйду 10 дней на 1 миллион, 13 ноября

Пятый звонок с анонимного телефона, 22 ноября

Последний звонок Лермана Слэйду, 23 ноября

Поездка Лермана к домику Слэйда, 23 ноября

Гурни медленно шёл по списку, взвешивая возможные значения временных стыков. Он слишком хорошо знал склонность разума перескакивать от простых временных ассоциаций к причинно-следственным связям — ради кажущейся стройности. Легко предположить, что визиты Лермана в парк офисов округа Кэпитал стали источником его депрессии, а план шантажа Слэйда — положил ей конец. Возможно, так и есть, но дьявол кроется в деталях, которых не хватает.

Не менее интриговали звонки, полученные Лерманом с анонимного номера, и их близость к отдельным событиям из дневника. Одним из объяснений могло быть, что Лерман получал инструкции от сообщника.

Возможно, этим сообщником был тот самый «Джинго», которого Лерман назвал в дневнике источником сведений о Слэйде. Но почему больше о нём не упоминал? И почему вообще ни слова об анонимных звонках?

Гурни подумал, не связано ли молчание Лермана о звонках с другим молчанием — четырёхчасовым отключением GPS.

— Ты следишь за временем? — спросила Мадлен, стоя в дверях кабинета, одетая по-деловому; в голосе звучала скорее критика, чем интерес.

— Время? — переспросил он.

— На приём к неврологу, — ответила она.

Неврологическая клиника «LANSON—CLAVIN» размещалась на верхнем этаже невзрачного четырёхэтажного здания в Олбани — стеклянная коробка на колоннах над парковкой.

Доктор Лин Клавин — бледная, худощавая, прямые каштановые волосы стянуты в тугой хвост. Белый лабораторный халат добавлял холодку. Она вошла в маленький смотровой кабинет с синей папкой, не глядя на Гурни, села за небольшой металлический стол спиной к нему, раскрыла папку и принялась её листать.

Наконец повернулась, одарила его мимолётной улыбкой, от которой не осталось и следа, — он даже подумал, не показалось ли. Она глянула в папку на коленях.

— Дэвид Гурни? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— Дата рождения? — продолжила она.

Он сообщил, подстроив тон под её отрывистость.

— Цель визита? — спросила она.

— Повторное обследование по поводу недавнего сотрясения. Его назначили при моей выписке из больницы Паркера в Харбейне, — сказал он.

Она достала из кармана чёрную ручку, подвела к верхнему листу.

— Задам ряд вопросов. Отвечайте «да», «нет» или «иногда». Понятно? — ровно и деловито произнесла она.

— Да, — кивнул он.

— После травмы у вас бывают головные боли? — спросила она.

— Иногда, — признался он.

— Средняя интенсивность — по шкале от одного до десяти? — уточнила она.

— Шесть, — ответил он.

— Головокружение? — продолжила она.

— Если встаю слишком быстро, — сказал он.

— Звон в ушах? — коротко.

— Да, не достаточно тихий, чтобы игнорировать, — сказал он.

— Усталость? — спросила она.

— Чаще, чем раньше. Незначительно, — ответил он.

— Двоение в глазах? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Затуманенное зрение? — продолжила она.

— Нет, — сказал он.

— Депрессия? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Тревога? — спросила она.

— Не больше обычного, — сказал он.

Она ставила галочки, но тут замешкалась.

— Тревога — частое состояние для вас? — уточнила она.

— Моя работа с ней связана, — сказал он.

— А именно? — заинтересовалась она.

— Уголовные расследования, — ответил он.

Она нахмурилась, сделала короткую пометку, продолжила:

— Есть изменения восприятия вкуса или запахов? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Гнев? — спросила она.

— Простите? — переспросил он.

— Замечали, что чаще злитесь, раздражаетесь, теряете терпение после травмы? — пояснила она.

Впервые он задумался.

— Больше разочарования, чем обычно, — сказал он, — но на то были причины.

Кажется, это её слегка позабавило — или уголок губ дёрнулся сам собой. Ещё одна пометка.

— Повышенная чувствительность к свету? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— К громким звукам? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

— Были ли боли, связанные с травмой, помимо головных? — уточнила она.

— Да, в шее и верхней части спины, — сказал он.

— По шкале от одного до десяти? — спросила она.

— Между четырьмя и шестью, — ответил он.

— Изменения в чувстве равновесия? — спросила она.

Он помедлил. Она подняла взгляд, ручку наготове.

— Возможно, — сказал он. — Но совсем незначительные.

Она поджала губы, давая понять, что даже небольшая потеря равновесия — серьёзно.

— Встаньте, — приказала она.

Он поднялся.

— Встаньте на одну ногу, — сказала она.

Он встал на правую.

— Теперь на левую, — добавила она.

Он попробовал, слегка качнулся в сторону, выровнялся, качнулся в другую, выровнялся, ещё раз — и остался стоять, но неуверенно.

— Сядьте, — сказала она.

Он сел. Она сделала ещё одну отметку.

— Лекарства? — спросила она.

— Ацетаминофен, иногда ибупрофен, — ответил он.

Она посмотрела подозрительно.

— Ничего больше? — спросила она.

— Ничего больше, — сказал он.

Она поднялась, положила папку на стол, подошла, подняла ручку вертикально.

— Следите глазами, не поворачивая головы, — сказала она и начала водить ручкой вправо-влево, затем вверх-вниз. Он следил.

Отложив ручку, она подняла два пальца на границе его периферического зрения.

— Смотрите прямо перед собой и говорите, сколько пальцев видите, — попросила она, и повторила это несколько раз — один, два или три пальца в разных позициях справа, слева, сверху, снизу. Он отвечал. На ответы она не реагировала. Повернулась к нему спиной.

— «Кот сел на коврик», — произнесла она и попросила повторить услышанное.

Он повторил.

Она подошла к столу, сделала длинную запись и закрыла папку с окончательной пометкой.

— Итак, — сказал он с вежливой улыбкой, — каков вердикт?

Она тихо чмокнула сквозь зубы.

— У вас черепно-мозговая травма. Сохраняются симптомы, требующие покоя и наблюдения. Рекомендую МРТ через тридцать дней, если симптомы не уйдут, или раньше — если усилятся. Вопросы? — произнесла она сухо.

— Есть что-то, что вы посоветуете делать или не делать? — спросил он.

— Отдыхать. Избегать физических нагрузок. Избегать стрессовых ситуаций, — ответила она.

Словно подытожив встречу, она на мгновение улыбнулась.

Моргни он — и не заметил бы.