Мадлен не желала ни обсуждать свою смену и ужин с Джерри Миркл, ни слушать о занятиях Гурни.

Пока он уплетал наскоро скроенный ужин из остатков, она молча сидела у камина на дальнем конце комнаты — книга на коленях, взгляд в серый пепел в топке, ружьё прислонено к каменной облицовке. Когда он закончил, спросил, не хочет ли она выгребсти пепел и развести огонь. Она качнула головой. Он подошёл к стене у французских дверей, включил наружный свет. Снег снова пошёл — лёгкий, но верный.

Глядя, как снежинки летят в залитый светом проём террасы, он услышал резкий щелчок часов над буфетом — каждый час этот звук бил прямо в нерв. Восемь вечера — время «Спорных точек зрения». Он хотел рассказать Мадлен о звонке Сэм Смоллетт, но передумал и ушёл в кабинет один.

К моменту подключения Тарла Хакетт и Джордан Лейк уже восседали за столами — лица полны мрачного возбуждения.

Хакетт вещал:

— Стоило нам подумать, что история с убийствами Лермана уже некуда дальше идти в безумии, — угадайте? — Безумие сорвалось с цепи! Прости мой напор, Джордан, но спрошу очевидное: что, чёрт побери, происходит?!

— Этот вопрос у всех на устах, Тарла, — ответил Лейк и, повернувшись к камере, добавил доверительно: — Друзья, у нас в RAM News — щекотливая ситуация. Факты таковы. Совершено чудовищное нападение на человека, замешанного в двух убийствах Лермана — того, кто расследовал первое и, возможно, причастен ко второму, — отставного детектива NYPD Дэвида Гурни. По нашей инсайдерской информации, в День благодарения ему доставили на дом посылку — настолько жуткую, настолько пугающую, что ясно: её цель — остановить его.

Хакетт кивнул серьёзно:

— Ты сказал, что это ставит нас в затруднение, Джордан. Поясни.

— Разумеется! — Лейк чуть приподнёс плечи. — Как я уже намекнул, предмет, доставленный в дом Гурни, — явная угроза жизни. Это тяжкое преступление, и окружной прокурор просит нас приберечь детали, пока идёт расследование. Мы сотрудничаем, но расскажем вам всё как можно скорее.

Хакетт кивнул:

— Однако, помимо ужасающих подробностей, у нас уже есть, чем поделиться с аудиторией.

— Несомненно! — оживился Лейк. — Посылка в дом Гурни — очевидный «стоп»-сигнал его расследованию. Вопрос: сработал ли он? Сэм Смоллетт сегодня днём спросила об этом самого Гурни. — Хакетт кивнул за кадр: — Дайте аудио!

Запись голоса Смоллетт прозвучала отчётливо:

— Посылка, которую вы получили, несомненно, была предупреждением — прекратить раскачивать сомнения в приговоре Зико Слэйду. Вы собираетесь остановить расследование?

— Всё, что мне известно о смерти Ленни Лермана, указывает на невиновность Зико Слэйда. И всё, что предпринималось, чтобы помешать моему расследованию, лишь укрепляет мою решимость — добиться оправдания Зико Слэйда и назвать истинного убийцу, — ответил Гурни (на записи).

— Вот так, друзья! — сказал Лейк. — Несмотря на предостережения, Дэйв Гурни, как всегда, полон решимости поставить приговор Слэйду с ног на голову.

Хакетт прищурил и без того узкие глаза:

— Интересно: это голос решимости или голос одержимости?

Лейк поджал губы:

— А может, ещё хуже — голос загнанного в угол, пытающегося корчить героя?

— Отличная подводка, Джордан. Чтобы понять, кто такой Дэйв Гурни на самом деле, — я сегодня днём взял интервью у человека, знающего его лично. Для сохранения анонимности — голос изменён электронно. — Снова кивок за кадр: — Аудио.

Сначала — голос Хакетта:

— Сегодня многие задаются вопросом: кто настоящий Дэйв Гурни? Я попросил человека, знакомого с ним много лет, поделиться мыслями. Прямо к делу. Что первое приходит в голову, когда я произношу «Дэйв Гурни»?

Изменённый тембр намекал на женский голос:

— Ледяное спокойствие. Никогда не знаешь, что он чувствует на самом деле.

— Вы хотите сказать — загадка? — уточнил Хакетт.

— Именно. Всегда ощущение, что, что бы он ни знал, большую часть он держит при себе, — продолжил голос.

— Вы про собственные чувства? Про прошлые поступки? — спросил Хакетт.

— Особенно — про это. Он может звучать искренне, но создаётся впечатление, что он редко говорит всю правду.

«Увлекательно», — заметил Хакетт. — «Особенно в связи с сенсацией — его якобы причастностью к расстрелу Сонни Лермана на Блэкмор‑Маунтин. Есть у него мнение?»

— Конечно. Он утверждает, — сказала женщина, — что убийства Сонни и Ленни связаны — что токсичность их отношений и погубила обоих.

Гурни стиснул челюсти: это почти дословно повторяло его слова Ким Корасон на День благодарения. Личность информатора RAM стала очевидна.

Изменённый голос продолжил:

— Дэйв Гурни настаивает: пока окружной прокурор неверно понимает убийство Ленни, она не поймёт убийство Сонни.

— Любопытно! — воскликнул Хакетт. — Последний — главный — вопрос. Можно ли утверждать, что Дэйв Гурни способен на убийство?

— Не могу этого отрицать, — прозвучал ответ.

Запись оборвалась. Хакетт повернулся к Лейку:

— Признаю — последний ответ бросил меня в дрожь.

Лейк кивнул мрачно:

— Услышать это от того, кто близко его знает, — весьма шокирующе. И прекрасная точка для сегодняшнего разбора тайны Гурни. — Повернувшись к камере, добавил: — Скоро — ещё шок! Сразу после важных объявлений — самые сумасшедшие идеи, которые педагоги навязывают американским детям. Не переключайтесь!

«Стерва!» — вырвалось у Гурни про себя. Его поразила близость и сила голоса Мадлен. Он обернулся — она стояла в нескольких шагах, лицо перекошено гневом. Очевидно, она пришла к тому же выводу насчёт обладательницы искажённого голоса.

— Эта девица сосредоточена только на себе и своей карьере, — пробормотала она, — точка. На этом всё. Она — мерзкий придаток мерзких СМИ. Ей была нужна лишь информация — чтобы перепродать её своим дружкам на RAM. Какая подлая манипуляторша!

Её ощутимая ярость на миг лишила его слов.

Она добавила:

— Не понимаю, почему твой сын с ней вообще водится.

Короткая пауза. Гурни нарушил тишину:

— Собственно, он довольно прямо говорил — по телефону.

— Да? — сухо.

— Его притягивают её энергия, амбиция, целеустремлённость, — сказал он.

— А её эгоизм он не видит? — поинтересовалась она.

— Не совсем так. Но для него энергия — важнее.

— Ему ещё учиться и учиться, — заметила Мадлен.

— Знаю. Конечно, знаю, — сказал он.

— О чём ты? — спросила она вдруг.

— Когда он рассказывал, что его в ней цепляет, я понял: то же самое когда‑то зацепило меня в его матери — в двадцать один, — признался он тихо.

— Ты говорил ему, чем всё закончилось? — её голос стал тоньше.

Он покачал головой:

— Не придумал, как коснуться темы, не превратив в прямую критику его матери — а это поставило бы стену. И потом: человека нельзя отговорить от любви. Он должен пройти сам. Но тяжело — видеть, как он повторяет мою ошибку.

— Может, он очнётся раньше, чем доведёт ошибку до брака. Надеюсь. Он — хороший парень, — сказала она и помолчала, а голос её затвердел: — Но эта женщина больше не переступит порог этого дома. Никогда.