Минут двадцать спустя Морган закончил мрачную тираду о том, что дело, в которое, судя по всему, вовлечена известная семья, неминуемо превратится в политическое минное поле, способное или вознести его карьеру, или окончательно ее уничтожить; о том, что следственные навыки Гурни — особенно сильные как раз там, где собственные Моргана слабее всего, — способны вытащить его из трясины. Просьба у него была одна: чтобы Гурни приехал в Ларчфилд завтра к девяти утра — осмотреть место преступления. После этого он мог решить, готов ли ввязаться в расследование.

Гурни нехотя согласился, и Морган, облегченно вздохнув, откланялся.

Проводив взглядом, как внедорожник исчез за сараем на грунтовке, Гурни вернулся на кухню. Внезапно вспомнил: так и не заехал за молоком, о котором Мадлен просила его по дороге из академии. Он взял бумажник, сел в машину и покатил 8 километров по старым фермерским угодьям к деревушке Уолнат-Кроссинг.

Слово «деревня» оживило в памяти тихое очарование местечек английской сельской местности, где они с Мадлен провели медовый месяц. Но «деревня» было неверным названием для Уолнат-Кроссинга, который из года в год все глубже погружался в экономический и социальный кризис северной части штата Нью-Йорк: эпидемия пустых витрин расползалась, число безработных и нетрудоспособных росло.

Он остановился у одного из двух «круглосуточных» магазинов на Мэйн-стрит, прошел к узкому молочному отсеку вдоль целой стены-холодильника — тому самому, что почти целиком отдан под пиво, сладкую газировку и воду с причудливыми вкусами. Взял полгаллона обезжиренного молока и подошел к кассе, дожидаясь, пока беззубая женщина в домашнем платье и зеленых резиновых сапогах, купит себе россыпь ярких лотерейных билетов.

Вернувшись домой, он поставил молоко в холодильник, из корзины достал луковицу, перец, стебель сельдерея и увесистый цукини. Нашинковал овощи, разложил рядом со сковородкой. Наполнил кастрюлю водой для пасты и водрузил на конфорку. Поставил воду на сильный огонь — и пошел быстро принять душ и переодеться.

Теплая вода, струившаяся по спине, так расслабила, что он задержался под душем вдвое дольше, чем рассчитывал. Когда наконец вернулся на кухню, чтобы довести ужин до ума, увидел Мадлен у плиты — она стояла к нему спиной и помешивала овощи в сковороде. Паста кипела, а стол у французских дверей уже был накрыт.

— Привет, — сказала она, не оборачиваясь. — Спасибо, что все организовал. Вижу, про молоко ты не забыл.

— А ты думала, забуду?

— Я решила, что это возможно.

Он не счел нужным пояснять, насколько это было близко к правде. Подошел и поцеловал ее в шею. От ее слегка взъерошенных каштановых волос тянул приятный, уличный аромат.

— Как прошел твой день?

Она убавила газ под сковородой и помешала пасту:

— В клинике за это время у меня, как обычно, были и взлеты, и падения. Суд по делам о наркотиках направил восемь пациентов. Двое напуганы до смерти — может, настолько, что согласились участвовать в программе. Остальные шестеро все отрицают. Видела, как у них в головах вертятся маленькие колесики: угадывают, что я хочу услышать, пытаются обмануть систему — лишь бы не сталкиваться лицом к лицу со своей зависимостью.

Гурни пожал плечами:

— Лжецы и манипуляторы. Типичная клиентура твоей клиники.

— Но именно те немногие, кто действительно хотят помощи и в итоге меняют жизнь к лучшему, — они и придают всему этому смысл. — Она выключила газ под пастой, отнесла большую кастрюлю к раковине и откинула содержимое на дуршлаг.

Он понял, что прозвучал чересчур мрачно:

— Конечно, то, что ты делаешь, стоит того. Я не хотел тебя задеть. Все, что я имел в виду…

Она перебила:

— Тебе не нравятся наркоманы. У тебя с ними в городе были свои истории. Я это понимаю.

Он улыбнулся — где‑то читал, что от улыбки голос звучит теплее:

— Значит, ужин — лучшая часть твоего дня. А как прошла остальная?

— Очень интересно. Расскажу через минуту.

Она бережно встряхнула дуршлаг, вернула его на плиту, переложила пасту в сковороду к тушеным овощам и все тщательно перемешала длинной деревянной ложкой.

Когда они разложили еду прямо из сковороды и сели за стол, Мадлен достала из‑под салфетки сложенный лист и протянула ему:

— Это могло бы стать для нас небольшим проектом. — Лицо ее сияло от предвкушения.

Он развернул бумагу и увидел чертеж, похожий на структурную схему какого‑то сарая.

— Деннис распечатал это с сайта фермы, — добавила она.

Он нахмурился при упоминании этого имени:

— Что это?

— Приют для альпак.

— У нас нет альпак.

— Пока нет.

Он оторвал взгляд от листа.

— Но мы могли бы завести одну, — сказала она. — Или двух. Парой лучше. Они очень общительные, в одиночку им тоскливо.

— Давно ты об этом думаешь?

— Наверное, с тех пор, как два года назад помогала Винклерам с их альпаками на ярмарке. — Она смолкла, будто вновь переживая, как та ярмарка обернулась катастрофой — зловещей кульминацией ужаса в деле об убийстве Питера Пэна.

Мгновение спустя она посмотрела на него с задумчивой улыбкой:

— Это не то, что нам нужно делать прямо сейчас. Сначала надо построить им дом. И это было бы весело — сделать его вместе.

Гурни снова взглянул на чертеж, положил его на середину стола:

— Альпаки, кажется, дорогие, не так ли?

— Все так думают, но, если взвесить все «за» и «против», они выходят очень недорого. Почти даром.

— «За» и «против»?

— Пусть Деннис все объяснит.

— Что?

— Я пригласила Винклеров на ужин.

— Когда?

— Завтра вечером.

— Чтобы устроить рекламную кампанию альпак?

— Я бы так это не назвала. Мы сто лет не виделись. Если они захотят рассказать про своих альпак, я не возражаю.

Они помолчали несколько минут. Потом она отложила вилку и подождала, пока он встретится с ней взглядом:

— Идея с альпаками не такая безумная, как кажется. И Винклеры не так ужасны, как ты думаешь. Постарайся мыслить непредвзято.

Он кивнул:

— Сделаю все, что в моих силах.

Она снова взяла вилку:

— Ты перезвонил Майку Моргану?

— Перезвонил.

— Его сообщение звучало тревожно.

— В чем‑то он неисправим, но, похоже, сейчас действительно попал в необычную ситуацию. Он даже приехал ко мне домой, чтобы поговорить.

— Чего он хочет?

— Помощи в расследовании убийства в городке на севере штата. Ларчфилд. Место странное. И место преступления странное. Самое удивительное — Морган там шеф полиции.

— Думаешь, он не справится?

— Умом, возможно, и справился бы. Но эмоционально он развалюха. — Он на мгновение замолчал. — Что ты еще хочешь знать?

— То, что позволит понять, к чему ты склоняешься.

— Склоняюсь?

— К решению: связываться ли тебе с его делом или нет.

Он не ответил.

Она повернулась к стеклянным дверям и взглянула на улицу:

— Посмотри на траву.

Он перевел взгляд на маленький дворик, выложенный голубым камнем, на курятник и старую яблоню. Мокрая трава искрилась в косых лучах вечернего солнца. Единственным напоминанием о недавнем снегопаде было белое пятно у корней яблони.

— Красота, — сказала она, и на её лице отразилась вся прелесть сцены. Она вздохнула и повернулась к Гурни: — Рассказывай, сколько захочешь.

Ему понадобилось время, чтобы решить, с чего начать.

— Отец Моргана стоял на самой верхней ступени карьерной лестницы в полиции Нью-Йорка, а его братья‑близнецы оба командовали участками. Между ними и Морганом восемь лет разницы, и, по его словам, они называли его «ошибкой природы». Отец то его не замечал, то тыкал в изъяны. Морган был одержим идеей заслужить семейное одобрение. На бумаге он блистал — превосходно сдавал экзамены на повышение. Но страхов у него — вагон, и справляться с ними он не умел.

— Наркотики?

— Женщины. Порой женщины, замешанные в расследуемых им делах. Даже пара потенциальных подозреваемых. Из‑за таких ошибок он рисковал оказаться за решеткой. Но, похоже по глупости, не осознавал, что ставит на кон.

— Вероятно, он пытался лечить низкую самооценку тем, что лишь сильнее ее калечило. Как мои пациенты‑наркоманы. Как ему сходило это с рук?

— Никто не горел желанием выступать против его отца, так что общая тенденция была — спустить на тормозах, пока уж совсем не станет вопиющим или не начнет мешать обвинению. Но в конце концов одному капитану надоело: он сказал Моргану, что тот должен уйти, иначе дело отправят в отдел внутренних расследований, что уже грозит уголовкой. В итоге ему позволили дослужить еще несколько месяцев до пенсионной даты. Тихий уход.

— И никаких последствий?

— Именно.

Гурни не оставляла мысль: и правда ли власти Ларчфилда решили, что из этого образцового блюстителя порядка выйдет идеальный начальник полиции?

— Не сразу, — ответил он на собственное недоумение, пересказывая Мадлен слова Моргана. — Сначала его взяли начальником службы безопасности в местный колледж. Год спустя — избрали на место уходящего шефа полиции. Первая должность кажется трудновыполнимой. Вторая — немыслимой. Так совпало, что человек, которого только что убили, был главным интервьюером и ответственным за окончательное решение при его назначении на обе эти позиции.

— У тебя есть догадки, почему он хочет, чтобы ты взялся за это расследование?

Гурни пристально всматривался в даль сквозь стеклянные двери, словно ответ лежал, где‑то в низине:

— Последние полчаса он провел здесь, убеждая меня, что мое участие — самое разумное, что только можно вообразить.

Мадлен вопросительно приподняла бровь.

— Он уверяет, что это убийство — как раз тот случай, где нам с ним выгодно объединить усилия.

— Что это значит?

— Что он может предложить множество сценариев — как и почему совершено преступление, — но плохо взвешивает вероятности и расставляет приоритеты в расследовании.

— Но разве это не главная часть того, в чем должен быть силен начальник полиции?

— В этой ситуации все не так, как должно быть.

— Тогда просто скажи «нет». Его профессиональная несостоятельность — не твоя забота.

— Все сложнее. — Его взгляд снова скользнул за стекло, туда, где тянулось низинное пастбище. — Дело в негласном долге. Лет шесть назад, сразу после того, как мы с Морганом стали работать в паре, мы проводили дополнительные опросы по делу об убийстве в винном погребке в Южном Бронксе. Выходили из квартиры свидетеля — и нос к носу сталкиваемся с тремя бандитами, вышедшими из квартиры напротив. Оказалось, у них там была метамфетаминовая лаборатория. Они решили, что мы пришли за ними, и за секунду все стало очень плохо: их «Узи» против наших «Глоков». Морган юркнул обратно в квартиру, откуда мы вышли, а я рванул на лестничную клетку — в поисках укрытия. Ударился запястьем о перила, пистолет улетел вниз по пролету, а на меня понеслись трое психов с автоматами. В этот момент Морган снова выскочил в коридор, встал между мной и ними. В одной руке у него был «Глок», в другой — запасной «Зиг», и все открыли огонь одновременно. За миг прогремело больше сотни выстрелов. Полный хаос. Когда стихло — трое бандитов лежали распластанные на кафельном полу, а Морган стоял невредимый. Он помолчал, будто огорченный самой памятью. — Я никогда тебе об этом не рассказывал, потому что…

— Потому что ты не хотел приносить страшные подробности службы в наш дом. — Она тоже сделала паузу. — То есть, по‑твоему, он рисковал жизнью, чтобы спасти тебя?

— Все, что я знаю, — он сделал то, что сделал; те, кто на меня шел, мертвы, а я жив.

Она взяла вилку, аккуратно подтолкнула остатки пасты к центру тарелки:

— Мне интересно… ты видишь в нем эгоцентричного, озабоченного бабника? Или бесстрашного, готового к самопожертвованию героя?

— А разве он не может быть и тем, и другим? Бесстрашным перед явной и реальной угрозой, но в остальном — погруженным в себя, бегущим от собственных демонов?

— А может, человек, которого ты в тот день счел героем, был в таком же эмоциональном смятении — и просто пытался покончить с собой. Тот порыв, к счастью для тебя, провалился.

Взгляд Гурни упал на лежащую посреди стола схему сарая.

— Эта мысль приходила мне в голову. Может быть, я просто не хочу, чтобы она оказалась правдой.

— Значит, ты считаешь, что жив благодаря его поступку, каковы бы ни были мотивы, — и что‑то ему должен?

— Я не уверен, что именно. Но — что‑то, да. — Он развел руками. — В любом случае, я согласился поехать в Ларчфилд завтра утром. Вполне возможно, после этого все прояснится.

Он перевел взгляд к курятнику, затем обратился к Мадлен:

— Морган мне не особенно нравится. Никогда не нравился. Но просто уйти я не могу. И дело не только в той перестрелке. Случилась… одна ужасная вещь… на церемонии повышения, когда он получил свой золотой значок детектива. Это важный момент в жизни полицейского. А в конце церемонии к нему подошел отец. Он всю жизнь ломал спину, чтобы заслужить его одобрение. Отец посмотрел на него как на преступника. Ни рукопожатия, ни поздравления. Только и сказал: «Этот золотой значок — семейная традиция. Смотри не опозорь нас».

Мадлен внимательно наблюдала за ним. Когда он встретился с ней взглядом, в её глазах отразилось сочувствие.