Возобновив путь в Уолнат-Кроссинг, Гурни поймал себя на мысли, что извилистым поворотам в делах Уайт-Ривер нет конца; всё это лишь укрепляло растущее в душе согласие с подозрениями Кори Пейна: на самом деле речь идёт об одном деле с несколькими жертвами. Запись, где Торрес заметил внедорожник Терлока в окрестностях Бридж-стрит, отчасти подтверждала версию подставы, хотя вовсе не доказывала, что стрелял именно Терлок. За рулём мог быть Бекерт. Но Гурни был не в том положении, чтобы требовать алиби от людей, которые формально вели расследование.

И всё же кое-какие шаги предпринять можно. Идущие рука об руку Терлок и Бекерт невольно подсказывали мысль навестить их общий охотничий домик. Он примерно представлял, где находится заповедник «Ган Клаб». Решил связаться с Торресом, чтобы уточнить маршрут к хижине. Припарковался на своём обычном месте у двери прихожей, позвонил — звонок ушёл на голосовую, и Гурни оставил сообщение с просьбой о деталях маршрута.

Выйдя из машины, он на мгновение остановился, подставив лицо сладости весеннего воздуха. Сделал несколько медленных, глубоких вдохов, потянулся, скользнул взглядом по множеству оттенков зелени на высокогорном пастбище. Казалось, от одного лишь вида напряжение покидало мышцы. Это напомнило ему и о дельфиниумах. Он достал их с заднего сиденья и поставил, всё ещё в пластиковых горшках, у главной клумбы Мадлен.

Он зашёл в дом, быстро принял душ, приготовил яичницу с ветчиной и запил всё большим стаканом апельсинового сока.

К тому времени, как он вымыл посуду, было уже четверть восьмого: солнце клонилось за западный хребет, а воздух, втекавший в комнату через распахнутые французские двери, ощутимо посвежел. Он принёс из кабинета ноутбук и флешку со списком персонала больницы «Милосердия», устроился в кресле у камина. Прежде чем перейти к списку, решил проверить почту. Сервер в последнее время барахлил, и данные подгружались мучительно медленно. Он откинул голову, прикрыл глаза — и стал ждать.

Вздрогнув, он распахнул их почти час спустя: зазвонил телефон. Было 8:03 вечера. Звонил Кори Пэйн.

«Мейнард Биггс — на RAM-TV. У него берёт интервью этот мерзавец Флинн. Тебе стоит быть начеку».

«Откуда звонишь?»

«Из безопасного места в Уайт-Ривер. Слушай, тебе нужно включить его сейчас. Он в эфире. Поговорим позже».

Гурни открыл на сайте RAM страницу «Прямая трансляция», нашёл выпуск с Карлтоном Флинном и выбрал его.

Спустя мгновение на странице развернулось видео. Флинн, в своей фирменной белой рубашке с закатанными рукавами, сидел напротив темнокожего спортивного вида мужчины с серыми глазами, в коричневом свитере с круглым вырезом. В то время как от Флинна исходила агрессивная энергия, гость излучал спокойствие.

Флинн оборвал фразу на полуслове: «…представьте, какой тяжёлый бой вам предстоит с человеком, ставшим символом закона и порядка в эпоху хаоса, с человеком, чьи показатели в опросах выше ваших и продолжают расти».

— Я считаю, что вести этот бой — если хотите так это назвать — правильно, — голос мужчины был столь же ровен, как и его манера держаться.

— Правильно? Пытаться одолеть одного из величайших защитников закона и порядка наших дней? Человека, который ставит закон превыше всего? — Флинн прищурился.

— Законность и упорядоченность — желательные качества цивилизованного общества. Это естественные признаки здоровья. Но если сделать порядок главным приоритетом, он становится недостижим. Как и многие хорошие вещи, надлежащий порядок — побочный продукт чего-то иного.

Флинн скептически приподнял бровь:

— Вы профессор, верно? — в его устах слово прозвучало как обвинение.

— Верно.

— Психологии?

— Да.

— Неврозы, комплексы, теории. Уверен, всему этому есть место. Но мы в эпицентре кризиса. Позвольте кое-что зачитать. Это заявление Делла Бекерта — простыми словами о природе нынешнего кризиса, — Флинн достал из кармана очки, надел, поднял со стола лист и прочёл: — «Нашу нацию поразил рак. Годы он проникал в наше общество разными путями. Сжигание флага. Отмена дресс-кода в школах. Голливудское поношение наших вооружённых сил, правительства, корпораций. Популяризация непотребства. Унижение религиозных лидеров. Прославление преступности в рэп-музыке. Война с Рождеством. Ужасная эрозия авторитета. Инфантильное понимание прав. Эти тенденции — как термиты, пожирающие фундамент Америки. Наша цивилизация на переломном этапе. Будем ли мы поощрять фатальное погружение общества в джунгли насилия? Или выберем порядок, здравомыслие и выживание?»

Флинн потряс листком перед Биггсом:

— Это говорит ваш вероятный соперник в гонке за кресло генпрокурора. Что скажете?

Биггс вздохнул:

— Отсутствие порядка — не проблема, а симптом. Подавляя симптом, болезни не излечишь. Инфекцию не лечат, сбивая температуру.

Флинн пренебрежительно фыркнул:

— В ваших публичных речах вы звучите как мессия. Спаситель. Так вы себя видите?

— Я считаю себя самым удачливым из людей. Всю жизнь был окружён пламенем расизма и ненависти, преступности и наркомании, ярости и отчаяния. И всё же, по милости Божьей, стою на ногах. Верю, что те из нас, кто знаком с огнём, но не обгорел, обязаны служить тем, кого он искалечил.

Флинн неприятно усмехнулся:

— Значит, настоящая цель на посту генерального прокурора — служить чёрным калекам в гетто, а не всему населению штата и страны?

— Нет. Совсем нет. Когда я говорю, что обязан помочь тем, кого искалечил огонь, я имею в виду всех, кого искалечил расизм. И чёрных, и белых. Расизм — бритва без ручки: он ранит и того, кто её держит, и того, кого режут. Мы должны исцелить обе стороны — иначе нас ждёт бесконечное насилие.

— Хотите поговорить о насилии? Давайте поговорим о ваших сторонниках из Альянса защиты чернокожих, о насилии, которое они спровоцировали, о пожарах, мародёрстве — и о прелестной Блейз Джексон, которая изрыгает ненависть к полиции при каждом слове! Как вы оправдываете то, что принимаете поддержку от таких людей?

Биггс печально улыбнулся:

— Должны ли мы отвергать человека из-за его гнева на несправедливость? Из-за нанесённой его сердцу раны, из-за страха, маргинализации, разочарования? Должны ли мы отворачиваться, потому что его гнев пугает нас? Вы говорите своим сердитым белым слушателям, чтобы они перестали вас слушать? Говорите каждому белому мужчине, который осуждает чёрных, — уйти и больше не включать вашу программу? Разумеется, нет.

— Итак, ваш ответ — заключить в объятия изрыгающую ненависть Блейз, эту «самую прекрасную из Джексонов»? Закрыть глаза на то, что она считает убийство полицейских пустяком?

Биггс обратил свой печальный взгляд на Флинна:

— Родни Кинг спросил: «Почему мы все не можем просто ладить?» Это прозвучало наивно. Но если ответить на этот вопрос…

Флинн закатил глаза и перебил:

— Пошла байка о великом Родни!

— Если понимать вопрос Кинга буквально, нас утянет в омут исторических причин, по которым белая и чёрная Америка уживаются хуже, чем нам хотелось бы. Но я предпочитаю слышать в нём другое — отчаянный запрос на решение. Для меня он звучит так: что нам нужно, чтобы объединиться? И ответ на него умещается в одном слове. Уважение.

— Отлично! Без проблем! — воскликнул Флинн. — Я с радостью отдам должное любому, кто уважает нашу страну, наши ценности, нашу полицию!

Биггс покачал головой:

— Я говорю о безусловном уважении. Держать уважение при себе до тех пор, пока мы не решим, что его «заслужили», — это формула бесконечной нисходящей спирали, которая и привела нас туда, где мы сейчас. Уважение — не разменная монета. Это дар, который достойный человек преподносит всем прочим. Если дарить его только при выполнении условий, это ничего не изменит. Уважение — не тактика торга. Это форма доброты. Пусть Бог дарует нам смирение принимать добро лишь потому, что оно — добро. Дай нам Бог здравомыслия понять: уважение само по себе — награда, уважение...

Флинн, снисходительно кивавший по мере того, как говорил Биггс, прервал его фразу:

— Прекрасная речь, Мейнард. Добротная проповедь. Но реальность, с которой мы сталкиваемся, не...

Внимание Гурни внезапно зацепил звук, который у него неизменно ассоциировался с лёгким мотоциклом. Прислушавшись, он уловил, как шум нарастает. Мысль о неуловимом красном кроссовом байке всплыла сама собой.

Он опустил ноутбук на подушку перед креслом и быстро направился к той стороне дома, откуда открывался вид на высокогорное пастбище — казалось, звук пришёл оттуда. К тому времени, как он добрался до окна кабинета, шум смолк. В редеющем сумеречном свете ничего необычного не бросалось в глаза. Он тихо распахнул створку и вслушался.

Слышалось только далёкое карканье ворон. Затем стихло и оно.

Понимая, что, возможно, реагирует чрезмерно остро, он всё же прошёл в спальню, где оставил свою «Беретту» в кобуре на лодыжке. Присев на край кровати, чтобы пристегнуть её, он заметил то, что прежде ускользнуло от внимания, — записку, прижатую будильником на тумбочке. Она была от Мэдлен.

«Привет, милый. Я решила переночевать в гостинице. Заехала домой взять кое-что на ночь и чистую одежду на завтра. Утром из Уайт-Ривер сразу поеду на работу. Люблю тебя».

Он отметил про себя: позвонить ей позднее вечером. Затем вышел из спальни и обошёл окна первого этажа, вглядываясь в поля и лес по периметру. Повторил обход. Не заметив ничего примечательного, вернулся в кресло у камина и снова взялся за компьютер.

Карлтон Флинн как раз произносил заключительное слово — прямо в камеру и миллионам своих преданных зрителей:

— ...каждому из вас стоит обдумать идеи, прозвучавшие сегодня из уст доктора Мейнарда Биггса, и сопоставить их с позицией Делла Бекерта. На мой взгляд, всё сводится к одному-единственному вопросу: продолжим ли мы вновь и вновь проявлять то уважение, которое, по утверждению Биггса, решит все наши беды, или же мы подведём черту и скажем громко и ясно: «Хватит!» Сколько раз надо подставлять другую щёку, прежде чем признать, что это не работает? Моё личное убеждение — и это всего лишь моё мнение, друзья, — таково: мир — это улица с двусторонним движением. Я — Карлтон Флинн, и так вижу это я. Вернусь после этих важных сообщений.

Когда Гурни закрыл страницу RAM-TV, зазвонил телефон. Звонил Торрес.

— Гурни слушает.

— Вы спрашивали, как попасть в «Оружейный клуб»? И как опознать хижину Бекерта?

— Правильно.

— Самый прямой путь идёт из Клэпп-Холлоу, куда вы доберётесь по окружному шоссе номер двадцать, его ещё зовут Тиллис-роуд. Примерно в трёх милях от Клэпп-Холлоу будет мост через ручей, а сразу за ним — две тропы, прямо одна напротив другой. Та, что справа, уходит к старым каменоломням. Та, что слева, ведёт в заповедник «Оружейный клуб». Я только что отправил вам на почту спутниковую карту с нанесённым маршрутом и GPS-координатами хижины.

— Как думаешь, мой «Аутбек» пройдёт по этим тропам?

— Зависит от грязи. И от того, не навалило ли поваленных деревьев.

— Вы сказали, одна тропа ведёт к старым карьерам — это тот район, где скрываются Горты?

— Да. Но там не только старые каменоломни. Есть пещеры и заброшенные шахтные штреки, которых нет ни на одной карте. Дикая местность. Глухой лес, колючие заросли и никаких дорог. Горты родились и выросли в этих горах. Они могли бы прятаться там бесконечно.

— Любопытная ситуация.

Заканчивая разговор, Гурни услышал, как на ноутбук пришло письмо. Это была та самая спутниковая карта маршрута, о которой упомянул Торрес. Он развернул экран, чтобы рассмотреть её повнимательнее, и тут телефон зазвонил снова.

На линии был Кори Пэйн — голос резкий от возбуждения.

— Вы смотрели это?

— Смотрел.

— Что думаете?

— Биггс производит впечатление порядочного человека. Порядочнее большинства политиков.

— Он понимает суть. Единственный, кто понимает.

— Проблема неуважения?

— «Неуважение» — другое слово для «принижения». Буквального принижения чёрного человеком белым. Принижения беспомощных сильными мира сего. Принижения слабых теми, кто одержим контролем и хочет, чтобы всё было по-ихнему. Они втаптывают свои жертвы в землю, лицом в грязь. Часто эти побои, это нескончаемое унижение рождают ярость. Одержимые контролем зовут эту ярость крахом цивилизации. Знаете, что это на самом деле?

— Скажи.

— Это естественная реакция человека на невыносимое унижение. Удар по сердцу, по душе. Неуважение, которое делает меня хуже тебя. Прежде чем нацисты истребляли евреев, они делали их менее равными, менее гражданами, менее людьми. Видишь ужас этих слов? Ужас в том, что один человек становится хуже другого?

— Этим занимается твой отец?

Голос Пэйна зазвенел сарказмом:

— Вы бывали с ним в одной комнате? Наблюдали его? Слушали, о чём он говорит? Видели его по телевизору на взаимных любезностях с этим бандитом Флинном? Слышали, как он назвал собственного сына убийцей? Как думаете, что он за человек?

— Слишком непростой вопрос, чтобы отвечать на ходу.

— Упростим. Он хороший человек или плохой?

— Это вовсе не простая дихотомия. Но у меня есть простой вопрос к тебе — о хижине, где ты помогал ему с патронами.

— И что с ней?

— Она заперта?

— Да. Но внутрь попасть можно, если знать, где лежит запасной ключ, — в голосе любопытство чуть разбавило кислоту. — Думаете, там есть что-то, что даст вам ответ?

— Возможно. Где ключ?

— Понадобится приложение «Компас» на телефоне. Встаньте у северо-восточного угла его хижины. Идите прямо на восток, футов тридцать-сорок, пока не наткнётесь в траве на небольшой квадратный осколок голубого камня. Ключ под ним. По крайней мере, так было в тот день, когда он меня туда позвал.

— Не знаешь, кто-то из членов клуба пользуется домиком в это время года?

— Им пользуются только в сезон охоты. Вы понимаете, что ищете?

— Пойму, когда увижу.

— Будьте осторожнее. Если он решит, что вы для него опасны, он прикажет Терлоку вас убрать. А потом свалит вину на кого-нибудь. Возможно — на меня.