Слова хлестнули, больно, по-настоящему глубоко рассекли — тут уж никакие шрамы не защитят. А ведь Рина надеялась объяснить Тао то, что знала сама: про взгляд, про то, что Илью, возможно, подставили… Теперь же она поняла: это бесполезно. У Тао есть своя правда о случившемся, от которой он так просто не откажется. Причем эта правда куда более страшная, чем кое-как построенные убеждения остальных.

Больше Рина не говорила с ним о личном, месяцами не слышала голос Тао, и ее все устраивало.

— Не злись на него, — как-то попросил Илья. — Помнишь, что тебе психологи говорили? Винить кого-то проще, чем принять бессмысленность смерти.

— Я на него не злюсь, а твоя смерть не была бессмысленной. Я это докажу!

— Я бы попытался тебя отговорить, но… — Илья обвел широким жестом иллюминаторы, за которыми распахнулась бескрайняя черная пасть космоса. — Прыгать за борт уже поздновато.

Четвертой в основном экипаже стала Кейт Ме́ссер — молодая американка, только-только окончившая курсы повышения квалификации и получившая право на космические полеты. Для нее «Европа-4» стала первой долгосрочной миссией, она не знала никого в погибшем экипаже, да и слухами насчет Ильи не интересовалась. Конечно, на этапе подготовки ей услужливо все сообщили. Но поладить с ней оказалось чуть проще, чем с остальными. Пожалуй, они бы даже стали подругами, если бы Рине это было нужно.

Однако Рине требовалось кое-что другое, и она умела настаивать на своем. Пусть и не сразу, но Кейт все-таки рассказала, что было в том самом медицинском отчете, который перечеркнул репутацию Ильи.

— Ты должна понимать, что это был не весь отчет, — предупредила врач. — Полные отчеты по всем аспектам миссии должны были вернуться на борт вместе с экипажем. Но из-за взрыва мы в итоге получили только резервные копии, сильно сокращенные.

— Я это знаю.

— Ну вот… Доктор Кайда, работавшая с твоим мужем, не ставила ему никакой диагноз, права такого не имела. Она просто обнаружила у него симптомы, достаточные для отстранения от активного участия в миссии и принудительной изоляции.

— Например?

— Где-то за полгода до… финала она заметила, что Илья говорит сам с собой. И не отстраненно рассуждает о чем-то, а как будто… Ведет диалог. Он говорил, спрашивал, отвечал, потом прислушивался.

— О чем именно он говорил?

— Возможно, она и слышала, но в сокращенном отчете это не указала. Также она отметила, что Илья стал замкнутым, с людьми он теперь как раз общался меньше. Брал сверхурочные часы работы с дроном, отдыхал мало, отказался от объяснительной беседы с психологом. За месяц до смерти она отметила у него острое психоэмоциональное возбуждение.

— А депрессия, подавленность?

— Нет, такого не было.

Рина понимала, что с точки зрения психолога это и правда были тревожные симптомы — по инструкции при таких нужно изолировать человека, все верно. Но это какого-то неведомого человека, безличную фигурку из учебника. А тут речь шла об Илье, и Рина догадывалась, что могло с ним происходить.

Если уж он изменял своему непробиваемому спокойствию и выглядел возбужденным, это обычно означало, что он увлечен чем-то по-настоящему значимым. Илья был не просто исполнителем, он был ученым, и для него миссия на Европе стала работой мечты. Он отправился туда за открытиями, и он явно что-то нашел — такое, чего даже не ожидал. Почему он не отразил это в отчетах? Может, и отразил, но не в краткой версии, а в полной, он надеялся вернуться, потому что на самом деле никакое массовое убийство не планировал!

Его странные беседы с самим собой Рина тоже могла объяснить.

— Незадолго до миссии произошел несчастный случай. Сбой контрольного оборудования для дронов… Ты же знаешь, что для управления такими сложными роботами мы полностью погружаемся в капсулу?

— Знаю, конечно, — сдержанно улыбнулась Кейт. — Мне полагается следить за вашими показателями, пока вы там.

— Ну вот… А кто-то не уследил, Илья получил серьезную травму, по сути, лишился барабанных перепонок… Он оглох. К счастью, это лечится, ему должны были полностью восстановить ткани, но доктор сказал, что полет им навредит, слишком большая нагрузка. Тогда Илье решили установить имплантируемый слуховой аппарат на время миссии, а операцию провести, когда он вернется.

Врач бросила на нее укоризненный взгляд:

— Ты думаешь, я такое упустила? Вполне нормально, когда человек привыкает к аппарату месяц, ну, может, два. Илья прошел этот этап еще во время полета. У него все было нормально, а проблемы начались к концу миссии. Послушай, я не верю, что он действительно взорвал модуль, если быть совсем уж откровенной. Я изучила его характеристики до миссии — они идеальны. Вряд ли он дошел до предела так быстро и внезапно, но… С тем, что у него было серьезное психическое расстройство, я согласна. Это не отменяет того факта, что я сожалею о его смерти.

Рина просто кивнула, продолжать этот разговор она не собиралась. Ей в очередной раз напомнили, что спорить бесполезно. У нее своя миссия — та, которую выполняют только в одиночестве.

Она думала, что в таком состоянии ее уже невозможно чем-то впечатлить, но существует величие, которое нельзя не отметить, то, что отзывается внутри даже онемевшей души. Для Рины таким потрясением стал Юпитер.

Конечно же, они увидели его издалека. Намного раньше, чем Европу, она просто терялась на фоне гиганта, который ей покровительствовал. Люди получили неплохое представление об этой планете по трехмерным изображениям, и все же реальность не шла ни в какое сравнение с робкими потугами компьютера ее имитировать.

Юпитер не заслонял собой космос, он был космосом. Он был одновременно смертью, потому что никакая жизнь не прижилась бы в таком аду, и постоянным движением, столь необходимым для жизни. Его вечные грозы могли уничтожить что угодно, однако издалека они оставались поразительно прекрасными, совершенное переплетение цвета и света. Когда Рина была маленькой и впервые увидела модель Солнечной системы, ей почему-то показалось, что Юпитер должен быть гладким, как мраморный шарик… Тогда она и не догадывалась, что увидит его своими глазами.

Гладким он точно не был. Всю его видимую людям поверхность составляли непрекращающиеся бури, многие из которых были больше иных планет. Из-за этого казалось, что он создан провалами и горами, кратерами закручивающихся воронок, кривыми линиями вихрей. Рина понимала, что настоящий Юпитер она не разглядит никогда, потому что для этого нужно подлететь максимально близко… слишком близко для жизни. Но в момент, когда космический колосс закрыл собой даже бесконечность, ей вдруг показалось, что он — живое существо, которое наблюдает, ждет, убивает одних и милует других…

Европу он любил и ненавидел одновременно. Она, такая крохотная рядом с ним, насыщалась его энергией — и она же была покрыта полосами шрамов от его притяжения. Такая невзрачная на фоне рокочущего штормами титана, очевидно безжизненная, она таила в себе океан, превосходивший все океаны Земли, и за это тоже должна была благодарить Юпитер.

Теперь же Европа получила и первых мертвецов… Тела все еще оставались там, забрать их пока не было возможности, и Рина сомневалась, что такое вообще смогут осуществить — слишком дорого и сложно. Она знала, что семьи других погибших уже подали не одно прошение, их не устраивало то, что у любимых не будет даже могилы… Рина о таком пока не думала, потому что прямо сейчас она была еще не уверена, что не останется со своим мужем навсегда.

* * *

Рина сделала второй в своей жизни первый шаг — который был куда важнее предыдущего. Тот она вообще не помнила, а этот стал достижением, о котором она и мечтать не могла. Раньше она гордилась бы этим, теперь гордости не было, но не было и безразличия, слишком уж грандиозным оказалось ее личное путешествие на Европу.

Прибыли они еще вчера — все эти «вчера», «сегодня» и «завтра» неизменно измерялись по земному времени для удобства, правила Европы никто принимать не собирался. Полет на челноке с корабля, теперь дожидающегося их на орбите, прошел нормально. Иллюминаторов на транспорте не было в целях безопасности, так что для Рины то путешествие стало всего лишь тряской, жаром и духотой.

Они приземлились на заранее выбранной территории. На Европе с таким нужно аккуратно, для успешного выполнения работ им требовался участок, где лед одновременно достаточно тонкий для лунки и достаточно толстый, чтобы удержать челнок и модули. Оборудование установили до них, автоматически: собрали большой жилой модуль, внешне напоминавший арктическую станцию образца прошлого века, и три малых рабочих модуля — крошечные постройки-купола, в которых предстояло работать операторам. Работать там, где живет весь экипаж, запрещали правила безопасности: все понимали, что капсула может и взорваться, и расплавить лед. Шансы один на миллион, конечно, но в космосе и это значимая ставка. Поэтому в рабочие модули Рине и Тао предстояло добираться самостоятельно, да и то не сразу.

Изначально же челнок доставил их предельно близко к жилому модулю, внутрь они попали по временному защитному коридору. Рина прекрасно знала, что это новая база. Им полагалось другое оборудование, даже если бы «Европа-3» не завершилась катастрофой… Поэтому находиться здесь было не сложно, однако мысли все равно летели туда, где чернел теперь обгоревший остов предыдущего жилого модуля, точной копии этого.

— Не отвлекайся, — посоветовал Илья. — Они снова пялятся на тебя с подозрением.

Во время путешествия ее оставили в покое, смирились с мыслью, что она ничего не натворит, потому что не сможет. Но на Европе правила другие, угроза возрастает… Они будто сговорились: как минимум один человек не сводит с Рины глаз. Раздражение пробивалось даже через внутренние шрамы, но она заставила себя терпеть. Когда становилось совсем тоскливо, она просто смотрела на Илью, и силы возвращались. И почему психологи считают, что мгновенно отпустить того, кто не вернется, — это обязательно благо?

Она должна была оставаться безупречной, и с этим Рина справилась. Она позволила Кейт осмотреть себя, прошла проверку на компьютере. Она даже согласилась на личную беседу с Грегором, хотя по протоколу такого не полагалось, и целый час терпела его бессмысленные намеки на то, что она при первом же выходе сорвет с себя шлем, чтобы перед смертью поцеловать землю, забравшую у нее любимого мужа.

— Здесь нет земли, — бесстрастно напомнила Рина. — Да и целоваться меня не тянет.

Ее не отстранили, потому что не могли, права не имели: даже Грегор должен был обосновать каждое свое решение. Прощаться с карьерой ему не хотелось, и на следующий день он одобрил задание.

Так Рина и оказалась на поверхности Европы… Безжалостного спутника, отнявшего у нее самое дорогое — и даже не виноватого в этом. Перед Риной раскинулась бескрайняя скалистая равнина, покрытое острыми тонкими зубьями пространство от одного горизонта до другого, а сверху — черный космос, полыхающий Юпитер, и звезды, так много звезд…

На миг зрелище заворожило Рину, заставило забыть обо всем на свете — начиная с себя самой. Но потеряться в пустоте не получилось, о реальности ей напомнил раздраженный голос Грегора:

— Какие-то проблемы, Ре́мизова?

— Адаптируюсь к новому окружению, — отозвалась Рина.

Двигаться и правда было тяжело, поэтому она могла позволить себе паузу. Но теперь нужно идти: шаг за шагом, медленно, от одного робкого огонька цивилизации к другому. Это оказалось куда сложнее, чем она представляла, и даже тренажеры корабля не могли подготовить ее к навалившемуся со всех сторон давлению. Но тренировки помогали, тело выдерживало, только это и имело значение.

Рина прекрасно знала, что под ней не камни, камней на Европе вообще нет, вся поверхность состоит из прочнейшего слоя льда. Но оказалось, что знать и верить — это не одно и то же. Космический лед был совсем не похож на земной: ни белого света тут, ни голубого, ни ярких искр и воздушности… Куда ни глянь — только шершавая серая масса с красно-бурыми разводами. С орбиты еще можно было наблюдать полосы трещин, рассекающих Европу. Но разглядеть их с поверхности нереально, слишком уж они велики… Собственно, внутри одной из таких трещин и проводилась миссия.

Рина видела, что Тао, в отличие от нее, не задерживался, он сразу зашагал от жилого модуля к рабочему. Какой же он все-таки маленький… Высокий, плечистый, намного крупнее Рины — и все равно такой маленький на фоне громады Юпитера, нависавшей над всеми. Земля благородно защищает своих детей от истинного величия космоса, не позволяет давить на них. Европе это не нужно, зачем ей беречь незваных гостей?

Бесконечность и правда давила… Не настолько, чтобы свести с ума, но достаточно, чтобы породить в душе тревогу. Рина ускорилась, насколько это возможно, заставила себя двигаться быстрее и, лишь оказавшись в рабочем модуле, вздохнула с облегчением.

Здесь все было просто: миновать первый шлюз, пройти очистку, снять скафандр. Оставить его в буферной зоне, перейти на следующий уровень, в крохотную комнатку, где дожидается капсула.

Из курса истории Рина знала, что первыми дронами люди управляли с помощью пультов. Капсула, по сути, была наследием этих пультов — достаточно совершенным, чтобы исследовать космос. Погружение в нее позволяло полностью отстраниться от внешнего мира, сосредоточиться на машине, как будто слиться с ней. Когда Рина была внутри, она видела только то, что снимали камеры, слышала все звуки, улавливаемые микрофонами. Иногда ей даже казалось, что она чувствует то же, что и дрон, но это, конечно, было игрой воображения — дрон не чувствовал ничего, это уже человеческий разум рвался раскрасить все привычными красками.

Погрузиться в капсулу оказалось неожиданно приятно — Рина будто возвращала себе хотя бы видимость контроля после величия космоса, на фоне которого она терялась, становилась не песчинкой даже, а… ничем. На ледяных равнинах Европы она была способна только выжить, да и то с трудом, здесь она могла действовать.